Как черная душа полюбила кроваво-красную

Дверная щеколда медленно повернулась, издав противный, протяжный скрип. Дверь отворилась, впуская в квартиру утреннего гостя. Лоер машинально пробежал взглядом по открывшемуся пространству, явно выискивая силуэт хозяина. Как обычно, Шоена не было видно — он редко покидал свою комнату, о чем свидетельствовала закрытая дверь. Тяжело вздохнув, Лоер прошел в квартиру, занеся за собой небольшой пакет с продуктами. Поставив его на стол, парень тут же направился к холодильнику, словно проверяя, есть ли там хоть что-то. Его взгляд сразу упал на испорченные продукты, к которым хозяин, судя по всему, даже не притронулся. Шоен в последнее время совсем перестал есть, и это не давало Лоеру покоя. Нахмурившись, он решительно направился в комнату хозяина квартиры. Дверь поддалась с тихим скрипом, открывая взору Лоера кромешную тьму — окна были плотно занавешены. Не раздумывая, юноша двинулся к ближайшему окну и одним резким движением отдернул шторы. Яркий солнечный луч хлынул в комнату, осветив худощавую фигуру Шоена, застывшую в углу. Тот даже, зашипел и поморщился от внезапного света, словно дикое животное, от вторжения в свое темное убежище. — Ты совсем дебил? — вдруг громко вскрикнул Лоер поворачиваясь к парню. Ответа не последовало, и юноша тут же двинулся к фигуре сидевшей в дальнем углу. — Ты помрёшь такими темпами! — Отвали! — Что значит отвали? — раздраженно гаркнул Лоер. Вот только слушать его возгласы Шоен не желал. Медленно встав с пола, парень как тень двинулся на кухню, в упор не замечая юношу. — Шоен! Шоен, измотанный очередной бессонной ночью, вышел из комнаты и, не глядя, направился к раковине. Прохладная вода в стакане едва помогла — всего два глотка, и он невольно поморщился, чувствуя, как тело отказывается приходить в себя. Следом за ним появился Лоер, его взгляд, полный явного негодования и раздражения, скользнул по спине Шоена, а затем остановился на холодильнике, где теперь зияла картина испорченных продуктов. — Почему не ешь? — Не хочу! — ответил Шоен, даже не обернувшись. — Ты когда ел в последний раз? Угробишь же себя! — рыкнул Лоер двинувшись к парню. Он резко дернул Шоена к себе, едва не свалив его на столешницу. Стакан выскользнул из руки и с оглушительным треском разлетелся на осколки, эхом повиснув в воздухе. Наступила звенящая тишина, и взгляд Шоена невольно застыл на крошечных осколках, так же, как и Лоер, замерший перед ним. На секунду парень даже прикусил губу, отступая на шаг. — Прости, я… — Лоер замялся, вот только так называемый собеседник никак не отреагировал на его слова. Он будто загипнотизированный смотрел на стекло, что всё ещё хранило капли воды. Тусклые солнечные лучи осветив края, на мгновение вернули Шоена совсем в другое пространство, вызывая в его сознании трагичную и ту самую картину. Картину, которая преследовала его ночами, вырывая из объятий сна и заставляя вновь и вновь переживать тот ужас. Он видел её в мельчайших деталях: треснувшее от удара стекло, разлетающиеся осколки, крик, застывший на губах, и глаза, полные невыносимой боли. И каждый раз, когда звон осколков касался его слуха, будто оживал призрак прошлого, напоминая о том, что нельзя забыть, нельзя простить. Шоен сжал кулаки, пытаясь отогнать наваждение, но оно было сильнее. Оно было частью его, как шрам на сердце, который никогда не затянется. — Шоен?! — Зачем ты пришёл? Я же сказал не приходить больше, — приглушенным шепотом заговорил тот. — Сам же знаешь что… — Хватит, выполнять его поручения, — мгновенно ошарашил парень. Лишь на мгновение но лицо Лоера изменилось, будто тот услышал нечто ужасное. Парень расширенными глазами уставился на Шоена, и лишь после виновато опустил их сжав кулаки. — Просто уходи, оставь меня, — попросил Шоен отпрянув от стола. Словно сломанная марионетка, парень поплелся в комнату. Дверь за ним закрылась тихо, но этот звук эхом отозвался в тишине коридора. Лоер не двинулся с места. Он стоял, как вкопанный, окаменевший, а пальцы по-прежнему судорожно сжимали кулаки. Слова Шоена, как ледяные осколки, вонзились в него, оставив после себя не кровоточащую рану, а лишь неприятную, ноющую боль. Не смертельно, но достаточно, чтобы надолго оставить горький привкус во рту. Лоер не мог отрицать очевидного: он действительно выполнял приказ старшего брата, Шоена. Это была не просто просьба, а прямое указание: «Следи, чтобы он не сдох». Лоер старался изо всех сил: приносил еду, пытался быть рядом, искал способы помочь Шоену справиться с полученной травмой. Но его усилия были почти бесполезны. Шоен не подпускал его, не подпускал никого, будито