Как черная душа полюбила кроваво-красную

Новый день и ещё одна встреча с психиатром. Мужчина снова пытался разговаривать с Шоеном, объяснить ему что-то, но парень упрямо не шёл с ним на контакт. Его взгляд был пустым, словно за стеклом, и ни одно слово врача не находило отклика. Шоен не видел в этом смысла, а терпение врача казалось было на пределе, его плечи поникли, а в глазах читалось глубокое разочарование. Последующий день так же не дал результатов. Шоен оставался в своем коконе молчания, игнорируя попытки врача проникнуть в его мир. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда психиатр покинул палату уже за темно. Нарель тут же встретил его в коридоре, и с горящими глазами, полными надежды, подлетел к мужчине, желая услышать хоть какие-то новости, хоть малейший проблеск улучшения. Но прогноз явно был неутешителен. Юноша понял это, лишь по одному взгляду специалиста — усталому, полному сомнений и безысходности. — Я впервые сталкиваюсь со случаем, когда разговоры бессмысленны, — произнес врач, словно из-под земли. — Что вы хотите сказать? — изумился Нарель, и его сердце сжалось от тревоги, предчувствуя недоброе. — Думаю, нужно приступить к медикаментозной терапии, — намекнул мужчина, и его взгляд скользнул по изумленному лицу Нареля. — Мне нужно будет поговорить с его родственниками. Возможно, совместная терапия будет более действенна, и тогда мы обойдемся без препаратов. — Ясно! — выдавил Нарель, чувствуя, как внутри все опускается, подобно камню. На этом врач оставил парня, направившись по своим делам, и его силуэт растворился в полумраке коридора. Нарель, с полученной информацией, будто оглушенный, спустился в холл, где стоял автомат с напитками. Ему отчаянно нужно было время, чтобы осмыслить услышанное, чтобы осознать всю тяжесть ситуации, которая, казалось, давила на него со всех сторон. Но едва он протянул руку к прохладному напитку, как над головой замигали лампы, отбрасывая на стены причудливые тени. Юноша напрягся, наблюдая за игрой света и тени, и вдруг, почувствовав что-то неладное, решил направиться к стойке регистратуры. Он знал наверняка, что ночью всегда дежурит врач, и его присутствие могло бы хоть немного успокоить. Однако, стоило Нарелю сделать шаг вглубь коридора, как за его спиной скользнула зловещая тень, черная и бесшумная, медленно устремляясь на верхний этаж. Размеренные шаги эхом отдавались где-то над потолком, создавая жуткую симфонию в пустых коридорах. Тень, скользящая по больничным стенам, ловила на себе вспышки ламп, то исчезая, то вновь появляясь, а фигура, чья принадлежность оставалась загадкой, неумолимо двигалась вперед. Как только показалась нужная дверь палаты, незваный гость замер, будто не решаясь войти, словно колебался перед важным шагом. Тем временем Шоен, прикованный ремнями к кровати, казалось, не обращал внимания на скачки приборов, их раздражающий писк, который обычно сводил с ума, как и на свет, играющий на стенах палаты, создавая причудливые узоры. Он просто смотрел в окно, вглядываясь в темноту ночи, пока не ощутил странное покалывание где-то по затылку, предвещающее что-то необычное. Дверь отворилась с легким скрипом, нарушая тишину палаты, и в проеме появилась высокая фигура. Волосы были скрыты черным капюшоном, отбрасывающим глубокую тень на лицо, зимняя куртка не соответствовала размеру, вися на плечах, а лицо прикрывала тканевая маска, скрывающая черты. Шоен дрогнул, увидев вошедшего, а точнее — глаза этого человека. Такие знакомые, такие же горящие, как угли, но с оттенком глубокой грусти, будто в них отражалась вся боль мира. — Ждал меня? — спросил тот, голос его был приглушен маской, но в нем слышалась знакомая интонация, двигаясь к кровати с медленной, уверенной поступью. Как только незнакомец приблизился, сердце Шоена забилось нереально громко и быстро, отдаваясь гулким эхом в ушах. Взгляд, затянутый туманной серостью, задрожал, и слезы, горячие и соленые, покатились из глаз, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. — Арас! — выдавил