Часть 27
21 декабря 2025 г., 10:05
Боль в голове, сухость в горле и размытые перед глазами очертания — этот триптих ощущений стал для Шоена настолько привычным, что он даже перестал бороться с ним. Сколько раз он просыпался, чувствуя себя именно так, словно его выжали как лимон? Это стало почти ритуалом, неизбежной побочкой лекарств.
Открыв глаза, он не сразу смог сфокусироваться на окружающем пространстве. Пустота. Вот первое, что он осознал. Но затем, сквозь пелену, начали проступать знакомые очертания. Голые стены, покрытые слоем пыли, словно забытые временем. Холодный пол, на котором он лежал. Это был он — заброшенный кабинет в школе. Скудный пейзаж, который Шоен смог различить, прежде чем с трудом приподняться.
Память медленно возвращалась, пробиваясь сквозь мутное сознание. И, конечно же, тупая, ноющая боль в шее. Неприятная, но до боли знакомая. Она стала частью его утреннего пробуждения, как чашка кофе для обычного человека, только вместо бодрости она приносила лишь тягучее ощущение возвращения в реальность после искусственной темноты.
Его взгляд скользнул по стенам, узнавая каждую трещину, каждую потертость. Вот она, старая доска, покрытая меловой пылью, хранящая отголоски давно забытых уроков. В углу, стояли покосившиеся парты, их деревянные поверхности истерты от бесчисленных прикосновений. Этот пыльный, знакомый кабинет — его временное пристанище, его тюрьма, его единственное место, где он мог прийти в себя после очередного погружения в небытие.
— Школа?! — изумился Шоен всё еще не веря своим глазам. Он с трудом мог поверить, что находится в одном из многочисленных классов. Но почему здесь было так пусто и пыльно оставалось для него загадкой. Приподнявшись, Шоен медленно встал пошатнувшись, а глаза вновь заметались по обшарпанным стенам.
— Давно это было, да? — тут же раздался голос. Переведя внимание на дверь Шоен мгновенно заметил Лоера, застывшего на пороге.
— Школу закрыли через год после трагедии с твоей семьёй.
— Что?! — не понял Шоен морща лицо от подступившего приступа боли.
— Директор допустил массу нарушений, и где-то вроде обвалилась часть крыши, — рассказывал Лоер. Он говорил это так спокойно и невозмутимо, будто ничего вовсе и не произошло.
— Зачем ты меня сюда притащил? — решил узнать парень, привлекая внимание Лоера. На секунду тот даже улыбнулся Шоену, создавая иллюзию что всё было и впрямь нормально.
— Ты мой, и я не хочу, чтобы кто-то помешал этому, — решил пояснить Лоер. И тут вместе с улыбкой на его лице выступил легкий румянец, что Шоен с легкостью распознал в надвигающихся сумерках.
— Что ты несёшь?
— Когда человек испытывает потребность, он стремится удовлетворить её любой ценой, — объяснил Лоер. Медленно, но уверенно он сделал шаг в сторону Шоена, приближаясь к нему без спешки. Почти сразу Шоен почувствовал исходящую от Лоера угрозу, что заставила его отшатнуться назад. Он инстинктивно ухватился за подоконник, словно ища опору, а Лоер продолжал приближаться, с дикой, почти безумной улыбкой. И вот холодные, цепкие пальцы Лоера коснулись щёк Шоена, вцепившись в кожу.
— Я хочу тебя, Шоен! Хочу так сильно, что едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься! — с восторгом произнёс Лоер. В его взгляде плясали нездоровые огоньки, а пальцы, впиваясь в кожу, оставляли болезненные ощущения.
— Я никуда тебя не отпущу Шоен, ведь ты принадлежишь мне, и только мне! — прошептал Лоер, с почти хищной насмешкой. Руки, сильные и уверенные, обвили Шоена крепче, притягивая его так близко, что между ними не осталось ни миллиметра пространства. Его дыхание, горячее и влажное, опалило нежную кожу на щеке Шоена, а губы, чуть приоткрытые, приблизились, обещая что-то неизбежное. На мгновение, всего на одно короткое, но мучительное мгновение, Шоен почувствовал, как внутри него зарождается отчаянное желание оттолкнуть, вырваться из этой удушающей хватки, прервать эту зарождающуюся, пугающую близость.
