The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      Он провел остаток дня и все следующее утро в штаб-квартире ФБР, читая заметки Лектера о разных пациентах. Уилл должен был отдать ему должное: Ганнибал был организован. У него был аккуратный, изящный почерк, и он описывал самого человека, а не просто цитировал его слова о том, что он, быть может, думал, что имел право смеяться на похоронах. Он изучал их микровыражения: то, как они сжимали колени руками или то, как опускали глаза, столкнувшись с особенно сложным вопросом. Ганнибал Лектер видел все.       Из-под завалов работы Уилла вырвало не внезапное озарение, а вибрация телефона в кармане.       — Грэм.       — Это Алана.       Он потер свой дурной, бордовый глаз, словно Алана каким-то образом могла увидеть его даже по телефону и сквозь небесно-голубые линзы.       — Как ты?       — Как ты? — спросила Алана. Подобный акцент был бы оскорбительным, исходи он от кого угодно, кроме нее.       — Пытаюсь прочесть Лектера между строк, — сказал Уилл, листая очередной файл. Несмотря на отвратительное освещение в архиве, две папки притягивали его, словно было подсвечены изнутри, но он не был уверен, было ли это из-за бритвы Оккама, или же он действительно нашел нечто существенное. — Что ты хотела?       — Джек звонил.       — Ты теперь мой смотритель? — насмешливо фыркнул Уилл.       — Нет, и именно потому я говорю тебе об этом. Джек попросил меня скрыть, что вопрос исходил от него, но я ответила, что не собираюсь тебе лгать. И, кроме того, ты бы понял, если бы я солгала тебе.       — Я бы понял, — подтвердил Уилл.       — Он рассказал, что ты пулей вылетел из полицейского участка после того, как тебя спросили про Хоббса.       Уилл откинулся на спинку стула и поднял взгляд на пробковое покрытие на потолке; он провел пальцами по губам, словно пытаясь смягчить те слова, которые собирался произнести. Ему не стоило вестись на провокации шерифа. Его разум делал выводы, которые для других людей казались нелогичными — и так ведь было всегда. Джек сильнее всех прочих пытался понять его, но случайный коп из Балтиморской полиции не увидел бы то, что он хотел сказать, пока Уилл не разжевал бы это.       — Я прогулялся, — сказал он, помедлив. — Мне нужно было проветрить голову.       — Я видела, как ты говорил о Хоббсе раньше, Уилл. Дело же не только в нем?       Ей не понадобилось уточнять, чтобы Уилл понял, о чем именно она спрашивала. Время, он полагал, меняло всех людей — ты знал, просто потому что знал, ты слышал, не слыша. А когда дело касалось него, он видел еще больше, не упуская мелочей, которые никогда бы не заметили другие люди.       — Ты была права, Алана. Он настоящий ублюдок, — признал Уилл.       — Он сумел пробраться в твою голову?       — ...ощущения были такие, будто муравьи копошились в черепе. Он просто взглянул на меня, и увидел не меньше, чем я.       — Но ты все же увидел? — в голосе Аланы звучало настоящее изумление.       — Он сказал, что если я так хотел взять след убийцы, мне следовало просто посмотреть в зеркало.       О, он посмотрел в зеркало. Несколько раз. Слишком много раз, пожалуй. Он хотел разбить зеркало в своем номере так же, как Вор душ сделал бы это.       — И что ты почувствовал, услышав это?       — Психоанализируете меня, доктор Блум? — съязвил он, и, пусть прозвучало это без злости, но и без дружески-теплой насмешки. Где-то посредине — на территории серого.       — Я спрашиваю это, как твой друг, Уилл. Прошло три года, и ты вдруг, не раздумывая, бросился в работу, с которой не хотел больше никогда не иметь ничего общего.       — …Мне показалось, будто я и не уходил никогда. Я сидел в той комнате, где произошло убийство, смотрел на улики и видел все, как раньше. У нас с Вором душ, как оказалось, есть много общего.       — Но еще больше между вами различий, — подчеркнула Алана. — В первую очередь, твоя доброта…       —... Над таким заявлением даже Молли бы расхохоталась, Господи, Алана…       —... и твоя способность сопереживать и обращаться с людьми человечно, не играя людскими жизнями, — закончила она.       