Как черная душа полюбила кроваво-красную

Медленное порхание снега, в наступивших утренних сумерках, придало лишь больше серости, еще спящему городу. Небо, словно выцветшая акварель, разлилось над крышами многоэтажек, теряя последние отблески ночи. Холодные, острые хлопья кружились в беззвучном танце, оседая на длинных, густых ресницах Араса. Каждый касающийся век снежный кристалл оставлял ледяной след, заставляя щипать алые рубцы, проступившие на бледном, как пергамент, лице. Время остановилось, и лишь застывшие на коже капли снега, сливаясь в одну влажную, холодную полосу, мгновенно устремились к чуть приоткрытым, потрескавшимся губам. Ресницы дрогнули, и не сразу позволили глазам открыться. Но когда это время наконец наступило, первое, что увидел Арас, было безрадостное, серое небо, что растянулось тонким, беспросветным полотном над безликими крышами домов. Не боли, не звуков, лишь монотонное, завораживающее кружение снега в воздухе. Приметив одну из самых крупных, почти невесомых снежинок, что стремилась к земле, Арас дернул рукой, заставляя онемевшие, будто чужие, пальцы подчиниться его воле. Сначала показалось, что рука и вовсе отсутствовала, что она стала частью этой холодной, безжизненной массы. Но спустя одну из самых долгих минут в его жизни, когда каждая секунда казалась вечностью, Арас наконец смог сжать пальцы в подобие кулака, ощутив слабое, но отчетливое сопротивление. Легкие наполнились ледяным, обжигающим воздухом, а по коже проскользили мелкие, нервные мурашки, побуждая его наконец подняться, вырваться из этого оцепенения. Медленно, с неимоверным усилием, парень заставил себя повернуть голову. Шею будто заклинило, каждый миллиметр движения отдавался тупой, ноющей болью, а из горла вырвался тяжелый, бессвязный хрип. Пересилив все эти ощущения, он наконец, с дрожью в коленях, смог пошевелить ногами. Боль накатывала постепенно, будто давая ему время насладиться ею, каждой клеточкой тела, каждым нервным окончанием, каждой клеткой мозга. Уперевшись руками в скользкую, холодную поверхность плотных мешков, Арас медленно сел. Сквозь стиснутые зубы прошло шипение, и парень не смог сдержать тяжелого, вырывающегося из груди стона. Едва зрение пришло в норму, как в висках застыл странный, пульсирующий гул, будто внутри головы бился невидимый молот. Теперь Арас позволил себе оглядеться, пытаясь осмыслить свое местоположение. Его буквально окружило высокими, громоздкими штабелями мусорных мешков, набитыми до отказа объедками, гниющими остатками пищи и пустыми, звенящими бутылками. Многие из них разорвались, вывалив на землю всё содержимое, подтверждая принятый на себя удар, или чудовищное падение. Лишь сейчас, когда первоначальный шок начал отступать, Арас вскинул глаза на верх, ища взглядом тот самый балкон, с которого он, по всей видимости, свалился. Сколько времени он пролежал в этой зловонной груде мусора оставалось загадкой, но отсутствие каких-либо признаков полиции или свидетелей, упрощало этот вопрос, делая его менее тревожным, чем могло бы быть. Стоило лишь прийти в себя, как он начал подниматься, опираясь на свои, еще не полностью послушные, конечности. Шипя от боли, и постанывая от стянувшего тело узла, который, казалось, сковал его изнутри, Арас пытался выпрямиться. Впившись рукой в холодный, шершавый пластик мусорного бака, и перешагивая через плотные, пропитанные влагой пакеты, он наконец выбрался из этого гниющего завала. Но ступив на казалось бы свободную дорогу, ведущую прочь от этого места, он все же остановился. Взор упал уже не на мусор, а на тело мужчины, что неподвижно расположилось перед ним. Глаза были широко открыты, устремлены в серое, безразличное небо, а из губ тянулась алая, почти застывшая полоса. На черной, плотной куртке мужчины скопился снег, который так же нашел место и в темных, растрепанных волосах Эрафа, что