Но что-то, какая-то неведомая сила, остановила его. Что изменится, если он сбежит? Куда он пойдет, когда весь мир казался сжавшимся до размеров этого кабинета, до касаний этого парня? Как будет жить, если решится на этот побег, когда каждый его шаг, каждая мысль уже были предрешены? Ответ был очевиден, как восход солнца, как неизбежность дыхания. Словно принимая эту горькую, но неоспоримую истину, Шоен медленно расслабился, его напряженное тело подалось, смиряясь с этим.
Лоер, почувствовав это едва уловимое изменение, не стал медлить. Он коснулся его губ своими — мягко, но настойчиво. И Шоен не отстранился, не попытался уйти, не сделал ни единого движения, чтобы прервать этот момент. Он просто закрыл глаза, отдаваясь на волю течения. Их губы слились в поцелуе — скорее безысходном, чем желанном, скорее медленном, чем страстном. Это было не столкновение желаний, а скорее тихое признание поражения, медленное погружение в неизбежность. Казалось, даже хватка Лоера ослабла под этим действием, его плечи, до этого напряженные, расслабились, будто он тоже почувствовал, что борьба окончена. Лоер позволил себе большее, его губы слегка прикусили нижнюю губу Шоена, пробуя на вкус его податливость. Затем, с едва слышным стоном, он проник языком в его рот. И Шоен, подчиняясь этой всепоглощающей безысходности, этому чувству полного отсутствия выбора, позволил этому случиться. Поцелуй длился, казалось, целую вечность, каждый миг которого был пропитан тихим отчаянием и смирением. Но когда он прервался по инициативе Лоера, собственно, как и начался, парни встретились взглядами, безжизненный и принимающий с горящим и требовательным. Как две стороны разных сущностей парни смотрели друг на друга, пока Лоер смущённо не отстранился, пытаясь прикрыть лицо рукой.
— Но… ты это…
— Так вот какие у тебя ко мне чувства, — заметил Шоен с привычным, почти осязаемым холодом, который, казалось, пронизывал даже пыльный воздух старой школы. Однако, как навязчивое чувство дежавю, в голову влезли слова Араса, ранее проигнорированные парнем: «А мальчишка-то, к тебе неровно дышит». Вот что тот подразумевал, и Шоен, осознав всю правдивость этих слов, улыбнулся самому себе.
— И как давно?
— Ещё со школы, — смущённо признался Лоер, тихо почти шепотом, теряясь в гулкой тишине заброшенного класса. Тяжело вздохнув, парень оперся об одну из пыльных парт, будто пытаясь объяснить что-то важное, подобрать слова, которые могли бы передать всю глубину его чувств, но они ускользали, как песок сквозь пальцы.
— Глупо да? Любить кого-то, а теперь притащить его в зассаное здание школы и признаться в этом? — улыбнувшись, будто прочувствовав всю иронию ситуации, Лоер снова тяжело вздохнул. Чувства переполняли его тело, бурлили внутри, но юноша никогда не думал, что сможет пролить на них свет таким вот образом, в этом забытом всеми месте, где когда-то звенел школьный звонок. Заметив его замешательство, Шоен медленно двинулся к парню, и медленно опёрся о парту рядом с Лоером.
— Так ты не по просьбе Хайрона приходил ко мне?
— Да нет конечно, это был лишь предлог — признался Лоер, сжав руки в замок так сильно, что костяшки пальцев побелели. Переведя внимание на Шоена, он снова замялся, его взгляд скользнул по лицу парня, но быстро собрался с мыслями, словно решившись на последний, отчаянный шаг.
— Шоен я… не хочу расставаться с тобой. Давай начнём всё с чистого листа? — предложил Лоер, чувствуя, как щеки начинают гореть, будто от жаркого пламени. Мысли уже начали плутать где-то за гранью реальности, создавая яркие, манящие картины будущего. Лоер улыбался, понимая, как он продвинулся, что добился своей цели, что достиг счастья. Казалось, вот-вот вырастут крылья, легкие и сильные, вознесут его к самым глубинам чувств, к той заветной точке, где царит полное единение. Но этого не произошло.
— Прости! — слова Шоена прозвучали так же холодно, как и ледяной ветер, проникающий сквозь щели старого замка. У Лоера сердце сжалось в тугой комок, а тело застыло, словно он ожидал самого худшего — удара, предательства, конца всему.
— Но я не хочу провести остаток своих дней, зная, что дал кому-то такое обещание.
— Что?! — изумление Лоера было настолько сильным, что он уставился в одну точку, не в силах отвести взгляд от лица Шоена, которое казалось высеченным из камня. Сердце, казалось, остановилось, дыхание перехватило, даже пульс замедлился до едва уловимого стука. Пальцы, сжимавшиеся в кулак, затряслись ещё сильнее, ногти впивались в ладони. Но Шоен уже отстранился, медленно выпрямляясь, его силуэт отбрасывал длинную тень на каменный пол.
