Как черная душа полюбила кроваво-красную

Свет фонарей мягко освещал узкие дорожки парка, создавая атмосферу уюта и спокойствия. Фонтаны уже отключили, и единственным звуком, нарушающим тишину, был тихий шелест осенних листьев, которые медленно опадали с деревьев. Не все деревья успели сменить свой наряд, и в воздухе витал контраст зелёного и золотого, словно природа сама решила устроить праздник красок. Однако, сидя на мостовой, напротив неспешно текущей реки, Арас не замечал этого великолепия. Он был погружён в свои мысли, наслаждаясь ароматом дыма и вкусом сигареты, которая удобно расположилась между его пальцами. Река отражала лунный свет, создавая волшебные блики, но звёзды, скрытые за тучами, не могли осветить эту картину. Вдалеке иногда сверкали молнии, а их яркие вспышки затмевали даже свет фар машин, проезжающих по главному мосту. Парень сделал очередную затяжку, и дым, словно живой, коснулся его тонких губ. Медленно, завораживающе, он вырывался наружу, сплетаясь с другими кольцами в причудливый танец. В осеннем шелесте листьев эти дымные узоры казались особенно эфемерными. Арас, погруженный в свои мысли, наблюдал за этой мимолетной красотой, пока сигарета не превратилась в пепел. Когда окурок упал на траву, парень поднялся, размял затекшие мышцы и отправился дальше, куда вел его взгляд. Его путь пролегал по парковым аллеям, где кусты уже готовились к осеннему увяданию, мимо мерцающих фонарей и одиноких фигур, неспешно возвращающихся домой. Арас не спешил. Он шел, позволяя мыслям течь свободно, как тот дым, что только что покинул его губы. В этой медлительности, в этом неспешном движении по опустевшему парку было что-то успокаивающее, какая-то тихая гармония с наступающим вечером. Он не искал чего-то конкретного, просто шел, наблюдая за тем, как мир вокруг готовится к отдыху, как природа сбрасывает с себя летние одежды, готовясь к долгому сну. Арас не стал долго бродить по аллее. Заметив одну из первых свободных скамеек, он тут же опустился на нее. Раскинув руки в стороны, парень с явной скукой уставился на затянутое тучами небо. Казалось, дождь вот-вот хлынет, смывая последние листья с деревьев. Но Арасу было все равно. Он ждал этого дождя, будто надеясь, что его холодные капли смогут хоть немного развеять гнетущую скуку. — Эй давай, давай! Да! — громкие, назойливые выкрики заставили Араса поднять голову. Его взгляд упал на небольшую группу подростков, что примостившись на соседней скамейке, явно распивали спиртное. — Достали! — выдавил тот со скукой, и снова устремил взгляд в ночное небо. Но оно было пустым, лишь сплошные тучи. Даже луна, которую он так надеялся увидеть, в последний миг скрылась за их мрачными тенями, оставив его ни с чем. — Да ты стелешь! Ой да заткнись, придурок! Ты кого придурком назвал мудила? — снова голоса, но в этот раз Арас, услышав их, не спеша поднялся со скамейки. Выпрямив спину и убрав руки в карманы, он медленно двинулся в сторону группы подростков, бросая на них недобрый взгляд. Как только парень попал в их поле зрения, шум стих, а подростки замерли, разглядывая незнакомца. — Эй, заткнитесь! — с холодом приказал тот, привлекая к себе взоры последних. — Тебе чего дятел? — рыкнул кто-то из толпы. — Раздрожаете! — Так вали, чего встал придурок? — уже другой из компании задал вопрос. — Да забей, псих какой-то хер с ним, — снова раздались голоса, сливаясь в неразборчивый гул. Арас не мог разобрать, кто именно это сказал, и, честно говоря, ему было всё равно. Он просто поднял взгляд, обвёл взглядом толпу подростков и тут же заметил урну, примостившуюся рядом со скамейкой. Один шаг — и парень с силой пнул её. Всё содержимое — от мятых обёрток до окурков и разбитых бутылок — разлетелось к ногам подростков. Кому-то брызги попали на кроссовки и штаны, и все взгляды снова устремились на него, теперь уже с явным раздражением и недоумением. — Ты чё делаешь мудила?! — вскрикнул кто-то из парней, вскакивая со скамейки. — Да он на драку нарывается! Похоже на-то! Врежьте ему, — снова загудели те. И вот несколько