Правительницы

Сладкий, тонкий, словно ниточка весны, аромат был вплетен в ветерок, ласкающий природу с любовью. Источник этого благоухания стоял вдоль дорожек, покачивая бутонами роз, которые были настоящим чудом этих мест. Каждая из них несла на своих лепестках одновременно все цвета радуги — от глубокого индиго до солнечного лимонного. Они переливались под лучами солнца, словно драгоценные камни, создавая вокруг идущих вибрирующее марево из красок. По дорожкам уверенным шагом шли две женщины. Их внешнее сходство бросалось в глаза — обе невысокие, темноволосые и темноглазые, они выглядели почти как зеркальные отражения друг друга. Эта визуальная гармония на фоне радужного безумия роз создавала странное впечатление: казалось, сама природа пытается привести хаос цветов к какому-то общему знаменателю через их образы. Их походка была спокойной, но в ней чувствовалась сила. В этом моменте не было места тревоге или подозрениям — только шелест листвы, мягкий хруст гравия под ногами и бесконечные переливы радужных лепестков. Эти розы, в своем безумном многоцветье, словно подчеркивали простоту и естественность двух фигур, идущих мимо. Солнце играло в их темных волосах, выхватывая те же блики, что дрожали на цветах. Природа вокруг них не требовала защиты или анализа; она просто жила, дышала и благоухала, окружая этих женщин ореолом покоя и весенней нежности. Остановившись у пышного куста, старшая женщина глубоко вдохнула напоенный цветами воздух и произнесла: — Поверить не могу, что эти земли теперь наши! В ее голосе звучало не просто торжество, а глубокое, почти физическое облегчение, какое чувствует человек, наконец вернувшийся домой после долгой и изнурительной бури. Она смотрела на расстилающийся простор с законной гордостью владелицы. — Да... — вторая коснулась радужных лепестков, но ее жест был лишен нежности. Она недовольно поджала губы, и в ее глазах промелькнула тень брезгливости. — Но рядом с этими ядовитыми, пусть и невероятно красивыми цветами... Она не договорила. Ее пальцы замерли, едва касаясь шелковистой поверхности. Вторая женщина вдруг почувствовала, что за этой чрезмерной, кричащей красотой сада скрывается нечто инородное, что-то, что не поддается описанию словами, но заставляет сердце биться быстрее в тревожном ритме. Ее глаза внезапно распахнулись. Она резко повернула голову, глядя не на розы, а чуть в сторону — туда, где на небольшом отдалении от дорожки возвышалось старое, раскидистое дерево. Его мощные корни узловатыми венами уходили глубоко в землю, вздымая дерн и образуя причудливые изломы. — Там... — выдохнула она, и ее голос стал едва слышным. Внимание женщины привлек странный зазор между двумя массивными корнями. Там, в естественном углублении, которое надежно укрывала густая тень кроны и опавшая листва, виднелся ровный край плоского камня. Он выглядел слишком правильным для природного образования. Если бы не закатное солнце, чей луч на мгновение пробился сквозь листву и скользнул по серому граниту, этот тайник остался бы незамеченным еще на долгие годы. Она сделала нерешительный шаг в сторону дерева, чувствуя, как весеннее тепло сада вдруг сменяется прохладой, веющей от древней коры. — Смотри, — прошептала она, указывая на камень. — Под деревом. Кто-то очень старался, чтобы это не нашли те, кто любуется розами. Ее недовольство цветами обрело почву. В этом идеальном саду, среди радужного великолепия, скрывалась чья-то воля, запечатанная под корнями старого стража. Красота роз теперь казалась ей лишь яркой ширмой, призванной отвлечь внимание от того, что действительно имело значение. Кристина присела, стараясь не замарать платье. Это место под корнями старого дерева не было полноценным тайником — скорее, естественным углублением, которое кто-то наспех приспособил для хранения. Крышка, замаскированная под кусок коры и плоский камень, легко откинулась. Внутри лежали бумаги. Пожелтевшие, со следами сырости, они выглядели как старые раны, которые так