— Сейчас у меня одна цель, умереть от его рук.
«Его? Что? Умереть?» — звучали мысли в голове Лоера.
— Я хочу прекратить жизнь, на этой ноте, и не тянуть за собой никого, — с холодом пояснил Шоен. И вот парень как тень скользнул к двери кабинета, не глядя на шокированного Лоера. Каждый его шаг был гулом, каждое оставленное слово эхом, а удаляющаяся спина ответом. Лоер будто не веря своим глазам, перевел внимание на Шоена, но тот уже закрыв за собой дверь покинул заброшенный пыльный кабинет. На долю секунды, Лоеру показалось это сном, но стоило щёлкнуть замку, как всё стало реальностью. Он остался здесь, совсем один, брошенный и никому ненужный. От этой мысли голова снова загудела, и Лоер на пошатывающихся ногах двинулся к двери.
— Шоен? Шоен! — звал он, пока его руки не коснулись дверной ручки. Но она не поддавалась ни одному его усилию.
— Шоен?! — в отчаянии вскрикнул юноша. Его ладони с глухим стуком ударились о холодную дверь. Эхо прокатилось по потолку, и где-то осыпалась штукатурка.
— Открой, Шоен! Шоен?! — продолжал кричать юноша, дергая ручку с безумной силой. Его пальцы, уже покрасневшие и дрожащие, впивались в холодный металл, но дверь оставалась неприступной. В ход пошли плечи, Лоер пытался выбить ее, ощущая глухой, отзывающийся болью удар в кости, но все попытки были тщетны. Юноша колотил в нее, звал Шоена, кричал, пытаясь выломать, словно загнанный зверь, запертый в клетке собственной добычей, в ловушке, которую сам же и создал.
Его крики разлетались по пустым, заброшенным школьным коридорам, где пыль лежала толстым слоем на облупившихся стенах, а паутина свисала с потолка, как траурные ленты. Звук отчаяния звенел над треснувшим потолком и терялся в отдалённых, тёмных углах, где когда-то звучал смех и шепот учеников. Но Шоен лишь уходил, не спеша, не оборачиваясь и не слыша зовущий голос, который становился всё более приглушенным, всё более далёким. Взгляд был потухшим, устремленным куда-то сквозь обшарпанные стены, сквозь время. Шоен потерял всё — надежду, смысл, желание. Депрессия окутала его, как плотный, удушливый туман, лишая сил и воли. В голове не было ни мыслей, ни сожалений, лишь одно, всепоглощающее желание — покончить со всем этим, и покончить со своим жалким, никчемным существованием.
***
Голоса мужчин, шаркающих где-то за толстой железной стеной, походили на приглушенный, отдалённый вой. Но именно этот вой, проникающий сквозь металл и тишину, как ледяной ветер, заставил Араса открыть глаза. Запертый в тесном, душном железном контейнере, он был скован цепью, тяжёлой и грубой, с тускло поблескивающими звеньями, как псина, наказанная собственным хозяином. Жалкое зрелище, кажется, так подумает каждый, кроме этой самой собаки. Пока за клеткой слышался голос, низкий, хриплый, с нотками презрения, Арас, со звериным оскалом, обнажая стиснутые зубы, и стертыми в кровь пальцами руки, выкручивал болт, что крепил его оковы к железной пластине. Царапая о резьбу кожу, оставляя на металле кровавые следы, похожие на причудливые узоры, сломав ногти под мясную пленку, и разодрав её, он выбивал себе путь на свободу. Небольшой, туго закрученный, с изъеденной ржавчиной головкой стержень, поддавался медленно, но все же нехотя выкручивался, лишь продлевая предвкушение заключенного выбраться. — И где эта падаль? — громкий властный голос пробил воздух. — Успокойся Захт! — заговорили другие. — Я уничтожу эту мразину за Гарна! И вот долгожданный скрип железной двери, словно стон старого металла, заставил Араса вскинуть глаза. Тусклый, желтоватый свет лампы, подвешенной где-то под потолком, прорвался в густую темень, осветив хищную ухмылку пленника вместе с его скучающим и даже сонным взглядом. В открывшейся щели появилась громоздкая, угловатая фигура, что Арас тут же узнал. Это был тот самый второй тип, что сопровождал ранее убитого им громилу — массивный, с грубыми чертами лица и тяжелой поступью. Он так же участвовал в потасовке, когда Гарн ранил Араса, но тогда парень, сосредоточенный на борьбе, не придал этому значения. Стоило ему раскрыть дверь железной