Наступила тишина. Уилл жевал колпачок ручки и машинально набросал записку, пусто разглядывая заметки, лежащие на столе перед ним. Было приятно знать, что она могла ощутить его дискомфорт даже на расстоянии, почувствовать его тревогу и сомнения в собственном рассудке. Годы смягчили их, принеся взаимопонимание вместо разочарований и печали. Она никогда не относилась к нему, как к своему пациенту, пусть и была предельно честна с ним — так же, как была откровенна лишь со своими пациентами. Недаром они оставались друзьями, даже несмотря на то, что он так и не увидел мир ее глазами. Пока он наслаждался тем, что связь между ними не установилась, для Аланы это стало причиной уйти.       — Я встретил доктора Гидеона. Он передал, что скучает по твоей готовке.       — Ты собираешься обойти всех заключенных, с кем я когда-либо имела дело?       — Я подумываю об этом, — задумчиво отозвался он. — Он практически говорил о тебе с теплотой, знаешь ли.       — Я говорила с ним, как с коллегой-доктором, а не как с психопатом, вот почему, — он мог почти услышать, как она тщательно выбирала и взвешивала слова в своей голове. — ...Если ты не в порядке…       — Все нормально, — заверил он ее.       — Точно? Доктор Чилтон сказал, что ты уже несколько раз посещал доктора Лектера.       — Он собирается сделать из этого шоу, но и у меня самого есть несколько козырей в рукавах, которые заставят его продолжать говорить, — на мгновение он замолк. Уточнять, какие именно у него были козыри, у него не было желания. — Думаю, тот факт, что прежде мы не были знакомы, пошел мне на пользу.       — Это подстегнуло его любопытство, — признала Алана, и голос ее звучал совсем не весело.       — О, да, он заинтересован, — согласился Уилл. — Все, начиная с моей терапии с родственными душами и заканчивая моими голубыми глазами и кольцом, интересуют его. Ощущение такое, будто он срезает слои моей кожуры теркой, — на миг он замолчал. — Он знал, что мы встречались.       — Да, я упоминала тебя раньше в разговорах с ним.       — Он заявил, что узнал меня по моему запаху. Ты пахла мной.       — У него всегда было острое обоняние, — сказала Алана. — Он всегда узнавал, когда я ночевала у тебя — ощущал по запаху шампуня.       — Ха, — Уилл взял ручку, покрутил ее в пальцах и отшвырнул в сторону. Ему стало интересно, находил ли Ганнибал аромат его одеколона успокаивающим теперь, когда они были родственными душами. Он спросил бы, если б только этот вопрос не звучал таким безнадежно идиотским; если б только этот вопрос не подразумевал, что ему не безразличен ответ.       Он снова схватил ручку и сунул ее в карман — в конце концов, он все равно сжевал колпачок. Он взял две папки и убрал их в свою сумку, а затем вышел из архива, слабо махнув рукой на прощание агенту, сидевшему за столом у двери. Он гадал, пытался ли Лектер поймать его взгляд еще тогда, в университете. Скорее всего, нет. Уилл был чертовски хорош в том, чтобы избегать чужих взглядов.       Но, очевидно, не достаточно хорош.       — Как Молли?       — Молли считает, что я в силах помочь людям, — сказал он и потер живот, когда его кольнуло болью где-то в районе желудка.       Ганнибал хотел увидеть его. Он не хотел видеть Ганнибала. Двадцати четырех часов было мало, чтобы смыть с себя прикосновения пальцев Лектера к своим глазницам.       — Ты и помогаешь людям. Просто не забывай, что в списке этих людей должен быть и ты.       — Мне следует разобрать тебя на цитаты и печатать их на мотивационнных постерах, — знаешь такие?       — А еще тебе следует знать, что твои грубые шуточки, которые ты используешь, чтобы перевести тему, на меня не действуют, — парировала она.       — Мне больше всего понравился плакат с надписью «Держись!», на котором была изображена кошка, повисшая на ветке. Где-то в старших классах увидел, — бессовестно продолжил Уилл. Он заметил почтительные взгляды нескольких агентов в коридоре и не мог не задаться вопросом, что им сказал Джек, чтобы обеспечить такое поведение. Возможно, он развлек их сказками о том, что Уилл мог бы прочитать любого из них настолько точно, что смог бы рассказывать об их жизнях, как если бы прожил их сам. Это могло испугать кое-кого, если прожитая им жизнь на самом деле быле далека от образцовой.       — Я рискую прозвучать шаблонно, но все же хочу спросить: ты держишься, Уилл? — в ее голосе была слышно улыбка.       —...Ага, — подтвердил он и глубоко вдохнул запах свежескошенной травы. День обещал быть жарким; Уиллу нужен был кондиционер. И, желательно, новый глаз.       — Ты считаешь, что ты стабилен?       — Спокоен, как удав, — пообещал он.       Во снах он лежал посреди макового поля. Кто-то любовно ласкал его кожу, но их погребло под волной из бритвенно-острых зеркальных осколков, и он подавился одним из них.       Звонок Кроуфорда разбудил его ранним утром, и он взял трубку, часто моргая — глаза у него слезились.       — У меня есть новости, — сказал Джек.       — Хорошие новости? — Уилл встал и схватил рубашку, которую бросил вечером на другую сторону кровати. Он старался игнорировать подушку, которую отчаянно прижимал к себе во сне в поисках успокоения. Он не был уверен, прижимал ли к себе Молли или Ганнибала.       — При повторном осмотре, мы обнаруженный символ, вырезанный на дереве, под котором нашли банку из-под колы. Может быть, это дело рук детей, но я сомневаюсь. Перешлю тебе изображение сейчас, и я вызвал Катц — символ выглядит китайским, хочу, чтоб она посмотрела вживую.       — От всего этого несет расовыми стереотипами, — сказал Уилл, включив громкую связь. Когда изображение появилось, он изучил его, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. — На борозду от швейцарского ножа не похоже.       — Мысли мои читаешь. Символ тебе знаком?       — На кость от маджонга похоже, нет?       Уилл не играл в маджонг, но Молли — да. Это она любила судоку, маджонг, «Паука» и «Сапера» — полный набор вечернего ритуала скучающих домохозяек под бубнеж новостей и сопение мужа из кресла.       — Не думаю, что убийца играл в маджонг, пока ждал удобного момента, — сухо заметил Джек. — Встретимся в лаборатории.       Уилл схватил две папки, которые забрал вчера с собой из архива, и собрался так быстро, как только смог. Накануне ему потребовалось дольше обычного, чтобы заснуть — слишком много времени провел, стуча подошвами по ленте беговой дорожке. Когда он лег, Ганнибал еще бодрствовал. Какими бы ни были его мысли, они все еще принадлежали лишь ему, но связанные с ними чувства не давали Уиллу погрузиться в полноценный сон — он пребывал в состоянии полудремы, не отдыхая нормально, но и не бодрствуя.       Беверли, Зеллер и Прайс уже были в лаборатории, когда он приехал, и их разговор резко оборвался, стоило ему войти. Он кивнул Джеку, склонившемуся над небольшим срезом коры с того дерева, и нерешительно встал по другую сторону стола. Он переминался с ноги на ногу, глядя то на дерево, то бросал выжидательные взгляды на команду.       — Это символ Красного Дракона из маджонга, — сказала Беверли. Она выглядела уставшей, и ее внешний вид прекрасно соответствовал тому, как он себя чувствовал.       — Лезвие идентично орудию убийства в обоих случаях, — добавил Зеллер. Он был молодым напарником того пожилого невысокого мужчины рядом, который поднял палец, словно собираясь возразить.       — Знаете, я в детстве играл в маджонг с бабушкой, — признался он. — Этот символ также может трактоваться как «достижение» или «метка» — в других играх.       — Значит, он выбрал свою точку обзора задолго до нападения, — сказал Уилл, глядя на Кроуфорда. — Он оставил пометку, чтобы было проще найти нужное место в последующие разы.       — Есть успехи по пациентам из файлов Лектора? — спросил Джек.       — Двое привлекли мое внимание, но сначала нужно навести по ним справки, — ответил Уилл. Продираться сквозь эту гору карточек пациентов было сущим адом, но он справился. Он вытащил папки из сумки и бросил их на стол, чтобы все могли видеть. — Тобиас Бадж, житель Балтимора. Имел односторонную связь с неким по имени Франклин, ныне покойным.       — Покойным?              — Связь была со стороны Франклина, — сказал Уилл. Его пальцы дернулись от желания потрогать глаз, проверить, не сдвинулась ли линза. — Лектер сказал искать чрезмерно похожие глаза, и для динамики односторонних характерен дисбаланс, если, конечно, отношения вообще начинаются. Тобиас страдал от мании величия и навязчивых мыслей; Лектер назначил ему антипсихотики.       — Стоит проверить, — кивнул Джек.       — Второй пациент — Фрэнсис Долархайд; он мечтал найти родственную душу, хотя Лектер в своих записях называл его «родственной душой». Фрэнсис никогда не говорил, почему и как он оказался без пары, но его глаза, если верить записям, одного цвета, несмотря на предполагаемое родство душ.       — У родственных душ могут быть глаза одного цвета, — вставил Зеллер. У него самого были два голубых глаза, но не по той причине, по которой он сейчас пытался защищить два карих глаза Долархайда. Уилл плотно сжал губы и пожал плечами.       — В Штатах это нечасто, но все-таки случается, — согласился Уилл. — У него были проблемы психосоматического характера с дикцией, а Вор душ, скорее всего, имеет какой-то дефект речи, если судить по строению его зубов. Он считает себя уродливым; по крайней мере, в своем сознании он таков.       — О чем думаешь? — спросил Джек.       Уилл опустил взгляд на кору и рассеянно постучал пальцами по столу.       — Я думаю, что ему не просто нравится этот символ.       — Он означает для него нечто большее?       — Умный способ, чтобы пометить свое место, — пожал плечами Зеллер. Уилл проигнорировал его.       — Я думаю, что он мог использовать что угодно, хоть камень, клочок ткани или простую зарубку, чтобы отметить место, откуда он наблюдал за началом конца жизней миссис Хесс и миссис Пэнтер. Но он вырезал этот символ, и сделал это тем же ножом, которым потрошил жертв.       — Ты видишь в этом какой-то скрытый смысл? — продолжал давить Джек.       — Может, некая культурная отсылка? Нет, может... может, это что-то социальное, духовное. Может, ему просто понравился этот знак, а может, для него это символ чего-то большего.       — Мы попытаемся разыскать обоих пациентов для допроса; посмотрим, что получится сделать, — сказал Джек.       После, когда Прайс утащил Зеллера изучать диатомовые водоросли в образце воды с другого места преступления, Беверли принесла ему кофе из комнаты отдыха — своего рода подношение.       — Я встречаюсь кое с кем, — объявила она, пока Уилл смаковал вкус настоящего утреннего пробуждения. Он скользнул взглядом по ее глазам, — один черный, другой — голубой, — затем сосредоточился на линии ее волос.       — И просто на всякий случай не хочешь смотреть ему в глаза?       — Я как раз хотела собиралась тебя об этом, раз уж ты здесь и не выставишь мне потом счет за консультацию, — рассмеялась она.       — Могу и выставить.       — Его зовут Сол, и он просто потрясающий. Ни родственной души, ни какого-то другого багажа.       — Ни родственной души, ни другого багажа, — эхом отозвался он.       — Мы вместе месяцев шесть, и ничего не изменилось. Не то чтобы я жду, что это случится, но... вы с Молли. У вас прекрасные отношения, при том, что вы даже не родственные души. Я знаю, что все не так просто. Родство душ подтверждено наукой, это не какая-то лабуда о судьбе и воле божьей, — сказала она, и в ее движении, когда она потянулась к своему разноцветному глазу, была заметна неуверенность. Она остановила себя, и Уилл пожалел, что она не закончила жест, — ему было бы интересно увидеть, что бы она сделала.       — Наш опыт формирует нас, Беверли, — сказал он. — Ты можешь быть с кем-то и без связи на уровне ДНК.       — От этого отношения не становятся менее особенным, — звучало так, будто она пыталась убедить себя, а не его.       — Это не будет похоже на прошлый раз, — предупредил он. — Даже если бы твои предыдущие отношения были не с родственной душой, это все равно было бы по-другому. Любые отношения... уникальны. И кстати, с тобой куда легче общаться, чем с Зеллером.       — Это потому что ты вваливаешься в лабораторию Зеллера и накидываешь в расследование какого-то дерьма, — снова засмеялась она.       — Я знаю его столько же, сколько и тебя, и ты никогда не возражала, если я указывал на что-то, что ты упустила.       — Я знаю, что умна, Уилл. Но мне также хватает мозгов, чтобы понять, когда я не самый умный человек в комнате.       — Суть в том, — продолжил он, слегка смущенный комплиментом, — не расставайся с ним. Если вы оба счастливы, не откладывайте счастье в долгий ящик из-за надежды, что однажды в твоем организме запустится химическая реакция, связывающая тебя с кем-то — не потому, что надеяться плохо, а потому, что родство душ не обязательно для отношений. Согласно теориям, первая связь душ произошла между людьми, которые испытывали трудности в общении с соплеменниками с помощью традиционной речи. Это был способ обеспечить свое выживание.       Беверли обдумывала его слова, пока он допивал кофе. Уилл чувствовал спокойствие в районе солнечного сплетения и знал, что пока он работал, Ганнибал спал.       — Я не хочу проснуться однажды и увидеть, что его глаза изменились, но в них отражаюсь не я, — наконец призналась она. — Он мне по-настоящему нравится, Уилл.       — Быть со своей половинкой — это активный выбор, — твердо сказал он. Глаза жгло. — Неважно, что диктуют тебе позывы, неважно, что ты чувствуешь, — мы выбираем друг друга, когда первоначальная химическая активность стихает. Мы достаточно развиты, чтобы иметь такую опцию. С нашей стороны было бы глупо отказаться от свободы воли в пользу какой-то судьбы.       — Только ты мог так испоганить идею о космической предопределенности, — фыркнула Беверли. Но это ее утешило. Она могла спать спокойно, зная, что если Сол найдет свою родственную душу и уйдет к ней, то случится это, потому что он мудак, а не потому что Бог ее ненавидит.       Одной чашки фбровского кофе оказалось недостаточно. Он нашел ближайшую кофейню, которая не была «Старбаксом», и устроился на террасе, принимаясь за бейгл с сыром. Он хотел бейгл с сыром, луком и чесноком, но остался только простой, а Молли не было рядом, чтобы подразнить его за сетования на этот счет. В городе намечалась ярмарка, и с плаката через дорогу на него смотрела семья из пяти человек — все они приходились родственными душами друг друга, и в руках держали документы, подтверждающими, что в глазах каждого присутствуют уникальные пигменты четырех других партнеров. Он едва не рассмеялся над этим, но смешно это не было. Люди — вроде продюсеров шоу с сестрами-женами — зарабатывали целое состояние на идее, что можно быть связанным со столькими людьми — зачем выбирать одного, если можно иметь всех?       Его как-то раз привлекали к делу, в котором фигурировали полигамные отношения. Проблема была не в полиамории как таковой, а в том, что одна женщина в этих отношениях не знала, что состоит в полигамных отношениях, пока не решила приехать сюрпризом к своей родственной душе и не обнаружила его живущим с четырьмя другими женщинами с разноцветными глазами — пока не были готовы тесты ДНК, поверить в это казалось невозможно. Вскрытие показало, что смерть наступила от отравления после того, как мужчина выпил коктейль, который его пятая пара смешала специально для него.       Давая показания на суде, она заявила, что некоторые мужчины просто не переносят мышьяк.       Он допил свой чай масала с фундуком, а затем направился в больницу. Когда он включил кондиционер в машине, его забрызгало конденсатом из решетки, и на рубашке расплылись несколько влажных пятен. Он спокойно выключил кондиционер и поехал с опущенными стеклами.       — Он только проснулся и позавтракал, — сообщил ему Барни, проводя его в блок повышенной безопасности. Уилл хотел сказать: «Я знаю», — но он не был настолько глуп. Если верить Беверли, он порой бывал умнейшим человеком в комнате.       Жаль, что он не чувствовал себя таковым, усаживаясь напротив Лектера.       Во всем крыле было тихо — затишье после завтрака, когда утренние лекарства вступали в силу. Уилл сел, и было что-то безобразное в том, как умиротворенно он себя чувствовал, учитывая то, на кого он смотрел. Ганнибал сидел за столом, с книгой в руке, и ни один из них не проронил ни слова. Уилл переменил позу, закинул ногу на ногу и решил подождать. В отличие от прошлого раза, когда он едва не бросался на решетку, теперь он с облегчением обнаружил, что связь начинала стабилизироваться спустя неделю мучений. Его тело привыкло к вторжению. Оно начало воспринимать чужое присутствие как нечто родственное, дружественное — Господи, от одной этой мысли ему стало нехорошо.       