Шоен пересохшими губами. Но стоило ему лишь позвать парня, как тот вынул руку из кармана. Спрятанная в перчатку ладонь, мягкая и теплая, коснулась бледной щеки Шоена, впитывая в себя скатившиеся капли, будто пытаясь унять его боль. Прикосновение было нежным, но в то же время оно несло в себе такую силу, что Шоен почувствовал, как напряжение, сковывавшее его тело, начало медленно отступать. Глаза Араса, несмотря на маску, казалось, говорили больше, чем любые слова. Шоен не мог отвести взора, словно пытался разглядеть в глубине этих глаз ответы на все вопросы, которые мучили его последние дни. — Ты пришёл… — с улыбкой произнес Шоен, все еще не веря своим глазам. Слезы продолжали течь, сердце колотилось в груди, а Арас был здесь. Он пришел к нему, чтобы завершить начатое, чтобы исполнить свое обещание. Шоен был уверен, что наконец этот человек сдержит свое слово, и он ждал смерти как избавления, глядя на Араса. Но взгляд убийцы уже не был устремлен на лицо Шоена, а на ремни, сдавливающие его тонкие запястья, словно клещи. Рука, касавшаяся его щеки, отстранилась, и Арас отступил. Он заметил, что лампы перестали мигать, приборы успокоились, и свет вновь залил палату. — Арас?! — позвал Шоен снова, и в его голосе прозвучала нотка отчаяния. Но парень, будто не слыша, развернулся и направился к двери, заставив Шоена вздрогнуть. Убийца, которого он так ждал, уходил. — Арас, стой! — вскрикнул Шоен, и незваный гость замер у двери. Пока Шоен сверлил его спину взглядом, ожидая, что тот обернется, приблизится и закончит начатое, Арас не мог решиться. Уйти казалось так просто, но он не мог сделать этот шаг. В его голове роились вопросы, на которые он надеялся найти ответы здесь. Но вместо этого он лишь сильнее запутался. Раньше его мучили лишь мысли, а теперь в груди поселился странный, незнакомый ранее ком. Ком, который не давал ему выполнить свою миссию, ком, который не позволял ему убить Шоена. — Почему ты уходишь? — спросил Шоен, и в его глазах застыли крупные, прозрачные слезы, как росинки на утреннем цветке. Но что Арас мог ответить? Что он мог сказать, если сам не знал причины? Все эти дни он пытался найти разгадку, найти ответ, но всё оставалось тщетным, как попытка удержать песок в ладонях. Он даже не знал, почему пришел сюда, почему пришел к нему, к этому человеку, чьи глаза смотрели на него с такой невыносимой болью и одновременно с какой-то странной, нежной надеждой. — Почему, тогда ты не сказал, что я монстр? — вдруг спросил Арас, покосившись на Шоена. — Почему не назвал чудовищем? Но Шоен молчал, глядя на него, не в силах ответить, не в силах произнести хоть слово, собственно как и тогда. Тогда, в тот роковой момент, когда их пути казалось пересеклись в последний раз, Шоен тоже молчал. Сейчас Шоен плакал, завидев убийцу, но не от страха или боли, а от счастья, от облегчения, которое, казалось, затопило его изнутри. А тогда он улыбался. Арас словно находился на перепутье, не понимая происходящего, как заблудившийся путник в густом тумане. Своими руками он отнимает жизни, заставляет людей кричать и молиться, их страх пропитывает воздух, оставляя после себя лишь холод и пустоту. Тогда почему этого человека, он заставляет улыбаться и плакать одновременно? — Потому, что ты не монстр, — вдруг произнес Шоен, и его голос, тихий и дрожащий, прозвучал как шепот ветра в листве. Он снова улыбнулся, и эта улыбка, осветила его бледное лицо. Арас потерял дар речи, завидев, как теперь по этому бледному лицу струятся блестящие слезы, касаясь тонких губ, будто дождь, орошающий засохшую землю. — Ты человек! Человек, что очень мне нужен. И тогда Арас сорвался с места. В два стремительных, резких шага, словно хищник, бросающийся на добычу, он приблизился к Шоену. Резко стянул с лица свою тканевую маску, и, обхватив руками его лицо, впился в эти губы. Шоен успел лишь выдавить внезапный стон, когда их уста слились в требовательном, резком поцелуе. Он не мог поднять скованных