парней двинулись к Арасу, но тот продолжал стоять на месте. Лишь легкая ухмылка тронула его лицо, прежде чем началось то самое долгожданное веселье, коего он добивался. Подростки, или же старики какая разница, если можно было поразвлечься. В кармане парень уже сжав лезвие был готов пустить его в ход. Адреналин брал вверх, а импульс где-то внутри призывал «Убей». Вот только всё пошло не по плану. Подростки в одночасье устремили взоры за его спину, а после не сговариваясь начали отходить. Заметить страх и недоумение на их лицах не составило труда, и вот Арас обернулся. Прямо к ним по аллеи шли двое мужчин, с сигаретами в руках, с кожанками на плечах, и похоже с пистолетами за пазухой. Оглядев их Арас замер, прищуриваясь, а компания подростков растворилась в тот же миг, как появились неизвестные. — Эй, ты чей будешь? — вдруг спросил один из них, заставляя Араса вскинуть бровь. — Чё? — А то пацан, что ты ошиваешься на нашей территории, — в разговор включился второй. — И? Помечено что ли? — решил тот съязвить с ухмылкой. Вот только мужчин эта шутка не впечатлила а лишь напрягла. Арас вновь усмехнулся, и наконец полностью обернулся к подошедшим. — Ладно, ладно, уже ухожу! — хмыкнул Арас, театрально поднимая руки вверх в знак капитуляции. Он плавно развернулся и сделал всего два шага, как резкий, громкий голос одного из мужчин заставил его замереть на месте. — Эй, а не ты ли псих что устроил недавно резню?! — Разве похож? — спросил второй, глядя в спину Араса. Однако стоило им это проговорить как парень уже запустил руку в карман кофты, нащупав лезвие. — Эй пацан… — лишь успел окликнуть кто-то из них. Но Арас не стал слушать. Парень лишь успел развернуться, выхватив нож, и бросился на мужчин словно дикий бешенный зверь.

***

Гром грянул внезапно, и тут же следом за ним пронзила темноту молния, на мгновение осветив пустые стены. Шоен, сжавшись в углу комнаты, под тихий шелест падающих капель уставился в одну точку. Мыслей не было, действий тоже — лишь глаза, которые ловили отблески света на темном полу. Он обхватил себя руками, словно пытаясь согреться, но на самом деле он просто цеплялся за реальность. Глаза уже привыкли к темноте, душа — к боли, но какой в этом был смысл? Для других, возможно, и был, но не для Шоена. Он не знал, сколько времени прошло. Часы на стене давно остановились, а время для него потеряло всякое значение. Каждый удар грома отдавался в груди, словно напоминание о чем-то, что он пытался забыть. Молния, пронзающая темноту, была лишь мимолетным проблеском, не способным рассеять мрак, окутавший его душу. Шоен чувствовал, как холод проникает сквозь тонкую ткань одежды, но это был не тот холод, который можно было отогнать теплом. Это был холод отчаяния, холод одиночества, холод потери. Он закрыл глаза, пытаясь укрыться от этого всепоглощающего чувства, но образы, которые он так старательно пытался подавить, нахлынули с новой силой. Лица, голоса, смех — все это теперь казалось далеким эхом из другой жизни, жизни, которую он больше не мог вернуть. Он открыл глаза. Капли дождя продолжали стучать по стеклу, создавая монотонный, убаюкивающий звук. Но для Шоена это был звук разрушения, звук того, как мир вокруг него медленно, но верно рассыпается на части. Парень чувствовал себя лишь песчинкой, унесенной ветром, потерянной в бескрайней пустыне. — Может… есть смысл? — прошептал парень, словно пытаясь уловить ответ в шуме дождя. В этот момент Шоен, будто почувствовав сомнения, снова поймал отблески молнии, и звук ливня стал еще отчетливее. Необъяснимое напряжение охватило тело, и парень медленно, нехотя, оторвался от пола. Схватив с ближайшего стула кофту, он направился к входной двери. Ночь была непроглядной, лишь вспышки молний разрывали тьму, а раскаты грома вторили им, играя на барабанах. Дождь лил как из ведра, превращая асфальт в зеркальную гладь, по которой едва различимой дымкой стекалась вода. Шоен брел вперед, ведомый одной-единственной мыслью, одним словом: «Он». Человек, который, возможно, все еще ждал его ответа. Может