left on the hither side of death

      — У меня тут вопросик один возник, — говорит Лютик, соскребая горку трав с разделочной доски в стоящий рядом сосуд с маслом.       — Давай, — кивает Трисс и встает на цыпочки, чтобы дотянуться до банки с какой-то отвратительной частью чудовища. Обри протягивает руку над ее головой, аккуратно снимает банку и передает Трисс, после чего снова отходит в свой привычный угол. — Спасибо, Обри.       — Так вот, — начинает Лютик медленно. — Эта комната достаточно велика, чтобы здесь могли работать человек двенадцать. И уж точно не ты разработала мутагены для Испытаний. Значит… до тебя тут были другие чародеи, да?       Трисс ставит банку на стол и поворачивается, опираясь бедром о край. Взгляд у нее серьезный.       — Это не история для твоих песен, бард, — мягко говорит она. — Тут… никто не любит об этом вспоминать. Я расскажу, только…       — Ни слова в песню, понял, — тут же обещает Лютик. — А если и сочиню, никто никогда не услышит.       — Хорошо, — соглашается Трисс. — Ладно. Значит так. Когда мы сюда приехали — я, Йен, Истредд и остальные — чародеи здесь уже были. С дюжину. По паре на каждую Школу. Они были… ты что-нибудь знаешь вообще о типах магов?       — В смысле, из Аретузы или из Бан Арда? — предполагает Лютик.       — Нет, но мысль неплохая, — отвечает Трисс. — Грубо говоря, маги бывают либо придворными, либо исследователями.       Лютик ухмыляется.       — Йен — придворная чародейка, а ты — исследовательница.       — Ага, — подтверждает Трисс. — Хотя это, конечно, не строгая классификация. Я и сама могла бы служить при дворе, если бы захотела. Это скорее о том, чем маг больше всего доволен или к чему у него склонность. — Она пожимает плечами. — Все, кто был тут до нас, были именно исследователями. А мы с Йен и остальными вошли как придворные — поддерживать Владыку, понимаешь?       Лютик кивает, берет еще пучок трав и начинает шинковать, слушая.       — Примерно через пару месяцев после того, как мы приехали, прошли очередные Испытания. И… ну. Никто нас не предупредил — ведьмаки-то привыкли, — так что мы проснулись от криков. Это… не быстрый процесс. В среднем три дня. А когда все закончилось, мы смотрели, как ведьмаки складывают погребальные костры. И там было… слишком много маленьких тел. — Трисс сглатывает. — Пятьдесят два. Я считала.       Лютик кладет нож на стол, почувствовав, что его подташнивает. Пятьдесят два ребенка — пятьдесят два мальчика, примерно такого же возраста, как сейчас Цири. О, Мелитэле, сбереги их всех…       — Я… начала задавать вопросы, — продолжает Трисс, а затем кривится. — Есть такой тип мужчин, которые смотрят на симпатичную девушку — даже зная, что она чародейка, — и решают, что у нее в прелестной головке нет ни капли ума. И начинают разглагольствовать, снисходительно рассказывая все, что вздумается.       — Я таких встречал, — кивает Лютик. Вальдо Маркс, к примеру — неудивительно, что Присцилла ненавидит его не меньше, чем сам Лютик.       — В общем. Да. Это бесит, но иногда оказывается полезным. Один из чародеев — кажется, из Школы Медведя — оказался как раз таким. Я похлопала ресницами — и он выложил мне всю процедуру Испытаний. — Трисс взмахивает руками, словно отмахиваясь от чего-то отвратительного. — Думаю, он навоображал себе, что я так восхищусь, что окажусь в его постели. Черта с два. Но нужное я узнала. А потом занялась исследованиями — очень серьезными, можно сказать, разграбила тут всю библиотеку. И выяснила: мутагены действительно должны быть столь ужасны, чтобы работать. Попытки их разбавить или смягчить не имеют смысла.       Она пожимает плечами.       — Вдаваться в детали разработки пробного эликсира я не буду. У тебя ведь, насколько я знаю, никакой алхимической подготовки нет, так что это все равно ничего не скажет.       — Спасибо, — очень искренне отвечает Лютик.       — Если коротко, то есть такой… назовем это элементом, который либо есть в крови, либо нет. Если есть — организм выдерживает мутагены. Если нет — ребенок умирает. И хотя проверять кровь у каждого новичка было бы морокой, дать очень-очень слабый мутаген и посмотреть, станет ли плохо от него — довольно просто. Как только я это поняла, оставалось лишь выбрать мутаген и довести его до состояния, при котором не будет серьезных последствий, как только ребенок закончит выворачивать свой желудок.       — Логично, — соглашается Лютик, обводя жирными подчеркиваниями и ставя звездочку рядом с мысленной заметкой «Никогда и ни за что не пробовать пробный эликсир». Даже на спор. Не то чтобы кто-то в Каэр Морхене вздумал бы вызвать его на такое, но все же. Неконтролируемая рвота — не его представление о приятном дне. А если еще и не стошнит — вообще кошмар.       — На самом деле это заняло совсем немного времени, — говорит Трисс, и в ее выражении одновременно читаются и печаль, и ярость — занятное, хоть и тревожное сочетание. — Пару месяцев. Для ведьмака или мага это сущие пустяки. Да и для человека тоже не так уж и много. Я показала результат Весемиру, а он — полному совету, и… Реннес завыл. Ивар меня обнял.       Лютик пытается представить себе огромного, невозмутимого Ивара, обнимающего вообще хоть кого-нибудь, — и у него не выходит. А гранитное лицо Реннеса, искаженное стенаниями, и вовсе за пределами его воображения.       — Геральт попросил меня объявить об этом Школам за ужином, — мягко продолжает Трисс. — И я объявила. И… Лютик, там можно было услышать, как падает иголка на пол. Полная тишина, полный шок. И — знаешь этот миг прямо перед тем, как толпа взрывается аплодисментами?       — Знаю, — кивает Лютик. У него бывало такое на выступлениях: секунда тишины, когда зрители будто не решаются разрушить чары криками. Очень лестная тишина.       — Так вот. Тогда встал Сулла, который был главным магом в то время, и сказал, что они запрещают использовать этот эликсир.       — Он что? — выпаливает Лютик, тараща глаза. — Он… запретил? Что? Почему?       Обри рычит — низко, тихо и разгневанно.       — Он сказал нам, что им нужны тела для экспериментов. Что мы можем играть в героев, но не должны забывать, кто наши настоящие хозяева, каково наше истинное предназначение. Что мы все — их игрушки, которые можно использовать и выбросить по прихоти.       Лютик издает нечленораздельный звук ярости. Как они назвали его ведьмаков? Они… как они посмели? Они…       — То есть они делали это нарочно? — шипит он. — Семь мальчишек из десяти… Святая Мелитэле!       Трисс кивает.       — Наверное, я должна была догадаться, — говорит она. — Ведь если так просто было придумать пробный эликсир — почти четыреста лет, и никто до меня не додумался? Но я так обрадовалась, что нашла решение…       Трисс замолкает и качает головой.       — Я должна была понять, насколько они извращены. Это самое опасное в магах-исследователях. Когда все время сидишь в башне, копаешься в опытах — очень, очень легко забыть, что люди… это люди. Начинаешь видеть в каждом только объект для исследований. Испытуемых. Расходный материал.       — О боги, — шепчет Лютик. — Но что случилось?       — Честно говоря, я не помню, кто двинулся первым, — медленно произносит Трисс. — Еще миг назад чародеи стояли, смиряя всех высокомерным взглядом — у них был отдельный стол, рядом с Волчьим, только для них, надменных ублюдков, — а потом раздался… рев. Я никогда не слышала ничего подобного. Будто гора обрушилась. А потом… — Она разводит руками. — Ведьмаки… случились.       — Первым был Кот, — встревает Обри. — Коты все немного безумные. Впадают в бешенство, если их слишком прижать. Кажется, Киян не выдержал первым. — Он беззвучно скалится. — Но затем — все мы.       Его пальцы сжимаются на спинке стула так крепко, что костяшки белеют, а прочное дерево начинает трещать.       — Мы все помним, — говорит он так тихо, что Лютику приходится напрячь слух, чтобы расслышать. — У всех у нас были братья до Испытаний. У меня был брат. Так же любим и дорог, как Эскель для Волка. Умер на постели рядом с моей.       — О боги, — снова выдыхает Лютик.       — Ни один из чародеев не успел произнести ни одного заклинания, — продолжает Трисс. — Думаю, они даже не поняли, что в опасности, а затем в любом случае уже были мертвы. Геральт приказал сжечь тела — то, что от них осталось, — а мы с Йен сели за их записи, вытащили все… все, что не касалось Испытаний, и тоже сожгли. Чтение было… крайне неприятным. В конце концов все Испытания оказались на мне, потому что ведьмаки больше никогда не доверят никакому другому магу заниматься ими.       Обри кивает.       — Как тут доверять? Разве что если ты возьмешь ученика. Но больше никаких ублюдков из Бан Арда. Никогда.       — Мелитэле… — слабо произносит Лютик. Его, если честно, слегка мутит. Чародеи хотели этих смертей? Ему придется еще долго осознавать саму мысль о том, что кто угодно может быть настолько бессердечным.       Лютик видел, как его возлюбленные просыпались в кошмарах из-за Испытаний — слышал боль в голосе Геральта, когда тот рассказывал о потерях в своем выпуске, слышал хриплый ужас в резких описаниях Эскеля о каменных столах и криках. Видел ярость Ламберта — дикую, полубезумную — от того, что один-единственный выжил в свой год.       И смотрел на Цири, понимая, что скоро она станет ровесницей тех мальчиков, которых подвергают Испытаниям. Что окажись Геральт безумен настолько, чтобы допустить это, — она бы почти наверняка погибла.       Эта мысль не дает ему спать по ночам. Эта мысль стала его собственным кошмаром.       — Присядь, — говорит Трисс, мягко толкая его к стулу, и Лютик повинуется, почти не задумываясь. — Дыши. У нас у всех было время привыкнуть к этому, полагаю.       Обри кладет ладонь ему на плечо — большую, теплую, тяжелую, но утешающую.       — Это… омерзительно, — наконец выдавливает из себя Лютик. — Я бесконечно рад, что они мертвы.       — Мы тоже, — подтверждает Обри.       — Я не сложу о них песни, — шепчет Лютик, накрывая руку Обри своей. — Пусть их имена умрут вместе с ними, пусть будут забыты. Но о тебе, Трисс, я сложу песню — если позволишь.       — Обо мне? — изумляется Трисс.       — О женщине, которая спасла, если мои грубые подсчеты не врут, как минимум четыреста детей от самой ужасной смерти, какую только можно вообразить. И чье изобретение спасет еще сотни — а может, и тысячи. Мне кажется, что это достойно песни, — объясняет Лютик.       Много баллад о сраженьях и стали,       Много о светлых клинках воспевали.       Но спой же со мной о чародейке святой,       Чьи руки целебны, чьи руки — покой.       — Что скажешь, Обри?       — Я бы спел, — одобряет Обри.       Щеки Трисс пылают.       — Не смей.       — Еще как посмею, — отвечает Лютик. — Тебе положена песня, достойная тебя, друг мой.       А через неделю, когда он поет ее перед собравшимися ведьмаками Каэр Морхена, плачет и подпевает ему не один только сдержанный Реннес.