Как черная душа полюбила кроваво-красную

За рулем Эраф пытался упорядочить хаос в голове, но каждая мысль лишь подстегивала его желание вдавить педаль газа до упора. Он даже начал винить себя, считая, что сам стал причиной произошедшего. Однако, пока он не достигнет цели, делать выводы было рано. Зная, на что способен Арас, Эраф был уверен, что тот не справится со всеми одновременно, но тревога не отступала. Вскоре Эраф оказался у входа в заброшенную подземную парковку. Заглушив двигатель, он на мгновение замер, прежде чем открыть бардачок и взять в руки пистолет. Осмотрев оружие, он проверил обойму и взвел затвор, словно готовясь к немедленному применению. Убрав пистолет под куртку, Эраф вышел из машины, и его охватило неприятное предчувствие. Воздух был пропитан чем-то странным — смесью запаха гари и пронизывающего холода. Но несмотря на это, Эраф двинулся вглубь парковки, ведомый лишь одной мыслью: там были его люди. Треск — невозможный и обжигающий — пробил тишину, оглушив Эрафа. Парень даже не успел приблизиться, как его лицо обдало жаром. Ноги застыли, будто приросли к самой земле, в груди всё сжалось от едкого запаха дыма, а глаза, расширенные от ужаса, замерли на контейнере, пылающем изнутри дьявольским пламенем. Но не это было самым ужасающим, когда Эраф приблизился, не это выбило из него остатки воздуха и не это заставило содрогнуться саму душу. Другое, а именно: удар по железной стенке контейнера, вернее, хлопок, а за ним голос: «Помогите». Горло сдавило тисками, ужас взял над разумом верх, и Эраф, рухнув на колени, застыл перед невозможным зрелищем. В созданном для кого-то другого плену горели его люди. Их тела, искаженные невыносимой болью, метались в огне, словно жалкие мотыльки, пойманные в ловушку пламени. Кожа обугливалась на пальцах, что виднелись через щели, превращаясь в черную, хрупкую корку. Крики полные отчаяния и агонии, вырывались из истерзанных легких, смешиваясь с треском пожирающего их огня. Они то вскрикивали, то бились, но огонь, как живое существо, не позволял им высвободиться, лишь сильнее сжимая свои раскаленные объятия. Крики оглушали, разбивая реальность на осколки, заставляя Эрафа смотреть на этот ужас, на эту чудовищную, немыслимую смерть, разворачивающуюся перед его глазами. Через узкие, словно раны на теле металла, прорези в двери пробивались отчаянные силуэты. Это были руки, искалеченные, умирающие, тянущиеся к нему, к единственному, кто мог бы их спасти. Они были обожжены до черноты, кожа свисала клочьями, а отблески адского пламени, пляшущего внутри, делали их похожими на призрачные когти из преисподней. В их глазах, что метались в узких щелях, застыл немой ужас, бездонная пропасть страха, смешанная с последней, отчаянной мольбой о спасении. Но он был беспомощен. Его собственные руки, сильные, способные сокрушить железо, разорвать камень, теперь были скованы невидимыми путами, сплетенными из ледяного страха и всепоглощающей безысходности. Они дрожали, не в силах пошевелиться, как чужие, принадлежащие другому, более слабому существу. Эраф хотел кричать, выпустить из себя всю боль, весь гнев, всю свою беспомощность. Хотел рвать на себе волосы, выдирать их клочьями, словно пытаясь избавиться от невыносимого груза. Хотел броситься на эту металлическую клетку, на этот контейнер, что стал могилой для его близких, и разнести ее в щепки, в пыль, в ничто. Но тело его не подчинялось. И тогда, когда силы иссякли, когда разум начал сдаваться под натиском невыносимого, из груди вырвался крик — не просто звук, а разорванная душа, выплеснутая наружу. Слезы, горячие, как расплавленное железо, хлынули из глаз, обжигая щеки. А парень, ударив ладонями о холодный, шершавый бетонный пол, оскалился в гримасе боли и ярости, продолжая вопить, превращаясь загнанного зверя. Но под гнётом этого ужаса, этой трагедии, что развернулась перед Эрафом, нарушая зловещую тишину, раздались шаги. Четкие, размеренные, никуда не спешащие, только подходящие всё ещё ближе, словно предвещая новую волну боли. Но Эраф не мог даже поднять глаза, ведь они вновь возвращались к огню, что пожирал жизни его людей, к этому адскому пламени, что уносило их в небытие. Но