быть, ждал, а может, и нет. Шоен не питал надежд, да и был ли в них смысл? Он желал умереть. Это был неоспоримый факт. А человек, готовый исполнить его желание, находился где-то там, на крыше здания, под этим проливным дождем. Новая стройка встретила его лишь недостроенной оградой, которую Шоен легко преодолел. Парень ступил на пыльные ступени, перешагивая через мешки с цементом. Даже здесь, под крышей, дождь просачивался сквозь незаделанные щели, а раскаты грома звучали так, будто кто-то отбивал яростный ритм. Но Шоен шел вперед, не останавливаясь, пока перед ним не возникла дверь — единственный путь на крышу. И тут он замер. Ноги будто приросли к земле, будто тот боялся сделать этот последний шаг. А вдруг его там нет? Того, кого он искал, того, кто ждал его дальше? Шоен не знал. Один шаг — и тяжелая дверь со скрипом отворилась, впуская в темноту вспышку молнии, осветившую небо в такт. Шоен оказался под проливным дождем, на пустой крыше, где холодный ветер гулял безраздельно. Или, по крайней мере, так ему показалось сначала, ведь вдали, среди бетонных плит, застыл высокий силуэт. Шоен шагнул вперед, и тяжелый вздох сорвался с его губ. Он поднял взгляд, сначала на крышу, а затем — на небо, где вертикальные струи дождя казались застывшими в воздухе. Несколько мгновений парень стоял неподвижно, изучающе разглядывая замершую вдали фигуру. Возможно, Арас почувствовал его присутствие, а может, услышал тихий звук, изданный Шоеном. Медленно, очень медленно, парень обернулся. Его взгляд скользнул по Шоену, и на лице мелькнула напряженная, почти вымученная улыбка. — Пришёл! — произнёс он поднимаясь. — Да, пришёл. — Не передумаешь? — Арас произнес это с легким хрипом, делая шаг навстречу, шлепая по лужам. Он подошел так близко, что их взгляды слились в один, не оставляя места для сомнений. — Нет! — холодно и уверенно ответил Шоен. Тогда Арас подался вперед, его горячее дыхание обожгло щеку и коснулось уха. Но тот даже не вздрогнул, не сделал ни малейшего движения, чтобы отстраниться. Казалось, для него в этом не было никакого смысла. — Тогда выполни мою просьбу, — прошептал Арас в самое ухо. — Подожди ещё немного, ладно? Вспышка молнии, ослепившая на миг, и грохот грома, оглушивший до звона в ушах, заставили Шоена замереть на месте. В этот же момент Арас, стоявший рядом, внезапно повалился в сторону. Прямо на глазах Шоена парень рухнул на землю, подняв фонтан брызг и ловя лицом капли, еще не успевшие осесть. Шоен опустил взгляд вниз и на мгновение опешил. Молния, словно прожектор, выхватила из темноты алую лужу, растекавшуюся прямо под Арасом, лежавшим неподвижно у его ног. Алое пятно не могло быть просто водой. Цвет был слишком насыщенным, слишком… живым. Он видел кровь раньше, но никогда такого оттенка, никогда так внезапно. Арас лежал так неестественно, без движения, словно кукла, брошенная на мокрый асфальт. Дождь усиливался, смешиваясь с брызгами, поднимающимися от каждой новой капли, падающей на землю. Казалось, слёзы самой природы смешивались с алой кровью, превращая лужу в еще более жуткое зрелище. Шоен снова посмотрел на Араса. Его грудь не вздымалась, а дыхания не было слышно. Только тишина, нарушаемая шумом дождя и отдаленным громом, который теперь казался насмешкой. Шоен присел на корточки, игнорируя мокрую одежду и грязь. Он осторожно коснулся плеча его плеча. — Арас? — Я… же забыл спросить… твоё имя? — выдавил парень приоткрыв глаза. — Шоен! — Классно… правда же? — он попытался выдавить ухмылку, но получилось скорее жалкое подобие. Боль пронзила бок, и лицо исказилось гримасой, руки судорожно сжали окровавленную ткань. Дождь не щадил никого, размывая и без того нечеткие границы реальности. Рубиновые полосы, темные и густые, расползались по лужам, как вены, вырванные наружу. Каждая вспышка молнии, как безжалостный хирург, выхватывала из темноты его фигуру, подчеркивая алый кошмар, растекающийся под ногами. Арас лежал, словно пригвожденный к месту, посреди этого кровавого полотна, а дождь, казалось, лишь усиливал его отчаяние.