клетки, как глаза, обрамленные холодом и яростью, как два уголька, вперились в Араса. — Так это ты, ублюдок, убил Гарна? — с рваным, полным злобы рыком спросил мужчина, угрожающе сжимая свои огромные кулаки, костяшки которых побелели от напряжения. Но Арас лишь широко улыбнулся, будто ему преподнесли долгожданный, изысканный десерт, предвкушая удовольствие. Вот только его спокойная, почти насмешливая реакция на вопрос лишь сильнее распалила Захта, подливая масла в огонь его гнева. Мужчина, не говоря ни слова, направился к пленнику, и уже вскоре перед Арасом, возвышалась его фигура. Громоздкой стальной рукой, покрытой царапинами, он впился в, казалось бы, тонкую, хрупкую шею Араса, и с таким резким рывком оторвал его от пола, что звон цепи, сковывающей руку, разнесся по камере. В спину впилась холодная, шершавая стена, и Арас ощутил, что эти клещи, заменившие привычные человеческие пальцы, с такой силой сжимают его горло, что они в одночасье могут раздавить его глотку, перекрыв доступ к воздуху. — Я сломаю тебе шею ублюдок. — А ты красноречив… таких не бабы не мужики не любят, — сквозь оскал выдавил Арас. Насмешка в адрес Захта была неуместной, но всё же задела мужчину, заставив его встряхнуть Араса так сильно, что звон цепи смешался с ударом спины о железную стену. Арас сдавленно закашлял, но при этом усмешка на его лице не сменилась. — Сила есть… а ума похоже нет, — ели, вздохнув произнес Арас, встретившись с глазами мужчины. — Ну давай… чего ждёшь паскуда? — Уро-од! — прошипел Захт. В тот самый миг, когда массивное тело мужчины напряглось, готовясь нанести удар, Арас лишь шире оскалился, обнажая ряд острых. Но это был не оскал боли или страха, а торжество свершившегося, хищное предвкушение. Он добился своего, спровоцировав здоровяка, чьи мускулы сейчас бугрились под грубой тканью одежды. Как только замах был сделан, Арас, действуя с молниеносной скоростью, резким движением вырвал цепь — вернее, болт, который, казалось, держался на честном слове, уже ослабший до нужной кондиции от постоянных сотрясений и грубой силы Захта. Перед самым ударом Арас так сильно взмахнул рукой, что железная змея из звеньев, тускло поблескивая в полумраке, буквально взлетела к нему. Подставившись под удар, он с неожиданной силой оттолкнул мужчину ногами. Захт, чьи глаза на мгновение расширились от удивления, не успев завершить задуманное, отшатнулся, а его массивное тело покачнулось. Но как только мужчина открыл глаза, пытаясь сфокусироваться на противнике, Арас обрушил цепь ему на лицо. Звон металла, острый и пронзительный, смешался с ужасающим треском зубов и приглушенным, булькающим вскриком Захта. Мужчина со стоном, полным боли и унижения, развернулся, его тело, казалось, потеряло всякую опору, и он рухнул на четвереньки, тяжело закашлявшись кровавой слюной. Тем временем Арас, вскочив на него, не давая опомниться, сжал другой конец цепи и с дьявольской ловкостью набросил железную змею на шею противника, как удавку, сдавив так, что тот захрипел, а глаза вылезли из орбит. — Покатаемся мудила? — с восторгом спросил Арас будто натягивая поводья. Мужчина пытался сбросить его, впившись в цепь руками, но та словно утонула под слоем кожи. Ему даже пришлось вскочить га колени, но Арас лишь сильнее начал душить его. Даже когда его тело повело в сторону, и раздался грохот железных стен, парень не отступил. Хрип, кашель все это было ничем по сравнению с выражением лица мужчины, искаженным ужасом. Грохот, казалось, должен был привлечь внимание всего мира, но снаружи контейнера мужчины стояли как вкопанные. Никто не смел приблизиться, словно каждый знал: Захт убьет любого, кто посмеет подойти. Они ждали, затаив дыхание, чем закончится эта яростная схватка. Но когда все стихло, напряжение лишь усилилось. Мужчины переглядывались, шептались, делая ставки: убил ли Захт мальчишку, или тот каким-то чудом выжил? Ожидание становилось невыносимым, и, наконец, небольшая группа, не в силах больше терпеть, двинулась к контейнеру. — Ты видишь что-нибудь? — спросил кто-то из них. — Нет, давайте по