когда звук шагов стих, Эраф, пересилив себя, с оскалом и слезами, что жгли щеки, взглянул на того, кто замер в паре шагов. Адский огонь, пляшущий в контейнере, отбрасывал зловещую, искаженную тень на лицо Араса. Застыл в его взгляде, как и легкий уголок губ, что медленно пополз вверх, при виде сидящего на коленях Эрафа, сломленного и поверженного. — Ну, надо же, какая сцена! — с восторгом, почти с наслаждением, заговорил Арас, не сводя глаз с Эрафа, будто тот был зрелищем, достойным восхищения. Скривив губы в презрительной усмешке и бросив взгляд на пылающий огнём контейнер, где уже стихли последние звуки, он вновь покосился на парня. — А, я думал таким, как ты плевать на своих. — Уб… людок, — дрожащим голосом, с трудом выдавил Эраф, продолжая сверлить Араса ненавистным взглядом, в котором смешались боль, ярость и отчаяние. — Ублюдок! — срываясь на крик, завопил тот, вкладывая в это слово всю свою скорбь и гнев. — Да ты что? — с издевкой, будто играя с пойманной добычей, спросил Арас, и тут же наклонился к парню, так близко и так низко, что их глаза замерли на ровном уровне. Но Арас не приклонил колено, будто показывая, что на такую ступень, как Эраф, он никогда не опустится, что он выше, сильнее, неуязвимее. — Я же говорил, ты пожалеешь, что запер меня! И теперь Эрафа затрясло, но не от страха и не от ужаса, а от яростного гнева, такого, какого он никогда не испытывал. Арас отстранился, и с тяжелым, нарочитым зевком выпрямил спину, устав от этой игры. Не став задерживаться, парень хотел было уйти, уже сделал несколько шагов к своей свободе, но Эраф поднялся на ноги. Арас ощутил спиной, как тот вперился в него своим взглядом, полным невыносимой боли и решимости, и парень остановился оглянувшись. Эраф с мокрыми, но пропитанными гневом глазами, держал в руке пистолет, направленный прямо в Араса. Но тот отреагировал иначе, со скукой, будто уже не раз видел подобную картину, будто это было лишь очередное предсказуемое проявление слабости. — И, что дальше? Выстрелишь или нет? — Я убью тебя! — заявил Эраф. — Давай, стреляй! — с дерзкой, почти хищной ухмылкой проговорил Арас, и, будто предвкушая неизбежную схватку, двинулся прямо на Эрафа. Его шаги были уверенными, каждый из них отдавался глухим эхом в сыром воздухе подземной парковки. Но Эраф стоял неподвижно, словно высеченный из камня, его рука крепко сжимала холодный металл оружия, а палец уже застыл на спусковом крючке, готовый в любой момент нажать на него. — Не думаешь, что одной пули будет мало, чтобы убить меня? — усмехнулся Арас, его голос звучал насмешливо, но в глазах мелькнул вызов. Он сделал еще один шаг вперед, будто дразня, но почти сразу же, как только слова сорвались с его губ, раздался резкий, оглушающий хлопок. — Смотря, куда стрелять, — спокойно, почти буднично проговорил Эраф, и его палец, без колебаний, опустился на курок. Оглушающий звук выстрела, словно расколовший тишину, эхом разнёсся по бетонным сводам подземной парковки. Казалось, даже тусклый свет одинокой лампы, свисающей с потолка, покачнулся от этой звуковой волны, а воздух наполнился запахом пороха. Арас замер на месте, его тело будто сковало невидимой силой. Медленно, с недоумением, он опустил взгляд к левому боку, где начало расползаться алое пятно, быстро пропитывая ткань его футболки в районе пресса. Оскалившись от внезапной, пронзительной боли, парень аж зашипел, морща лоб, будто от удара. Пошатнувшись, он тут же инстинктивно схватился за зияющую рану, сдавленно застонав от жгучей боли, а после, с трудом, вернул внимание Эрафу. — У меня ещё семь патронов, каким я убью тебя? — Больно... ёбанный ублюдок… — зашипел Арас, морща лицо, словно от кислого вкуса. Алые струйки, густые и вязкие, уже обогнули его пальцы, как змеи, и каплями, тяжелыми и красными, начали стекать на холодный, пыльный пол. Но даже так, несмотря на пульсирующую боль, пронзающую его тело, парень не позволил себе упасть на колено. Эраф, с непроницаемым лицом и стальными глазами, начал приближаться. Тут раздался второй звук выстрела, резкий и оглушительный, громом пролетев по стенам, как раскат небесного гнева. Пуля, будто раскаленный уголек, попала в