***

Воздух в классе был густым и тяжелым, пропитанным какофонией громких голосов, слепящим сиянием солнца и терпким, знакомым запахом школьного мела. Школьники, как стайка неугомонных птиц, сновали туда-сюда, их смех переплетался с толканиями и шутливыми подначками. Где-то в стороне раздавались робкие попытки флирта, направленные в сторону девушек. И только Арас, словно отгородившись от этого хаоса, сидел в самом дальнем углу. Его взгляд был прикован к учебникам, хотя строки текста расплывались, буквы сливались в нечитаемые пятна. Но это не имело значения. Для него этот шум, этот гомон одноклассников, был лишь фоновым шумом, неспособным отвлечь от погружения в мир знаний. — Кого возьмём в команду? Скоро соревнование по валейболу, — громко вскрикнул кто-то из парней. — Может его? — Ботана что ли? Не хрен с ним, эта мямля даже играть не умеет. — И правда, лучше пусть нам домашку делает, — раздался голос полный смеха. Но Арас не подал виду, что его это тронуло. Ведь спорить с правдой было бесполезно. Школьный день подходил к концу, и ученики потянулись к выходу. Школа начала пустеть, но Арас все еще не двигался с места. Только когда у ворот показался черный автомобиль, он наконец-то начал собираться. Учебники были сложены, рюкзак заброшен на плечо, и юноша направился к выходу. С каждым шагом, приближаясь к машине, ноги Араса будто обретали собственный разум. Они упрямились, замедлялись, взывая к нему остановиться, не двигаться дальше. Но это было невозможно. Внутренний голос, или, быть может, внешнее принуждение, не давало ему права на отступление. Едва приоткрыв дверь салона, юноша почти мгновенно оказался на пассажирском сиденье. Взгляд тут же упал на строгое, привычно недовольное лицо отца. Только когда Арас пристегнул ремень безопасности и захлопнул за собой дверь, его внимание снова вернулось к мужчине, чье выражение лица не предвещало ничего хорошего. — Здравствуй отец! — Почему так поздно? — холодный недовольный вопрос, уже стал обыденностью. — Ждал результатов контрольной… — Так тебе есть чем меня порадовать? — и снова вопрос, что Арас уже слышал не первый раз. Юноша прикусил нижнюю губу, пытаясь удержать слова. Но в присутствии отца молчать было нельзя. Его жизнь строилась по простым правилам: спросил — отвечай, потребовал — делай, наказал — терпи. — Да! — Отлично, — произнёс мужчина без какого-то изменения в голосе, и машина плавно тронулась, унося их прочь. Под золотистым пологом уходящего солнца они медленно растворялись в городском шуме — в переплетении гудков и протяжном скрипе колес, словно становясь частью этого неумолимого потока жизни. Боль, будто раскаленное железо, обожгла щеку Араса. Мир пошатнулся, ноги подкосились, и он упал, вцепившись в ковер, как утопающий в спасительный берег. Но ни стона, ни жалобы не вырвалось из его груди. Юноша не поднял взгляда на отца, застывшего над ним, словно статуя. Кровавый привкус во рту был лишь еще одним напоминанием о случившемся, но Арас молча поднимаясь, так и не взглянув на мужчину, который держал в руках какие-то листы с его писаниной. — Этим ты хотел меня порадовать? — с раздрожением спросил тот косясь на парня. Но Арас даже не зная что ответить, просто стоял перед ним готовый вновь получить пощёчину. — Почему ты ещё не лучший? Почему не первый в классе? Разве такого сына я воспитывал? — Прости отец! — Мне нужен результат, а не твои жалкие извинения. Что это за ребёнок, что не может оправдать мои ожидания? — снова спросил он с холодом. Бумаги с глухим шелестом упали на пол, но мужчина не обратил на них никакого внимания. Его путь лежал к столу, и Арас, даже не поднимая головы, чувствовал, что сейчас произойдет. Всё было ясно, как день, и от этого становилось только хуже. Мужчина, чьи глаза были холодны, как лёд, вынул из стола розгу и, с тем же бездушным выражением лица, направился к своему сыну. — Руки! — прозвучал приказ, коему Арас повиновался. Парень вытянул вперёд дрожащие ладони, которые всё ещё не успели зажить от предыдущих