воздвиг вокруг себя невидимую стену из боли и отчаяния. Лоер видел, как тот угасает день за днем, как тень страдания ложится на его лицо, как потухает искра жизни в его глазах. И это бессилие разрывало Лоера изнутри. Он чувствовал себя бесполезным, просто наблюдатель, обреченный смотреть на гибель близкого человека. Близкого ли? Он пробовал говорить с Шоеном, пытался достучаться до него, напомнить о прошлом, о моментах, когда они были друзьями. Но Шоен молчал, смотрел сквозь него, словно Лоер был призраком, не имеющим никакого значения. Иногда, в редкие моменты просветления, в его глазах мелькала искра узнавания, но она тут же гасла, уступая место пустоте и отчаянию. Лёжа на кровати, Шоен бездумно уставился в потолок, погружённый в свои мысли. Внезапно раздался звук закрывающейся двери ознаменовавший уход Лоера. Парень даже вздохнул с облегчением, ощущая, как напряжение уходит в след за незваным гостем. В этот момент ему не хотелось видеть никого, и он даже не думал о том, чтобы поднять трубку, пока не прозвучал настойчивый звонок телефона. Шоен устало взглянул на экран мобильного, понимая, что не хочет отвечать. Звонок продолжал звучать, и, наконец, он, с явным нежеланием, сел и потянулся к устройству. С неким безразличием Шоен посмотрел на знакомое, но давно забытое имя, высветившееся на дисплее. Игнорировать звонок не представлялось возможным — этот человек из тех, кто, если не дозвонится, обязательно появится на пороге. Шоен прекрасно это понимал, и, хоть ему и не хотелось, он всё же нажал кнопку ответа. — Нарель! — почти сразу позвал парень, опуская приветствие. — Привет Шоен, как дела? Что нового? Я вот в город вернулся! — заговорил бодрый веселый голос, звонко раздавшийся в телефонной трубке. — Ты приехал? — Да и уже двигаюсь к тебе, встретишь старого друга? Я пиво возьму, посидим… — Нет! — резкий, обрывающий звук голоса Шоена заставил болтуна осесть. На той стороне повисла тишина, густая и напряженная, как воздух перед грозой. Затем, после долгой паузы, вновь раздался голос, но уже совсем другой — приглушенный, с нотками тревоги. — Что произошло? — спросил тот, будто замирая в ожидании. Шоен же не спешил. Как объяснить человеку, который отсутствовал почти шесть лет, что произошло? Как донести до него правду, когда сам он едва мог её осмыслить? Но молчать было нельзя. Нарель знал их семью, даже был частью её, и имел право знать правду. — Родители! — Что случилось? — так же напряженно спросил тот. — Они… погибли! — слова Шоена вырвались с трудом, словно он выталкивал их из себя с неимоверным усилием. Телефон в его руке сжался до боли, пальцы побелели. Наступила гнетущая тишина, нарушаемая лишь неразборчивым гулом голосов с той стороны трубки, как далекий, полузабытый фон, который теперь казался невыносимо громким. — А Хайрон? — неспешно, вытягивая слова из глубины, спросил Нарель. Шоен замер, будто пойманный врасплох. Тишина повисла между ними, густая и неловкая, пока Нарель терпеливо ждал ответа, вслушиваясь в каждый шорох на той стороне провода. — Я ему больше не брат, — признался Шоен, тем самым обозначив конец диалога. Прервав телефонный звонок, парень выронил телефон на пол, будто пальцы налились цинком. Тяжесть в груди стала почти осязаемой, будто вместе с последним словом он выпустил из себя что-то важное, что-то, что связывало его с прошлым. Верно теперь между ним и Хайроном лежала не просто пропасть, а стена, возведенная им самим, стена из несказанных обид и окончательных решений. Он смотрел на упавший телефон, на его темный экран, отражающий лишь тусклый свет комнаты, и чувствовал, как реальность вокруг него сжимается, оставляя лишь одно, горькое осознание: «У него не осталось никого». — Хватит! — выдавил Шоен, медленно поднявшись с кровати. Не спеша, парень направился к двери комнаты, а затем и в ванную, где его ждало недоделанное дело. Лезвие бритвы нашлось без труда — оно лежало там же, где Шоен оставил его в прошлый раз. Взяв его в руку, парень снова разглядел его тонкие, бумагоподобные стороны. Острота, скрытая в этой хрупкости, всегда вызывала у него странное смешанное чувство — предвкушение и легкую тревогу. Он знал, что это не просто инструмент для ухода за собой, а нечто большее, ключ к той грани, где реальность становится податливой, а собственные мысли — единственными проводниками. Легкое прикосновение пальца к холодному металлу, и в голове уже начали выстраиваться образы, сплетаться нити будущих событий. Он чувствовал, как мир вокруг начинает замедляться, уступая место внутреннему процессу, который вот-вот должен был начаться. Шоен решил, что на этот раз он