плечо, буквально развернув Араса, выбив из него воздух. Повторная, острая волна боли прошла по телу, заставляя мышцы сводиться судорогой, и парень лишь сильнее сжал зубы, пытаясь сдержать болезненный стон, который рвался из груди. Третий выстрел — и пуля, словно ледяной клинок, вошла в ногу, пронзая плоть и кость. Теперь Арас вскрикнул, не в силах больше сдерживаться, и рухнул на колено, но не позволив себе упасть окончательно. И лишь тогда, когда он замер в этой полусогнутой позе, Эраф приблизился, остановившись прямо перед ним, как хищник перед своей добычей. Подняв голову, Арас тут же встретил холодное, безжалостное дуло пистолета, направленное прямо на него, как и глаза Эрафа — два темных омута, в которых не было ни капли сострадания. — Теперь пять, все ещё думаешь, что я не смогу тебя убить? — Вот же блядство… — с кривой, болезненной усмешкой проговорил Арас, чувствуя, как пульсирующая боль пронзает тело. Он явно просчитался, недооценив Эрафа. Осознание пришло слишком поздно, горьким привкусом крови во рту: даже люди с твердыми принципами способны переступить черту, когда речь идет о мести. Но Араса это лишь подстегивало, разжигая в нем дикое предвкушение дальнейшего. Это читалось в его безумном взгляде, который, несмотря на три пулевых ранения, не дрогнул ни на йоту, отражая лишь холодную решимость. — Ты тварь, загубившая моих людей! Живым ты отсюда не уйдёшь! — прорычал Эраф. — Посмотрим! — выдавил Арас, и молниеносным, почти нечеловеческим движением, несмотря на слабость, он выхватил пистолет из рук Эрафа. Рука, словно живая, метнулась вперед, и оружие оказалось в его хватке. Направив его в сторону, подальше от себя, Арас нажал на курок. Раздался оглушительный выстрел, пуля с визгом вонзилась в бетонную стену, оставляя там глубокую царапину. В тот же миг, превозмогая невыносимую боль, Арас нанес удар. Его кулак, будто молот, обрушился в живот противнику. Эраф согнулся пополам, издавая сдавленный кашель, и тут же получил новый удар — резкий, точный, в челюсть. Оружие вылетело из рук Эрафа, отскочив от пола с глухим стуком. Сам он, застонав от боли, отшатнулся назад, балансируя на грани падения. Тем временем Арас, с трудом выпрямившись, словно вынырнув из бездны боли, оскалился. Его лицо исказилось в гримасе, но в глазах горел огонь. Отхаркнув кровавый сгусток, который упал на пол с влажным звуком, он замер, глядя на поверженного, но все еще опасного Эрафа. — Но я не обещаю, что убить меня будет так просто! — прошипел он. — Урод! — Для кого-то урод, а для кого-то — идеал, — проронил Арас, бросив взгляд на окровавленное лицо Эрафа. Не желая терять времени, парень достал из кармана джинсов не нож, а отвертку, которую подобрал ранее со стола. Крепко сжав ее в руке, он снова встретился взглядом с Эрафом. — Давай теперь я... сделаю в тебе пару дырок. — Ну попробуй, — принял вызов Эраф, сжав кулаки. Он бросился на Араса, будто дикий зверь, готовый сбить его с ног, целясь в раны. Но мало кто знает, что адреналин притупляет боль, и как только парни сошлись в рукопашной схватке, она действительно отступила. Первый удар кулака чудом не достиг раненого плеча Араса. Тот ловко уклонился, пытаясь нанести ответный удар, но Эраф попал по ноге. Арас снова оскалился, но, чтобы не пропустить еще один выпад противника, проигнорировал острую боль и принял последующие. Завязалась драка, настолько жестокая, что казалось, даже огонь, освещавший тени парней, дрожал, отражая их столкновение. Удары сыпались градом, глухие, тяжелые, отзывающиеся хрустом костей и стонами. Арас, несмотря на раны, двигался с неожиданной для его состояния ловкостью, пытаясь использовать отвертку как дополнительное оружие, нанося колющие удары в незащищенные участки тела Эрафа. Эраф же, подпитываемый яростью, отвечал мощными, размашистыми ударами, стремясь сломить противника грубой силой. Они катались по полу, их тела сплетались в клубок из мышц и боли, каждый стремился найти брешь в обороне другого. Пот смешивался с кровью, заливая глаза, но ни один из них не собирался сдаваться. Воздух наполнился запахом железа и отчаяния, а каждый новый удар казался последним, но неумолимый и беспощадный бой продолжался.