раскинув руки в стороны, не издавал даже звуков. — Все же… везение не твой конёк, — сдавленно и хрипло проговорил Арас. Но его слова не были услышаны, и растворились в этой утренней тишине, не найдя отклика. Парень, не став разбрасываться своим драгоценным, вновь обретенным временем, медленно зашагал в сторону города, огибая мусорные мешки, что растянулись вдоль стены, как похоронная процессия, провожающая его в новый, неизвестный день. Город только-только начинал оживать медленно пробуждаясь от глубокого сна. Утренний туман, плотный и молочный, ещё не рассеялся, окутывая улицы мягким, призрачным покрывалом. Редкие машины, словно одинокие светлячки, прогревались на парковках готовясь к новому дню. Кофейни и маленькие магазинчики, как сонные дети, только-только открывали свои двери, выпуская наружу робкие лучи света и запахи свежей выпечки. Арас, придерживая кровоточащую руку медленно добрался до дома. Каждый шаг отдавался тупой болью, но он двигался с какой-то нечеловеческой выдержкой. Бесшумно он вошёл в подъезд, где воздух был пропитан запахом сырости и старой краски. Так же не спеша, с достоинством, которое казалось неуместным в его состоянии, парень начал подниматься по лестнице. Ступенька за ступенькой, каждая из которых казалась отдельным испытанием. Только оказавшись на нужном этаже, где воздух стал чуть теплее, он заметил курьера. Тот, уткнувшись в экран телефона ждал у двери, будто не спешив звонить в нужную дверь. — Эй! — хрипло позвал Арас, преодолевая последнюю ступеньку. Курьер обернулся, его взгляд, сначала рассеянный, мгновенно сфокусировался на лице парня. После глаза расширились, когда тот приметил свежие раны и царапины, застывшие на коже незнакомца. — Это мой заказ, — пояснил парень приблизившись. — Т… тогда прошу, — пробормотал курьер, и протянул свёрток пожелтевшей газеты. — Сними эту дрянь, — потребовал Арас, поморщившись от острой боли, которая пронзила его раненое плечо. Курьер, не задавая вопросов послушно снял газету, открывая перед Арасом пять белоснежных роз, с нежными и хрупкими лепестками. Он передал цветы, и словно спасаясь от чего-то, поспешил дальше по своим делам. Возможно, мужчина просто испугался вида парня, его окровавленной одежды и измождённого лица, но сейчас это было неважно. Арас, с трудом найдя ключ в кармане, открыл дверь квартиры. Войдя внутрь, он прислонился к стене, ища опору, чтобы не рухнуть, чувствуя как его измотанное и израненное тело, едва держится на ногах. С губ сорвался тяжёлый, почти беззвучный вздох, будто силы покинули его навсегда. Но привычка не сдаваться, выработанная годами, заставила Араса отложить цветы в сторону, снять промокшие и пропитанные кровью вещи, и направиться в ванную. В холодном зеркале он увидел отражение, которое могло бы показаться жестокой шуткой судьбы. Лицо, изрезанное царапинами и порезами, глаза, тусклые и усталые, и кожа покрытая синяками. Пальцы скользнули по плечу, где кровь ещё не успела засохнуть, по груди и торсу, очерчивая гематомы, ставшие свидетелями ночной схватки. Не придавая значения боли, которая пульсировала в плече, Арас открыл один из верхних, пыльных шкафчиков. Нащупав знакомый, слегка шершавый пластик — небольшой контейнер, который он всегда держал под рукой, парень медленно достал его. В нем хранились его верные спутники, инструменты, не раз вырывающие его из лап смерти. Пуля прошла навылет, оставив в плече рваную, кровоточащую дыру, которая, как ни странно, казалась менее проблематичной, чем глубокая, но несквозная рана. Он плеснул на рану перекисью. Острый, едкий запах ударил в ноздри, а жгучая волна, прокатившаяся по коже, заставила парня сжать челюсти так, что заныли зубы. Казалось, сдержать крик было физически невозможно, но Арас, заставив себя это сделать, схватил иглу. Прежде чем приступить к мучительному процессу, он выхватил одно из ближайших, грубых