не будет отступать. Бессонные ночи, вызванные потерей родителей и сестры, измотали его до предела. Постоянные визиты Лоера, приходящего по приказу брата, который от него отказался, тоже не добавляли спокойствия. А теперь еще и Нарель объявился, явно не собираясь оставлять его в покое. Как же они все его достали! Сил больше не было. Шоен опустился на пол, прислонившись к холодному кафелю рядом с раковиной. Его взгляд упал на тонкую кисть собственной руки. Медленно, почти не задумываясь, он поднес лезвие бритвы, прижимая его к коже. Он уже резался бумагой раньше, и, наверное, это будет похоже — неприятно, но терпеть больше не было никаких сил. Парень закрыл глаза, ожидая жгучей боли, но вместо нее почувствовал лишь легкое, почти невесомое прикосновение. Открыв веки, Шоен увидел тонкую алую нить, медленно проступающую на бледной коже. Это было не то, чего он ожидал. Не было ни облегчения, ни катарсиса, лишь странное, отстраненное наблюдение за собственным телом. Он провел пальцем по порезу, ощущая влажное тепло. Это было реально. Это было здесь. Но почему-то не трогало его так, как он думал. Мысли, которые еще секунду назад роились в голове, словно стая испуганных птиц, теперь затихли. Лоер, Нарель, брат — все они казались далекими, неважными. Осталось только это ощущение — легкое покалывание, влага на пальцах, тишина в голове. Шоен провел лезвием еще раз, чуть глубже, и на этот раз почувствовал более ощутимый укол. Но даже это не вызвало той бури эмоций, которую парень предвкушал. Это было просто… действие. Действие, которое он совершил, потому что больше не знал, что делать. Шоен посмотрел на свои руки, на тонкие вены, проступающие под кожей, на бледные пальцы, испачканные кровью. Впервые за долгое время он ощутил себя здесь, в этом самом моменте. Не в тумане прошлого, не в тревожном ожидании будущего, а именно сейчас. И это было пугающе. Пугающе, потому что эта ясность не приносила никакого облегчения. Парень жаждал боли, той, что могла бы заглушить все остальные, но вместо этого ощущал лишь эту тихую, отстраненную реальность. В третий раз Шоен провел лезвием по коже, настойчивее, глубже, отчаянно пытаясь почувствовать хоть что-то. Но даже эта попытка, эта отчаянная попытка вызвать физическую реакцию, казалась ему приглушенной, словно происходила с кем-то другим. Кровь, густая и теплая, медленно стекала по его руке, оставляя влажные следы на бледной коже. Он наблюдал за ней с каким-то странным, отстраненным любопытством, как будто это была не его кровь, а какая-то чужая жидкость, исследуемая им в лабораторных условиях. Эта тишина внутри него была хуже любой боли. Боль была знакома, она была предсказуема, она была доказательством того, что он жив, что он чувствует. А эта тишина… она была абсолютной, всепоглощающей, она стирала границы между ним и миром, между реальностью и забвением. Он чувствовал себя призраком, наблюдающим за собственной жизнью со стороны, неспособным вмешаться, неспособным почувствовать. Шоен сжал кулак, пытаясь почувствовать напряжение мышц, но даже это ощущение было слабым, едва уловимым. Парень хотел кричать, но из горла не вырывалось ни звука. Он хотел плакать, но слезы не текли. Он был заперт в этой безмолвной, безчувственной клетке, и единственным, что напоминало ему о его существовании, были тонкие красные линии на его руках и тихий стук собственного сердца, который тот едва слышал. Шоен снова поднял лезвие, но на этот раз его рука дрогнула. Страх, холодный и липкий, начал просачиваться сквозь эту отстраненность. Страх не перед болью, а перед тем, что даже эта боль не сможет его спасти. — Пожалуйста! — вырвалось из его сдавленного горла, но сил на ещё одну попытку уже не было. Лезвие беззвучно скользнуло с пальцев и упало на пол. Три полосы на тонком запястье — каждая из них была попыткой, но ни одна не принесла ни облегчения, ни тишины, ни того покоя, которого он так ждал. — Пожалуйста… хватит уже, — прошептал Шоен, прижимая колено к груди. Он уткнулся в него лицом, застыв на полу. Рубиновые струйки, растекшиеся по кафелю, очерчивая контур его руки, не вызывали никакой реакции. Даже легкое покалывание от свежих порезов казалось почти неощутимым. Шоен закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от этого холодного, безразличного пола, от запаха крови, который, казалось, пропитал воздух. Но образы всё равно проникали сквозь веки: лица, которые парень не мог забыть, слова, которые он не мог простить, ошибки, которые он не мог исправить. Они кружились в голове, как стая хищных птиц, терзая его изнутри. Терзая его душу, от которой остались последние клочки.