ближе подойдём, — предложил другой. На том мужчины двинулись в глубь темноты, пытаясь хоть что-то разглядеть. Шаг за шагом они приближались к застывшей в углу фигуре, по габаритам напоминающей их товарища. — Затх, ты грохнул его? — спросил один из них. Но в ответ послышалась лишь настороженная тишина. — Затх? Слышишь? — еще одна попытка обратиться к мужчине, чье бледное, почти восковое лицо казалось застывшим в вечном удивлении, не увенчалась успехом. Его глаза, широко распахнутые, но пустые, смотрели куда-то вдаль, сквозь собравшихся. Тогда кто-то из них, нервно сглотнув и ощущая, как по вискам стекает холодный пот, решил коснуться плеча мужчины. Это стало их самой большой ошибкой. Стоило потревожить тело, что замерло на железном поручне как на кости, как оно с грохотом, будто обрушившаяся старая плита, рухнуло на железный пол, создав оглушающий звон, от которого заложило уши и задрожали стены. Мужчины в ужасе начали отступать, их дыхание стало прерывистым, а сердца забились в бешеном ритме, не в силах отвести глаз от неподвижной, неестественно вытянутой фигуры, даже не заметив, что мимо них уже проплыла дьявольская тень. И вот кто-то, охваченный паникой, будто ощутив, как ледяные пальцы пробежали по его спине, вызывая дрожь во всем теле. Мужчина обернулся, и первое, что увидел — зверскую ухмылку Араса, чьи глаза горели недобрым огнем, а губы растянулись в жутком оскале. И после медленно закрывающиеся двери, словно поглощающие остатки света и надежды. Дверь контейнера с оглушительным лязгом захлопнулась, отсекая мир снаружи. Внутри тут же поднялся переполох: пойманные мураши заметались в тесноте. Мужчины, оказавшиеся в ловушке, начали неразборчиво кричать, колотить по металлическим стенам и даже царапать их в отчаянии. Но Арас был глух к их мольбам. Он лишь размял затекшие плечи и направился к небольшому столику, заваленному всяким хламом: пачками сигарет, колодой карт, парой стаканов и, главное, телефоном. — Так ты хотел узнать, на что я способен, да? Ну что ж, время пришло, сукин сын, — проговорил он с ехидной усмешкой, схватив со стола мобильное устройство.***
Вибрация телефона, резкая и настойчивая, прокатившаяся где-то над головой, как назойливая муха, невольно нарушила густую, почти осязаемую тишину комнаты. Неохотно ворочаясь, Эраф, с трудом разлепляя слипшиеся веки, пытался спрятаться под одной из мягких, пушистых подушек, но неуклюжее движение не принесло желаемого. Тогда парень, всё ещё окутанный остатками сна, неохотно потянул руку к мобильному устройству. Приоткрыв сонные глаза, Эраф сразу же обратил внимание на яркий, слепящий экран, и, сделав глубокий, не выспавшийся вздох, нехотя принял входящий вызов. — Говори! — приказал Эраф, прикрыв глаза. Но голос звонившего, ожидаемый или нет, впал в абсолютную, пугающую беззвучную тишину на той стороне провода. — Дес… я начищу тебе рожу если не ответишь? — снова пробормотал парень. Вот только ожидание услышать знакомый голос одного из подчинённых оборвал чужой. Едкий, насмешливый, что мгновенно прогнал чувство сна. — Печалька да? Придётся тебе поговорить со мной. — Как ты вышел? — уже с холодом в голосе, стараясь не выдать своего волнения, спросил Эраф. Но его пальцы уже сжали телефон так, что костяшки побелели. — Твои люди, не такие уж и расторопные, — усмехнулся Арас, с явным наслаждением своего триумфа. Он даже позволил себе короткий, отрывистый смешок, словно смакуя каждое слово, прежде чем Эраф продолжил напряженный диалог, чувствуя, как внутри нарастает гнев. — Что ты с ними сделал? — Приходи и сам увидишь, как я умею развлекаться! — намекнул Арас, и в его голосе прозвучала угроза, от которой Эраф почувствовал, как сжимается желудок. Звонок оборвался, оставив парня в полной тишине и напряжении, которое, казалось, можно было потрогать. Однако Эраф не был из тех, кому безразлична жизнь людей, работавших с ним. Он отбросил тяжелое одеяло, поднялся на ноги, и поспешно принялся одеваться, прокручивая в голове все возможные варианты развития событий, каждый из которых казался мрачнее предыдущего.