полотенец и зажал его между зубами, чтобы заглушить возможные звуки и сосредоточиться на собственной плоти. Его движения были точными, почти механическими, отточенными годами практики. Игла входила в плоть, пронзая ее с тихим, влажным звуком. Арас делал стежки, медленно, но уверенно стягивая рваные края раны, словно зашивая порванную ткань. На этот раз его рука дрожала сильнее, и процесс занял больше времени, чем обычно. Когда последний стежок был сделан, силы внезапно его оставили. С трудом удержавшись за холодный, гладкий край раковины, Арас почти рухнул на колени. Заставив себя прижаться спиной к холодной, кафельной стене, дабы отдышаться, парень вновь застонал. В этот момент, среди пульсирующей боли и дрожи, он впервые за долгое время ощутил тишину. Не просто отсутствие звуков, а глубокое, всеобъемлющее спокойствие, которое, казалось, исходило из самой глубины его души. Ему нужно было подняться, но тело отказывалось подчиняться. Усталость накатывала волнами, тяжелая и всепоглощающая. Неподвижность, как ни парадоксально, приносила облегчение, притупляя боль. Хотелось просто уснуть, раствориться в забвении, забыть о кошмаре этой ночи, и Арас почти поддался этому манящему, но опасному искушению. Собрав последние крупицы воли, парень заставил себя подняться, и направился в душевую кабину. Холодная вода, обрушившаяся на тело мгновенно отрезвляюще и болезненно. Раны снова закровили, кожа защипала с новой силой, но это было необходимо. Арас терпел, чувствуя, как капли, одна холоднее другой, пробегают мурашками по всему телу, не давая забыться. Казалось, даже мысли, до этого хаотично метавшиеся в голове, начали приходить в норму, обретая ясность под натиском резких ощущений. Обтерев тело грубым полотенцем, Арас, пошатываясь, надел чистую одежду, и покинул ванную комнату придерживаясь за стены и мебель, чтобы не упасть. Добравшись до дивана, он медленно, как измученный тяжелым трудом работяга, опустился на него. С губ сорвался тихий, болезненный стон, который парень тут же попытался подавить, прикрывая глаза, пытаясь расслабиться. Минута, пять, десять — парень просто лежал, неподвижный, но не погружающийся в сон. В памяти всплыло лицо Эрафа. Его застывшие, широко распахнутые глаза, устремленные в бесконечное небо. Покой, который тогда запечатлелся в его образе, абсолютная безмятежность, легкость, с которой он просто перестал двигаться. На секунду Арас задумался, каким же будет лицо Шоена. Таким же спокойным, умиротворенным, или каким-то другим? Но стоило лишь этой мысли коснуться его сознания, как в груди что-то сжалось, болезненно и остро, заставляя Араса резко открыть глаза. Раздался скрип двери, нарушивший тишину квартиры, сообщая о пробуждении еще одного жильца. Шоен вышел, и его взгляд сразу упал на Араса, который, казалось, дремал на диване, окутанный полумраком. Но это было лишь первое впечатление, мимолетное ощущение покоя, которое тут же развеялось. Услышав шорох, Арас с трудом приподнялся, издавая тихий, шипящий звук, похожий на шелест сухих листьев. Его взгляд, измученный, но пронзительный, встретился с глазами Шоена, и на лице Араса появилась легкая, почти невесомая улыбка. Шоен направился к нему, и его тело напряглось, когда глаза заметили глубокий, рваный порез, пересекающий скулу Араса, и множество мелких ссадин, покрывавших его кожу. Шоен ничего не сказал, но его рука сама собой потянулась вперед, и пальцы осторожно коснулись щеки Араса, ощутив грубую, уже начавшую покрываться коркой кожу, под которой билась жизнь, несмотря на раны. — Перестану тебе нравится? — спросил Арас, и в его голосе прозвучала легкая, горькая усмешка, намекающая на то, что эти отметины, возможно, останутся навсегда. Шоен промолчал, и когда собеседник не получил ответа, то притянул руку парня к себе, и его губы, прохладные и мягкие, нежно коснулись ладони. Это