***

Летний день окутал Шоена мягким теплом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ресницы, казались навязчивыми, но он не спешил их прогонять. Вокруг царила атмосфера безмятежности: приглушенные голоса, растворяющиеся в воздухе, сливались в единую мелодию, а в воздухе витал едва уловимый аромат чего-то родного и приятного. Он не знал, где находится, но это и не имело значения. Перед ним уже разворачивалась, до боли знакомая картина. Вот сестра, её звонкий смех доносился откуда-то неподалеку, как птичья трель. Отец, склонившийся над деревянным столом, занят каким-то делом. А мать, суетясь, готовится к пикнику. Их лица, как всегда в этих снах, были лишь нечеткими силуэтами, которые Шоен уже давно перестал пытаться разглядеть. Но этот сон отличался от предыдущих. Что-то неуловимое, но важное, заставило его сердце замереть. Вдалеке, на горизонте, появилась высокая, до боли знакомая фигура. Она не двигалась ни к нему, ни к его родным, просто стояла там, как страж, наблюдая за всем происходящим. — Брат! — вырвалось у Шоена, и, казалось, сам воздух откликнулся на этот зов, и фигура обернулась. Медленно, словно в замедленной съемке, та двинулась навстречу. Эта неторопливая, размеренная походка была Шоену так знакома, привычна до боли. Одна рука, как всегда, покоилась в кармане брюк. Чем ближе тот подходил, тем яснее Шоен видел очертания его фигуры, но лицо оставалось скрыто, окутанное какой-то неведомой дымкой. Он хотел крикнуть снова, но слова застряли в горле. Оставалось только смотреть, как эта знакомая, но теперь такая чужая фигура приближается, неся с собой груз невысказанного и неразрешенного. Каждый шаг отдавался эхом в тишине, подчеркивая расстояние, которое, казалось, стало непреодолимым, несмотря на сокращающиеся метры. Лицо оставалось скрыто, как будто сама судьба решила не раскрывать всех карт сразу, оставляя Шоена в плену догадок и тревожных ожиданий. — Это твоя вина! — слова прозвучали с той привычной, леденящей душу интонацией. Но Шоен не спешил отвечать, он просто смотрел, впитывая холод, исходящий от человека напротив. — Они погибли из-за тебя! — крик, пронзительный и полный отчаяния, разорвал тишину, смешиваясь с каким-то неприятным треском, словно рвалась старая пленка. Шоен вздрогнул, его взгляд застыл на безликом силуэте, который теперь смотрел только на него. Голоса родителей, их теплые слова, смех сестры — все это исчезло, испарилось, оставив лишь эту единственную, обвиняющую фигуру рядом. Треск, казалось, исходил не извне, а изнутри его собственной головы, разрывая остатки спокойствия. Он чувствовал, как холод, исходящий от обвинителя, проникает сквозь одежду, сквозь кожу, достигая самых костей. Это был не просто холод, а ледяное безразличие, которое делало обвинение еще более невыносимым. — Ты виноват в их смерти! Шоен хотел кричать, отрицать, выплеснуть всю боль и отчаяние, которые сжимали его грудь. Но слова застревали в горле, превращаясь в беззвучные стоны. Он видел перед собой не просто силуэт, а воплощение своей вины, свою самую темную тень, которая теперь обрела форму и голос его брата. Пространство вокруг начало рассыпаться, как хрупкое стекло, покрываясь сетью трещин. Шоен знал, что произойдет дальше. Он знал, что когда этот мир окончательно исчезнет, его снова затянет в ту самую кровавую сцену. Парень снова услышит те же звуки, почувствует те же ощущения, увидит то же, что уже видел. И он никогда, не сможет забыть ту трагедию, виновником которой, был именно он. — Брат! — снова позвал Шоен. — Ты мне больше не брат, убийца!