наказаний. Его пальцы едва расжались, словно инстинктивно подставляя себя под удар. Тонкий гибкий прут, как будто сам по себе, прошёл по рукам, оставляя за собой жгучую боль и кровавую линию. Арас не произнёс ни слова — он знал, что в этом доме любой звук, не одобренный отцом, мог обернуться наказанием, гораздо более жестоким, чем сама розга. Удар за ударом сыпались на его руки. Кожа на пальцах лопнула, и он почувствовал, как боль проникает в каждую клеточку его тела. Третий удар вызвал онемение в мизинцах, будто они перестали ему принадлежать. Четвёртый был особенно жестоким — он разрубил кожу, наполнив ладони алыми полосами, которые, казалось, были не только физической раной, но и символом его безмолвного страдания. Арас стиснул зубы, стараясь не выдать ни единого звука. Он знал, что в этом молчании заключена его единственная надежда на выживание. С каждым ударом юноша ощущал, как его ладони становятся всё более чувствительными, как будто каждая капля крови, стекающая по коже, напоминала ему о том, что он всё ещё жив. Удары сливались в единый ритм, как удары сердца, и парень начал ощущать, что его собственное существование становится частью этого ритма. Отец закончил, и его взгляд, полный суровости, упал на окровавленные ладони сына. А после и на лицо в глазах которого заиграли блики, словно отражая внутреннюю борьбу, и слёзы были на грани, готовые вот-вот сорваться. Но Арас не позволил им вырваться на свободу, не позволил ни одной из них коснуться его лица, ведь это было необходимо. Парень знал, что слабость неуместна в этот миг, что нужно держаться, несмотря на всю боль и страх. Отец, словно убедившись в чем-то, медленно двинулся к столу. Мужчина убрал за собой окровавленную розгу, оставляя за собой следы того, что произошло. В комнате воцарилась тишина, и каждый звук казался громким и резким, как удар сердца. — Иди заниматься, спать не ляжешь пока не принесёшь мне результат. — Я понял… отец! — стараясь подовить дрожь в голосе произнёс Арас. Сжав окровавленные ладони в кулаки, парень покинул отцовский кабинет, ощущая, что на этом всё не закончилось. Добравшись до своей комнаты, Арас не смог удержаться от взгляда в зеркало. Глаза остановились на синяке, который расползался по щеке, словно напоминание о том, что произошло. Разбитая губа пульсировала, и он почувствовал, как странная горечь заползает в душу. Наконец, юноша поднял глаза на свои окровавленные руки. Кожа горела, напоминая о той боли, которую он так старался не чувствовать. Любое движение отзывалось резким, пронзительным покалыванием. Кровь, скопившаяся в ямочках ладоней, стала символом его внутренних терзаний, захватывая всё больше места в его мыслях. Казалось, даже видны были куски плоти, вырванные из ран, оставленных алыми следами. Но силы будто исчезли, и Арас, прижавшись спиной к стене, отчаянно пытался бороться с подступающей слабостью, желая просто стоять. Но тело предало его. Ноги подогнулись, и юноша медленно сполз на пол, а его взгляд, словно прикованный, устремился в зеркало. Там, в отражении, он увидел то, что раньше не замечал: синяки, пробивающиеся из-под ворота белой рубашки, потрескавшиеся губы, из которых сочилась кровь, и кровавые рубины, медленно стекающие по израненным розгой пальцам к его ногам. В зеркале отражался не просто измученный юноша, а картина жестокого поражения. Арас провел рукой по изрезанной коже, ощущая жжение, которое, казалось, проникало до самых костей. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого зрелища, но образы не отступали. Юноша чувствовал, как внутри него что-то ломается, что-то, что тот так долго пытался сохранить, а теперь, когда силы покинули его тело, он понимал, что сломлен не только физически. Осталась лишь оболочка, израненная и опустошенная, готовая принять любую новую форму, которую ей навяжет судьба. И в этом не было ни бунта, ни смирения, только холодное, безмолвное принятие. Арас был сломлен, да. Но сломленный может стать чем-то иным. Чем-то, что уже не боится боли.