ремнями рук, чтобы впиться в плечи Араса, но этого и не было нужно. Его тело, напряженное от неожиданности, отвечало на поцелуй всем своим существом, отдаваясь ему без остатка. Губы были мягкими, но поцелуй — властным, почти отчаянным, будто Арас пытался впитать в себя каждую частичку Шоена, раствориться в нем, найти в этом прикосновении ответы на все свои мучительные вопросы. Вкус слез смешивался с привкусом крови на его собственных губах, и это странное сочетание казалось единственной правдой в мире, где всё остальное было ложью. Шоен, прикованный к кровати, чувствовал, как его сердце бешено колотится в груди, отбивая ритм, который, казалось, мог разорвать его на части. Он не сопротивлялся, не пытался отстраниться, лишь подался вперед, насколько позволяли ремни, отвечая на этот поцелуй всей своей измученной душой. В этот момент мир вокруг них сузился до одного лишь ощущения — прикосновения губ, дыхания, запаха кожи. Арас чувствовал, как дрожит тело Шоена под его руками, как его собственные пальцы сжимают скулы, словно пытаясь удержать его, не дать исчезнуть. Он целовал его так, будто это был последний поцелуй в его жизни, последний шанс почувствовать что-то, кроме пустоты и отчаяния. В этом поцелуе было всё: и боль, и нежность, и ярость, и невыносимая тоска по тому, чего он никогда не знал. Когда Арас наконец оторвался от его губ, его дыхание было прерывистым, а глаза, горели странным, диким огнем. Он смотрел на Шоена, на его раскрасневшееся лицо, на припухшие губы, на блестящие от слез глаза, и в этом взгляде читалось столько всего, что Арасу стало почти невыносимо. Арас отступил на шаг, его руки медленно опустились, но взгляд не отрывался от Шоена. Он словно ждал чего-то, какого-то знака, какого-то слова, которое могло бы объяснить всё, что произошло между ними. Но Шоен молчал, лишь тяжело дышал, пытаясь осмыслить этот вихрь эмоций, который только что пронесся сквозь него. Он чувствовал, как его тело горит, как каждая клеточка его существа отзывается на прикосновение Араса. И в этой тишине, наполненной лишь их прерывистым дыханием, Арас вдруг понял, что он не просто пришел к Шоену. Он пришел к самому себе. — Пошли со мной! — внезапно предложил Арас. Но Шоен лишь молча смотрел в его глаза, которые горели в полумраке палаты неистовым, почти диким огнем, отражая внутреннюю бурю. — Я заберу тебя отсюда, — прошептал парень, сбитым дыханием, что отдавалось короткими, прерывистыми звуками. Шоен, чувствуя, как горло сжимается от подступивших эмоций, не в силах произнести ни слова, лишь кивнул, и слезы, горячие и непрошеные, снова навернулись на его глаза, застилая мир перед ним туманной пеленой. Тогда Арас, словно приняв решение в одно мгновение, достал из потайного кармана своей потертой куртки тонкое, блестящее лезвие. Резким, отточенным движением он перерезал один кожаный ремень, сковывающий тонкое, изможденное запястье парня, затем другой. Он будто перерезал нити, привязывающие Шоена к этому унылому, давящему миру. В знак благодарности, которая захлестнула парня волной облегчения и отчаяния, Шоен обхватил его шею руками, уткнувшись в грудь Араса, вдыхая терпкий, незнакомый запах его одежды. — Я не дам этим скотам снова связать тебя, — проговорил Арас, его голос стал чуть тверже, и он осторожно погладил Шоена по макушке, пытаясь успокоить его дрожь. Когда тот, наконец, отстранился, Арас быстро, почти судорожно, снял свою куртку, которая казалась ему слишком тяжелой, и набросил ее на плечи парня, как-будто пытаясь укрыть его от всего мира. Именно в этот момент, когда ткань коснулась его кожи, Шоен заметил кровавую повязку, выглядывающую из-под широкого ворота потертой, выцветшей футболки Араса, намекая на недавнюю схватку или ранение. Но сейчас, в этой напряженной тишине, не было времени для расспросов, для выяснения причин. Арас помог Шоену справиться с неподатливым замком на куртке, а затем поддержал его, когда тот неуверенно встал на ослабленные, словно ватные ноги, которые казались