прикосновение, такое неожиданное и интимное, прогнало по руке Шоена волну мурашек, а холодный, но в то же время завораживающий взгляд Араса заставил его сердце забиться быстрее. — Ты ранен? — спросил Шоен, оглядев шею парня, и его опущенные плечи, пытаясь уловить другие признаки боли. Но в ответ Арас лишь улыбнулся, и, не отпуская тонкую руку Шоена, медленно поднялся с дивана. Он словно увлекая за собой Шоена, повел его к двери, и стоило им достичь стены, как их руки расцепились. Шоен замер в легком недоумении, не в силах понять замыслы этого человека. Но все было проще, чем он считал. Арас повернулся к комоду и взял цветы, оставленные там ранее. Он приблизился к Шоену, и в его руках розы с длинными стеблями, усыпанными шипами, выглядели одновременно нежными и опасными. Белые лепестки роз привлекли внимание Шоена, заставив его оглядеть небольшие бутоны, где местами виднелись алые крапинки, брызги крови, окрасившие их в тревожные оттенки. После он вновь посмотрел в лицо Араса, убийцы, который с той же невозмутимой улыбкой, казалось, совершенно не замечал, как острые шипы впиваются в его ладонь, оставляя на ней кровавые следы. — Я — убийца, Шоен, — произнёс он с лёгкой, но тревожной улыбкой, которая словно играла на грани безумия и отчаяния. — Зверь, в человечьей шкуре отнимающий жизни. — Арас? — позвал Шоен, и голос дрогнул, словно он пытался удержать себя от падения в бездну. Лишь теперь он заметил, как вздулись вены на руке Араса, сжимая букет с такой силой, что шипы цветов впивались в ладонь, а сквозь пальцы проступали алые пятна. — Но твою жизнь, я не смогу забрать, — произнёс Арас тихо, почти шёпотом. — Что? — произнес Шоен отступив назад. Спина коснулась холодной, шероховатой стены, и теперь Арас навис над ним, как тень, готовая поглотить свет. — Ты дал мне слово. — И за него, я отвечу кровью на этих цветах, — произнес Арас, позволяя алым каплям медленно стекать по пальцам, оставляя за собой кровавый след на гладком полу. Он поднёс букет к лицу Шоена, и в этот момент, будто повинуясь неведомой силе, один из острых шипов коснулся нежной кожи щеки. Тонкая алая полоса проступила, как трещина на хрупком фарфоре, но Шоен, казалось, не заметил этого. Его взгляд был прикован к убийце, к каждому слову, что пронзало сердце, разрывая его на части. — Ты готов пролить свою кровь, а не мою? — выдохнул Шоен, не желая мириться с услышанным, отказываясь принимать эту жестокую правду. Дыхание перехватило, руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Это не могло быть правдой. Убийца, который подарил ему надежду на скорый конец, теперь разрушил её в одно мгновение. Разве возможно, чтобы одно-единственное желание могли перечеркнуть возникшие чувства другого человека? Так не должно быть, так просто не может случиться, и Шоен отказывался в это верить, отказывался принимать. — Это моё признание тебе, — произнёс Арас, и в его голосе звучала такая нежность, такая теплота, что у Шоена перехватило дыхание. Но в то же время слова были сказаны так тихо и спокойно, что услышать их мог только он. И вот парадокс: какими бы нежными они ни были, всё равно причиняли боль куда сильнее, чем все раны, чем любое оружие, что Шоен знал. Его буквально разрывало на куски, но Шоен не мог с этим смириться, не мог, и не хотел. Отстранившись, парень заставил себя обойти убийцу, и быстрым, почти бегущим шагом направился к своей комнате. Он закрыл за собой дверь, буквально отрезав их друг от друга, оставив Араса один на один с букетом, пропитанным его собственной кровью, с его признанием, которое стало для Шоена самым страшным приговором. Внутри комнаты, прислонившись к холодной двери, Шоен закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, охватившую его тело. Образ Араса, стоящего с окровавленным букетом, преследовал его, а слова «моё признание» эхом отдавались в