и не зажили. Взяв верхнюю, Кристина повернула ее к свету. В глаза бросилась багровая, словно запекшаяся кровь, печать. — Это Рейнхольда? — Кристина нахмурилась. Она узнала герб Пиль, но сама бумага... на ней стоял штамп личной канцелярии Осмонта. — Хм... — Дженнефер подошла ближе, её глаза хищно сузились. — Видимо, кто-то из слуг Осмонта припрятал это здесь, когда замок брали штурмом. Не успели сжечь, решили спрятать в надежде вернуться. Нахмурившись, девушка принялась читать. Строки были датированы тем временем, когда Осмонт еще крепко держал Трайопию за горло. Это было донесение. Сухое, фактологическое, оно описывало действия Рейнхольда в те годы, когда он еще не был тем сияющим героем, вернувшим Эллаире трон. В тексте упоминались поставки провианта для армии Осмонта, подписи, печати... На бумаге Рейнхольд выглядел не как верный друг принцессы, а как расчетливый вассал тирана, который играл на обе стороны, выжидая, чья возьмет. Кристина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала Рейнхольда всю жизнь. Он всегда был для них «своим», соседом, опорой. Но эта бумага... в руках Д’Марио, который и так ищет повод избавиться от окружения Эллаиры, она станет смертным приговором для репутации графа. — Мама, если Д’Марио увидит это... — Кристина подняла глаза на Дженнефер. — Он сотрет Рейнхольда в порошок. Он только и ждет доказательства того, что друзья Эллаиры — предатели. Дженнефер молчала, глядя на пожелтевший лист. В её голове уже шел подсчет: что выгоднее? Сохранить верность старому знакомому, который может и не оценить их молчания, или преподнести этот «подарок» Д’Марио, окончательно влюбив его в их преданность и бдительность? Кристина снова посмотрела на подпись Рейнхольда. Рука, державшая бумагу, слегка дрогнула. Подставить того, с кем росла? Или использовать этот шанс, чтобы стать для Д’Марио незаменимой союзницей, открывшей ему глаза на «истинное лицо» его врагов? Кристина стояла неподвижно, и пожелтевший лист в её руках мелко дрожал. Она была здесь, в саду Треспии, окруженная цветами, которые должны были символизировать возрождение страны, но в её сердце всё ещё цвела горечь прошлого. Воспоминания вновь зашевелились, шаги Рейнхольда застучали по дорожке — казалось, будто сейчас она услышит его голос, его спокойный, уверенный тон графа Пиэль. Кристина прикрыла глаза, отгоняя видение. Боль и тоска прокатились по душе, отдаваясь тупой пульсацией в висках. Она качнула головой, пытаясь сбросить это наваждение. Это так странно — друг её детства жив, но... их теперь разделили мили. Еще не так давно Кристина опасалась свадьбы Рейнхольда с Эллаирой, ревновала его к трону и к королеве. А теперь... Горечь от понимания, что он все же женился на другой — на этой принцессе Ваноре — тяжелым грузом легла на ее сердце. Треспия праздновала мир, но для Кристины этот мир был с привкусом пепла. Если она и увидит его — то нескоро. Рейнхольд выбрал свой путь, свою жену и свою новую жизнь, оставив Кристину здесь, во дворце, где теперь хозяйничал человек совсем иного склада. Она снова посмотрела на документ в своих руках. Красная печать Осмонта на бумаге времен его правления выглядела зловеще. Компромат на Рейнхольда Пиэль... Тот, кого она знала с пеленок, вдруг предстал в ином свете. — Кристина? — Дженнефер внимательно следила за лицом дочери. — Что там такое, что заставило тебя побледнеть? Девушка медленно свернула пожелтевший лист, пряча текст от взгляда матери. Она чувствовала, как внутри нее борются два чувства: старая, преданная любовь к другу детства и новая, холодная решимость женщины, которая понимает, что в этом мире выживает тот, у кого в руках больше козырей. Рейнхольд теперь был далеко, и он был счастлив с другой. А этот пергамент... он мог стать либо его щитом, если она его уничтожит, либо мечом в руках Д’Марио, если она решит предать прошлое ради своего будущего. — Просто старые тени, мама, — ответила Кристина, и её голос прозвучал на удивление ровно. — Тени