***

Глядя на мерцающий калейдоскоп огней ночного города, что разлился за окном, Нарель неотрывно следил за линией черного дыма, что поднимался откуда-то издалека. Почему-то сердце сжалось от тревоги, и Нарель нервно прикусил губу, ощущая, как холодный страх пробирается под кожу. Он вернулся в квартиру Хайрона, но в течении дня проводил всё свое время в доме Шоена, перебирая в памяти каждую мелочь, каждый взгляд, каждую улыбку, надеясь отыскать своего единственного друга. Мысли унесли Нареля куда-то вдаль, в туманные лабиринты неизвестности, но их развеял густой, обволакивающий аромат свежего кофе, что принес Хайрон. Он протянул ему горячий напиток, и юноша молча его принял, чувствуя, как тепло чашки лишь ненадолго отвлекает от внутреннего холода. — Полиция уже начала поиски, — решил сообщить Хайрон, замерев рядом. — Я так волнуюсь, что сердце не на месте, — признался тот, вновь устремив взгляд в полосу дыма. Заметив его беспокойство, Хайрон замялся, будто подбирая нужные слова, которых сам не знал, а его взгляд скользил по напряженному профилю Нареля, пытаясь найти хоть какую-то ниточку утешения. — Когда мы его найдём, он же ничего не скажет, — вдруг произнес Нарель, сжав губы, словно пытаясь удержать в себе нарастающую панику. — Не скажет, было ли ему больно или нет, куда он исчез, и почему, он ничего не скажет. — Не думай об этом! — попросил Хайрон, и будто невзначай положил руку на хрупкое, опущенное плечо Нареля. Он не мог развеять его тревогу, прекрасно понимая её суть. Шоен стал для этого юноши первым другом в новой школе, и первым другом, которого Шоен привёл в их дом, словно открыв для Нареля дверь в новый, более светлый мир. Нарель стал для их семьи третьим братом в то время, и казалось, он сам так считал, вплетаясь в их жизнь, как недостающий элемент пазла, приносящий гармонию и тепло. Многие говорят, что настоящей дружбы не существует. Но, скорее всего, это лишь те, кто никогда не испытывал ее на себе. Легко притворяться другом, когда все идет гладко, но истинная проверка на прочность наступает в самые сложные моменты. Именно тогда многие ломаются, спотыкаются на полпути, бросают и уходят. На первый взгляд, Нарель казался именно таким человеком. Он оставил Шоена на целых шесть лет, уехав учиться. И теперь же, будто желая искупить свою вину и исправить прошлые ошибки, Нарель изо всех сил искал Шоена, надеясь вернуть утраченное. — Если хочешь, я поговорю с ним когда его найдут, — вдруг предложил Хайрон. Его слова ненароком удивили юношу, заставив того вскинуть глаза на привычное холодное лицо. — Я должен это сделать первым, — признался он. Ещё одна истина, братья, отказавшиеся друг от друга, таковыми быть не перестанут. Хайрон был зол и обижен, считая Шоена виновником трагедии, что унесла жизнь их семьи. Его гнев был подобен тлеющему угольку, готовому вспыхнуть от малейшего дуновения ветра, ведь Шоен, с его безрассудными поступками, не раз приносил в их некогда спокойный дом бурю. «Он убийца и всё тут», — вот чего Хайрон придерживался, словно высекая эту мысль в камне. Люди не меняются, и будто поняв, что Шоен, даже после всего пережитого, останется прежним, Хайрон не мог это принять. Он желал, чтобы младший брат, этот источник его боли, прочувствовал, какого это — потерять всё и всех, чтобы его душа наконец осознала тяжесть