сознании, смешиваясь с запахом крови и цветов. Он чувствовал себя опустошённым, преданным, и в то же время… странно, но в глубине души зарождалось что-то новое, что-то, что он боялся даже назвать. Это было нечто большее, чем просто боль от разрушенной надежды. Это было начало чего-то, что могло оказаться ещё более опасным и непредсказуемым, чем сама смерть. Но Шоен не простоял долго, и вскоре медленно сполз вниз, пока не оказался на холодном полу, чувствуя, как ледяной камень под ним проникает сквозь одежду и до самых костей. Его взгляд устремился в окно, где серое небо растекалось по горизонту, как бескрайнее море, затянутое тяжелыми тучами. Там, в этом безмолвном и холодном пространстве, казалось, можно было раствориться, забыться, стать частью чего-то большего и свободного. Шоен так отчаянно хотел дотянуться до этого мира — до облаков, до ветра, до неведомой свободы, что тело отказывалось слушаться, не позволяя подняться. Горло сдавило комом обиды, который рос и разрастался, а вокруг сердца, когда-то воздвигнутая стена теперь дала трещину. Впервые эта боль была настолько глубокой и невыносимой, что Шоен не мог принять реальность. Он хотел просто отключиться, забыть, не чувствовать ничего — ни предательства, ни горечи, ни того, что Арас признался в том, что разрушил всё, не прилагая усилий. Подтянув колени к груди, Шоен обхватил их руками, так он всегда поступал, когда оставался один на один с этим ничтожным миром, который казался ему враждебным и непонятным. Тем временем Арас, стоя перед закрытой дверью, ощущал её холодное дерево под пальцами. Каждый миллиметр поверхности казался ему преградой, которую он не мог преодолеть. Он не решался толкнуть её, словно боялся услышать в ответ тишину, которая была бы громче любого крика. Арас замер, пытаясь подобрать слова, которых сам не знал, слова, которые могли бы хоть как-то исправить содеянное. На душе стало тяжко, а томное молчание Шоена, доносившееся из-за двери, только углубляло его внутреннее смятение. — Прости, — с тяжелым вдохом выдавил Арас, медленно прислонившись спиной к двери. Вскинув глаза к потолку, он продолжал сжимать в руке шипастые стебли, не замечая, как алые капли, сочащиеся из них, падают на пол, будто слезы. — Мне стоило раньше всё сделать. Арас жалел, что не смог убить Шоена раньше, жалел, что предал его доверие так низко, поддавшись собственным чувствам. Но сейчас было поздно что-либо менять. Он влюбился, сам не заметив как и по какой причине, и Шоен продолжая сидеть на месте, прекрасно слышал каждое слово Араса, каждый его вздох, лишь сильнее чувствуя себя преданным. Но почему ему было так больно от осознания того, что Арас признался ему в чувствах? Возможно, потому, что их небольшой уговор, их общая тайна, стал причиной этой связи. Он объединил их, а теперь всё изменилось. Не было слов, не было желания, только боль разочарования, предательства, что съедала его изнутри, делая еще сильнее. — Шоен, я не смогу просто отпустить тебя, — произнес Арас, отказываясь даже думать, что парень решит его оставить. Верно, он не сможет этого сделать. Как бы он ни пытался, их пути вновь пересекались, каждый раз при различных обстоятельствах. — Даже если ты этого захочешь, я не отпущу, — твердо решил он, бросив цветы к собственным ногам. Отойдя от двери, Арас схватил брошенную на пол ранее толстовку, и не спеша надев её, он покинул квартиру, будто решив развеяться, привести мысли в порядок. Но стоило ему лишь уйти, как дверь комнаты отворилась. Шоен не спеша переступил порог и замер, глядя на брошенные на пол цветы, окрашенные алыми крупицами. Присев на корточки, парень протянул руку и из общей кучки взял самый окровавленный бутон. Подняв цветок, Шоен оглядел кусочки белых лепестков, что лишь местами не изменили свой цвет. Кровавое признание убийцы, замершее на этих цветах, всколыхнуло даже черную душу