того времени, когда Осмонт еще решал, кому жить, а кому умирать. Понял тебя, убираю лишние выделения и курсив. Оставляю только чистый текст с упором на те самые «пластиковые» ощущения и внутреннюю тьму Д’Марио. В любом случае, нам надо пойти в дом. Сжимая бумаги так сильно, что края листов начали безжалостно врезаться в ладони, девушка не могла выкинуть из головы Рейнхольда. Разве не жестоко со стороны Эллаиры — поставить ее туда, где каждый скрип половицы, каждый блик на старинных портретах напоминал о нем? Любовь в ее груди была не крыльями, а тяжелым, ржавым якорем, который тянул на дно. Она будто раздирала ее на части. С одной стороны, лучше было бы покинуть поместье Пиэль и навсегда забыть его. С другой... ради мамы и него она должна позаботиться об этих землях, стать их безмолвным хранителем. В то же время в главном зале дворца воцарилась иная, ледяная атмосфера. Д Марио сидел во главе стола. Его фигура казалась высеченной из темного камня — монументальная и пугающе неподвижная. Темные глаза, в которых больше не было того ласкового тепла, что он когда-то дарил королеве, взирали на расстеленную перед ним карту местности. Советники окружили его, затаив дыхание и следя за тем, как его палец, сухой и сильный, медленно скользит по пергаменту, словно присваивая себе каждую пядь земли. — И еще здесь, — голос Д Марио был ровным, лишенным интонаций, но от этого еще более тяжелым. — Э-э, прошу прощения, Ваше Величество. Но зачем нам войска на ксаэльской границе? Война ведь уже закончилась, мир подписан... — один из старых советников Треспии нервно поправил воротник, не выдерживая этого давления. Взгляд Д Марио блеснул. В этом движении не было суеты. Он медленно поднял голову, и невзирая на то, что он смотрел на подчиненного снизу вверх — в нем ощущалось сокрушительное превосходство хищника. В его сознании на миг всплыл образ Эллаиры, ее уверенность в том, что все проблемы можно решить улыбкой и договорами. Это воспоминание отозвалось в нем тупой, ноющей болью. — Мир — это всего лишь передышка, которую Треспия больше не может себе позволить, — отчеканил он. Каждое слово падало, как удар молота. — Вы уже были не готовы однажды, и это привело к жертвам. Я не допущу, чтобы страна снова оказалась беспомощной, пока ваша королева тратит время на поиски призрачного единства в других землях. Он не просто отдавал приказ. Он выносил приговор ее идеалам.Перед его мысленным взором предстал образ Эллаиры. Но не той нежной девушки, что когда-то клялась ему в верности под сенью деревьев, а королевы — величественной, недосягаемой, вечно смотрящей куда-то мимо него, на горизонт своих великих дел. Она казалась ему ослепительным солнцем, которое согревает всех вокруг, но обжигает тех, кто стоит к нему слишком близко. Д Марио почувствовал, как внутри закипает горькая, тягучая ярость. Она оставила его здесь, в этом дворце, словно надоевшее украшение, которое надевают лишь по праздникам. Ей казалось, что его любви достаточно, чтобы он терпеливо ждал ее возвращения, смирившись с ролью тени. Он вспомнил ее прощальный взгляд — полный решимости и того самого «миссионерского» блеска. Она уехала спасать мир, даже не заметив, как в этот момент рушится его собственный мир. Как воин в нем протестует против бездействия, как мужчина в нем задыхается от ее снисходительной доброты. Палец Д Марио на карте сильнее придавил ксаэльскую границу, едва не прорывая плотный пергамент. В этом жесте было все его бессилие, превращенное в сталь. — Пока она верит в людское благородство, — тихо, почти шепотом произнес он, и этот звук заставил советников вздрогнуть, — я буду верить в силу клинка. И если она не хочет видеть реальность, я заставлю эту реальность подчиниться мне. Он представил ее лицо, когда она вернется и увидит вместо своей цветущей Треспии военный лагерь. На мгновение ему стало страшно, но это чувство быстро сменилось холодным удовлетворением. Теперь он не будет «вторым». Теперь условия будет диктовать он.