содеянного. Но вышло совсем наоборот. Хайрон принял на себя удар, как старший брат, как тот, кто должен был защищать. Он взвалил на свои плечи неподъемный груз: долги семьи, которые казались бездонной пропастью, похороны, которые оставили зияющую пустоту, все базовые, изматывающие дела, которые требовали не только сил, но и душевного равновесия. Но Шоен, этот хрупкий, сломленный юноша, впитал всю боль, как губка, впитавшая воду, даже ту, что предназначалась Хайрону. Он забрал её, поглотил, оставив старшего брата с опустошенным, но каким-то странным образом облегченным сердцем. Это он понял лишь побывав в их старой квартире. Эта квартира, некогда наполненная смехом и теплом, теперь представляла собой призрачное напоминание о прошлом. Там, в этом застывшем во времени пространстве, Шоен в течение пяти лет обитал, будто сам себя наказывая. Каждый скрип половицы, каждый луч света, пробивающийся сквозь грязные окна, казалось, шептал ему о его вине. Он жил в этой скорлупе, окруженный тенями прошлого, отказываясь от жизни, от мира, от самого себя, в попытке искупить то, что, как он, возможно, считал, было его неисправимой ошибкой. Они не разделили горе так, как должны были. Вместо того, чтобы вместе пережить утрату, обнявшись в этой бездне, они лишь отняли друг у друга частичку души, оставив на сердце незаживающие раны. Если бы они вместе взялись за этот семейный долг, который казался неподъемным, разделяя боль потери, которая жгла изнутри, было бы им легче? Но каждый тянул свой собственный кусок, словно отрывая его от себя с кровью. И в чем причина этой разобщенности? Кто решил возложить на них это бремя, если не они сами, своим нежеланием открыться друг другу, спрятавшись за масками равнодушия? — Хайрон? — тихий зов Нареля вырвал его из лабиринта собственных мыслей. Как только их взгляды встретились, будто два магнита, притянулись друг к другу, Хайрон подался вперед. Его рука, до этого лишь легко касавшаяся плеча Нареля, теперь обхватила его крепче. Нарель и опомниться не успел, как нежные, но в то же время такие горячие губы Хайрона коснулись его губ. Нарель застыл, а его глаза широко распахнулись, отражая удивление и зарождающееся трепетное чувство. Он ощущал, как Хайрон целует его, не торопясь, словно пробуя на вкус каждый миг, и это было так завораживающе, что мир вокруг перестал существовать. Даже кофе, который юноша держал в руке, стал неважен. Кружка беззвучно выскользнула из его пальцев и с тихим звоном упала на пол. Горячий кофе разлился, создавая темное пятно на полу, но Нарель не обратил на это никакого внимания. Он не слышал ничего, кроме оглушительного стука собственного сердца, которое отзывалось эхом в этой внезапной, нежной тишине. «Бля…» — лишь успел про себя ругнуться Нарель, чувствуя, как горячая волна разливается по щекам, как только Хайрон отстранился. Парни вновь встретились взглядами. Хайрон сразу заметил застывшее недоумение, смешанное с ярким румянцем, осевшее на лице юноши. И тогда он мягко и нежно ему улыбнулся. Эта улыбка, казалось, была первой за все время их знакомства, и Нарель, сжав руки в кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь даже не дышать, остолбенел «Врежу… я ему когда-нибудь врежу», — с отчаянием начал клятся тот про себя, стыдливо отводя глаза, чувствуя, как взгляд Хайрона все еще прикован к нему.