Шоена, заставив слезы на его ресницах вновь проявиться. Он почувствовал, как холодная стена, казалось, отступила, уступая место чему-то новому, неизведанному. Боль от предательства смешалась с непонятным чувством притяжения, с осознанием того, что даже в этом разрушении есть своя странная, пугающая красота. Медленно, словно погруженный в густой туман собственных мыслей, Арас пробирался сквозь бурлящую толпу. Силуэты прохожих были лишь размытыми пятнами, мешающими его пути, машины — яркими, но бессмысленными мазками на холсте городской суеты, а звуки — назойливой вибрацией, проникающей сквозь плотную завесу его внутреннего мира. О чем он думал в тот момент, или что собирался предпринять, не имело никакого значения. Его чувства подтолкнули его к выбору, который безжалостно разрушил хрупкое равновесие, выстроенное с Шоеном. Была ли эта его ошибка, или же нет, для него, не стоило и секунды внимания. Но накатившее замешательство от собственных действий, и рой неотвеченных вопросов, прервало вторжением чужих голосов. Громкие, раздражающие, они буквально вырвали Араса из той тишины, что окутывала его, как спасительный кокон. Бросив взгляд на источник звуков, Арас мгновенно заметил подъезжавшую к тротуару полицейскую машину, где из окна тут же показался мужчина в фуражке. — Эй парень, ты откуда? — спросил тот с явным подозрением. Глядя в его цепкие, проницательные глаза, Арас словно вернулся из долгого, мучительного путешествия. Только сейчас, осознав, как выглядит его образ со стороны, он понял настороженный вопрос полицейского. Черная толстовка, некогда плотная и надежная, теперь была испачкана алыми пятнами крови,. В районе плеча зияла рваная дыра, из которой сочилась кровь, а окровавленная ладонь, с ободранными шипами, была так же на виду, как и его избитое, искаженное болью лицо. — Подожди-ка… — произнес полицейский, уже открывая дверь машины, намереваясь осмотреть того. Но Арас не подчинялся даже божьим указам, не говоря уже о приказах земных стражей порядка. И как только ноги мужчины ступили на землю, парень рванул с места, устремившись в самую гущу толпы. — Стой! — громкий голос, подобный раскату грома, окатил улицу, призывая прохожих обернуться. Но Арас даже не отреагировал на приказ, и за спиной раздался пронзительный вой сирены. Арас, расталкивая людей пытался оторваться от погони. Он даже сбил кого-то с ног, но не обратил на упавшего никакого внимания. Наконец, ближайший переулок, и тот ринулся к нему, преследуемый назойливым сигналом полицейских маячков. Машина не отставала, хоть и не могла ускорить движение в тесном, извилистом пространстве. Но для Араса здесь была наилучшая обстановка. Маневрируя между поворотами, он буквально загнал патрульных в тупик, а сам уже выскочил из каменного лабиринта. Решив не медлить, Арас бросился к ближайшему пешеходному переходу и пересек его до разрешающего сигнала светофора, вызвав новые, раздражающие машинные сигналы. Несколько сотен метров, и вот показался городской парк. Обогнув очередную толпу прохожих, Арас перемахнул через забор, как дикая кошка, буквально на глазах у нескольких наблюдателей. Оставалось лишь приземлиться, и побег можно было посчитать удачным. Но огнестрельная рана, глубокая и болезненная, дала о себе знать в самый неподходящий момент. Руку свело судорогой, еще до того, как парень полностью перелез. Острая боль парализовала его, и, не удержавшись за холодные железные прутья, Арас повалился вниз. Рухнув в небольшую снежную насыпь зашипев, а после с болью впившись в пульсирующую рану. Минута, может две, и Арас заметил, как алые капли пропитали снег под его телом. Боль скрутила его жгутом, но парень буквально заставил себя подняться, вновь услышав вой полицейских маячков, приближающийся с неумолимой настойчивостью. Нельзя было останавливаться и он, пошатываясь, пытаясь слиться с мелькающими силуэтами