чужими и непослушными. Решение уйти казалось спонтанным, продиктованным моментом, но Шоен принял его осознанно, с холодной ясностью, которая поразила его самого. Он понимал, что его жизнь здесь, в этой стерильной, бездушной палате, среди равнодушных врачей, окончена. Продолжать ее здесь, в этом плену, он не собирался. Парень был готов уйти с этим человеком, который называл себя убийцей, лишь бы не оставаться здесь, в этом медленном угасании. И это решение, принятое в самый темный час, оказалось верным. Нарель провёл ночь на жёсткой, холодной скамейке в коридоре, где воздух был пропитан запахом антисептиков. Утренний шум шагов медсестёр в белых, бесшумно скользящих туфлях и деловитые голоса персонала, словно пробуждающий рокот, вырвали его из забытья. Несколько тяжёлых, бессонных суток, проведённых у палаты Шоена, вымотали его до предела, оставив лишь тупую усталость и ноющую боль в шее. Он сам не заметил, как провалился в короткий, беспокойный сон. Потянувшись, чтобы размять затекшую шею, Нарель почувствовал, как напряжение медленно отступает. Он поднялся, его движения были ещё немного скованными, и направился к нужной палате. Но когда дверь открылась, его взгляд с ужасом обнаружил лишь пустую, залитую бледным утренним светом комнату. Кровать, ещё недавно служившая убежищем для Шоена, была взъерошена, как после бурной схватки, а ремни, грубо удерживавшие его, были перерезаны острым лезвием, оставляя после себя лишь жалкие обрывки. — Нет! — вырвалось из груди Нареля. Юноша сорвался с места, как загнанный зверь, и бросился к посту охраны, где царила обычная утренняя суета. Он буквально поднял на уши всю больницу, его голос, полный паники, эхом разносился по пустым коридорам. Но, как оказалось, ночные скачки света, оборвали запись с видеокамер, оставив лишь чёрные, пустые кадры. Дежурный врач, бледный и растерянный, утверждал, что никто не входил в больницу и не покидал её. Но тогда куда делся пациент, оставалось неразрешимой загадкой. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, а это означало лишь одно, пугающее до дрожи: Шоен просто ушёл. Когда позвонили Хайрону, он приехал спустя всего несколько минут, его стремительные шаги звучали как раскаты грома в тишине коридора. Он и без того направлялся в больницу, но эта новость заставила его ускорить шаг. Мужчину не устроили отговорки персонала, его взгляд, острый и пронзительный, казалось, мог прожечь насквозь. Как они не увидели, что тот покинул больницу? Как не заметили? Хайрон требовал ответов, его голос был низким и угрожающим, пока Нарель, не отходя от пустой больничной койки, с застывшей на лице растерянностью, осматривал грубо обрезанные ремни, словно пытаясь найти в них хоть какой-то след, хоть какую-то зацепку. — Нарель! — голос Хайрона прозвучал резко, словно удар хлыста, и мужчина, высокий и широкоплечий, тут же оказался у койки. — Главврач сообщит в полицию, его найдут. — Он не один ушёл! — вдруг вырвалось у юноши, его голос дрогнул, приковав к себе внимание Хайрона. Нарель указал на обрезанные ремни, что свисали с койки, буквально заставив мужчину их рассмотреть. — Их срезали! — в голосе Нареля звучала уверенность, смешанная с отчаянием. — С чего ты взял? — спросил Хайрон недоверчиво приподняв бровь. Но стоило ему задать вопрос, как Нарель напрягся, словно что-то скрывая. Он без труда вспомнил имя парня, которое Шоен упоминал ранее, имя, что теперь казалось зловещим. Вот только озвучивать его он не собирался, да и не успел бы, ведь в палату, нарушая тишину, вошёл главврач. Они с Хайроном обменялись парой фраз, коротких и отрывистых, а после вместе удалились, оставив Нареля одного в полумраке палаты. Это было ему на руку. Нарель, стараясь собраться с мыслями, словно собирая осколки разбитого зеркала, принялся обдумывать происходящее. Исчезновение Шоена, этот самый Арас, да и другие странности — всё это складывалось в одну очевидную картину, как кусочки пазла, что наконец, нашли свои места: Шоен ушёл сам, вместе с Арасом.