прохожих, направился в самую глубь парка, где деревья стояли плотной стеной, обещая хоть какое-то укрытие. Опрометчивый поступок покинуть дом после напряженной ночки, сейчас Арас знал это наверняка. Но он уже не раз скрывался от полиции, так что это стало его привычным делом, своего рода ритуалом выживания. Вот только сегодня тело его подводило как никогда. Ослабленное, израненное, оно отказывалось подчиняться воле хозяина. И вот ноги вновь подкосились, а рука, словно ища спасения, начала инстинктивно искать опору. Именно тогда, в момент полной уязвимости, Арас столкнулся с очередной помехой, с размазанным человеческим силуэтом, от которого хотелось просто отмахнуться и отстраниться, как от назойливой мухи. Однако прежде чем парень успел это сделать, его бережно взяли за руку, решив помочь. — Тебе плохо? — голос прозвучал, как хрустальный звон бокала, неожиданно звонкий, и приятный. Вот только услышав его, Арас резко вскинул глаза на застывший рядом силуэт. Образ, будто сотканный из падающего снега и окутанный морозной дымкой, вышедший из самой сказки, приковал его взор магнитом. Идеально ровные пряди русых волос были искусно уложены в приятной, чуть растрепанной ветром прическе, обрамляя лицо с тонкими чертами. Серые глаза, цвета грозового неба, с легкой, почти невесомой тревогой смотрели лишь на него. Но лицо прохожего изменилось изумлением, стоило их глазам столкнуться. Арас даже не понял, как в груди сдавило так, что он позабыл о пульсирующей боли в собственном теле, о тяжелом дыхании, о холоде, пробирающем до костей, о преследователях, и даже о Шоене, чье имя еще недавно было единственным, что занимало его мысли. Все это исчезло в одно мгновение когда он осознал, что стоящий перед ним парень не был призраком, не игрой воображения, не миражом, порожденным болью и усталостью. — Арас? — произнес тот, не сводя глаз с избитого, окровавленного парня. Шок, на секунду проступивший на его фарфоровом лице, как тонкий слой инея, теперь сменился узнаванием, глубоким и пронзительным. Но оно не шло ни в какой разрез с изумлением, что испытал Арас, с напряжением, сковавшим его тело, и острым, сдавливающим комом в груди, что мешал дышать. — Эмир! — выдавил Арас, отступая на шаг. Лишь тогда поддерживающая его рука юноши, теплая и легкая, опустилась, и между ними возникло расстояние, которое казалось непреодолимым. Но даже так глаза неотрывно смотрели друг на друга, словно пытаясь прочесть ответы на вопросы, которые не смели задать вслух, не понимая, как спустя столь долгие годы, их пути вновь пересеклись в этом заснеженном, безлюдном месте. Но Арас не испытал радости, ни малейшего отголоска восторга, который, казалось бы, должен был охватить его в такой момент. Его тело наполнило холодом, таким пронизывающим и всеобъемлющим, что ему самому стало не по себе. Заставив себя отвернутся, при этом оскалившись, он стремительным шагом обошел застывшего юношу, чье лицо теперь выражало непонимание и легкую растерянность, и направился прочь, не делая даже попытки разговаривать с ним, не желая слышать его голос. — Постой! — раздался взволнованный голос из-за спины, более настойчивый, чем прежде, пытающийся удержать его от необдуманного шага. Но Арас не стал оборачиваться, пока рука Эмира не коснулась его собственной ладони. Легкое тепло, исходящее от его прикосновения, будто опалило кожу Араса, и, смахивая его руку, тот резко обернулся. Вновь перед ним предстало лицо Эмира, теперь более растерянное, и даже напуганное этой бурной, необъяснимой реакцией. — Тебя не существует, — произнес Арас с металлическими нотками в голосе, вновь отвернувшись. Теперь уже медленно но он пошёл вперед, не желая видеть это лицо, не желая слышать этот голос, который когда-то был для него музыкой, а теперь звучал как ядовитая змея, шепчущая ему о прошлом, которое он так отчаянно пытался забыть.