Лектер хранил молчание, пока, по-видимому, не дочитал главу, а затем задал вопрос:       — У твоего отца была родственная душа, Уилл?       Уилл прикусил губу, размышляя, стоит ли солгать. Quid pro quo. Он вздохнул и потер точку между бровей, где зарождалась головная боль.       — Да.       — И что же случилось?       — Вопросы о матери? Это как-то топорно, тебе не кажется? — огрызнулся он.       — Топорными были попытки доктора Чилтона выудить у меня информацию о наших беседах. Ты знаешь, что когда я только прибыл сюда, он попытался провести на мне тематический апперцептивный тест? Его буквально трясло — так не терпелось дойти до изображений MF13. Я рассмеялся прямо ему в лицо.       — Полагаю, ты избегал всяких коннотаций, связанных с сексом, — ответил Уилл. — Я знаю, он утверждал, что ты избежал тюремного заключения из-за синдрома Ганзера.       — Как видишь, весь опыт моего пребывания здесь было можно охарактеризовать как топорный. Мой вопрос может показаться тебе таковым, но я задаю его с искренним интересом.       — Она бросила его.       Слова прозвучали отрывисто, резко. Всего несколько коротких слов, но они занозой засели во рту. Уиллу казалось, что у него кровоточат десна. Услышав тон его голоса, Ганнибал захлопнул книгу и отложил ее, и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку стула.       — Он выпивал? Поднимал ли на тебя руку? Или на нее? Насилие между родственными душами не невозможно, как ты сам сказал. Газеты, которые мне разрешают, пестрят такими статьями, хотя их всегда стараются преподнести в ярко розовом свете.       — Он делал все, что мог.       — Почему же она ушла, Уилл?       — Не это ли вопрос все задают? — выдавил он спустя небольшую заминку. — Quid pro quo, доктор Лектер. Расскажи мне о Тобиасе Бадже.       — Тобиас Бадж, — задумчиво протянул Ганнибал и обвел взглядом камеру, погрузившись в свои мысли. — Он был музыкантом, и изготавливал струны для Балтиморского симфонического оркестра. Как-то раз он пришел в мой кабинет и пожаловался, что его преследуют фантазии о том, чтобы вставить гриф виолончели в глотку человеку и сыграть на нем.       — У него была односторонняя связь с партнером по имени Франклин. Глаз Франклина изменился, а у Тобиаса — нет.       — Да, я знал этому точную причину. Франклин был невротиком, и он связывался с теми аспектами личности Тобиаса, что были стабильны, спокойны и уверенны. В нем самом не было абсолютно ничего из того, в чем нуждалась химия в мозгу Тобиаса Баджа.       Многозначительный взгляд, который Ганнибал бросил на Уилла, заставил его кожу покалывать. Он решил не акцентировать внимание на намеке о собственных химических потребностях и сосредоточился на движениях плеч Ганнибала.       — Смерть Франклина была самоубийством, как сказал мне Тобиас, — продолжил Ганнибал, когда Уилл не клюнул на его приманку. — Хотя я всегда задавался вопросом, насколько это было правдой. Он проходил курс антипсихотиков, но принимал ли он их? Или это был просто фасад, созданный с целью вызвать у окружающих ложное чувство спокойствия?       — Он жаждал связи, согласно твоим записям. Встретить того, кто выслушает его фантазии и не отвернется, узнав о его желаниях.       — Именно так, — согласился Ганнибал. — Как ты думаешь, почему твоя мать ушла, не забрав тебя?       —…Я не пытался проанализировать ее решение, — выдавил Уилл. Не ложь, но болезненная правда.       — Сделай это сейчас, дорогой Уилл. Она нашла родственную душу, построила с ним жизнь и в процессе создала новую. Теперь тебе знакома боль разлуки со своей парой, то, как она обжигает кожу — как нагретая до максимальной температуры плойка, которую кто-то схватил по незнанию. Так что используй свой интеллект и свой бесконечно зеркальный разум и скажи мне, что ты думаешь.       Это был комплимент, но он не ощущался таковым. Он изучал болты, удерживающие стол от превращения в оружие в камере Лектера, и резко выдохнул.       — Родство души — не предел мечтаний. Наше общество считает эту модель лучшим способом найти партнера, но то, что какая-то часть тебя установила связь, не означает, что ты должен ее принять.       — Ты сопротивляешься нашей связи, — практически заурчал Ганнибал. — Всем своим естеством.       — Мы постоянно меняемся и адаптируемся. Мы — продукт своего жизненного опыта. То, что связало двух людей в плохой ситуации, которую они пережили вместе, не обязательно удержит их вместе, когда они столкнутся с новыми вызовами и новыми возможностями. Они могли установить связь, потому что оба хотели выбраться из маленького городка с мелкими идеалами, но десять лет спустя они взглянули друг на друга, и пока мой отец, возможно, все еще видел женщину, в которой когда-то нашел родственную душу, она пережила нечто совершенно иное за эти десять лет и не могла соотнести этот опыт со своими чувствами к мужчине перед ней. Она, возможно, ощущала потребность в нем, желание быть рядом, но она не была влюблена в него.       Уилл бросил взгляд на новые рисунки Ганнибала. Линии были романтичными, штриховка ложилась лучами солнца, светящего прямо на арки. Хотел бы он знать, в какой из поездок Ганнибал увидел это здание. Хотел бы он знать, бывала ли там когда-либо его мать, так и оставшаяся для него незнакомкой.       — Как на редкость не романтично с твоей стороны, — наконец сказал Ганнибал, позабавленно. — Уверен, женщины были в восторге, когда ты заводил такой разговор на первом свидании. Как же ты встретил своего партнера?       — ФБР обнаружило символ на дереве, которое Вор душ использовал как точку обзора, чтобы следить за задним двором миссис Хесс. Они также проверят наличие такого символа у дома Пэнтер. Ты посмотришь?       Ганнибал встал и подошел к решетке. Когда Уилл направился к ящику для передач, тот цокнул языком.       — Нет, нет, нет, доктор Грэм. Мы устанавливаем доверие, мы примиряемся с нашей химической связью; последнее, что вам следует делать — это намеренно держать дистанцию, — пожурил он. — Не уверен, что моя готовность помогать сохранится, если вы будете так явно демонстрировать, что желаете избегать моих прикосновений.       — Я действительно желал бы их избегать, — раздраженно сказал Уилл, но все же обнаружил, что идет к Ганнибалу. Он просунул бумагу сквозь прутья, и Ганнибал принял ее; кончики пальцев его мягко коснулись тыльной стороны ладони Уилла. Ощущение послало искры по его коже, и он, пошатываясь, отступил на шаг, засунув руки в карманы. Предательская мысль шептала, что, если простое прикосновение кожи ощущается так хорошо, то как восхитительно будет поцеловать его?       Трахнуть его?       — Благодарю, — тихо проговорил Ганнибал. Он поднял бумагу и изучил ее, и если он заметил что-то, то виду не подал.       — Я думаю, что символ должен иметь для него какое-то значение. Это кость из маджонга, — объяснил Уилл.       — Может, он просто любит маджонг, — сказал Ганнибал и губы его растянулись с намеком на улыбку Уиллу потребовалась секунда, чтобы понять, что тот шутит.       — Это символ Красного Дракона, — добавил Уилл.       Это заставило Лектера замереть. Он повертел фотографию так и сяк; прошелся по камере и положить ее на стол, разглаживая. Мимо Уилла не прошло ни его напускное спокойствие, ни делано расслабленный вид — он чувствовал как эмоции Лектера сжались в спираль глубоко внутри живота, и в любой момент могли прорваться наружу. Ганнибал что-то понял. Ганнибал что-то знал.       — Ты полагаешь, он китайского происхождения? — спросил Ганнибал.       Ложь, это была ложь. Уилл придвинулся к решетке, с шипящей на губами резкой отповедью.       — Да ты должно быть шу... — Он моргнул, и Ганнибал оказался прямо перед ним. Он опустил голову, и Уилл качнулся вперед. Они были на расстоянии шепота. Уилл был в миллисекунде от плохого решения.       — Да? — подстегнул Ганнибал.       — Не лги мне, — прошептал он, глядя на губы Ганнибала.       — Разве это была ложь?              — Ты знаешь что-то о Красном Драконе, — сказал он. Его голос был низким, хриплым. Ганнибал наклонился вперед, и Уилл отшатнулся назад; его сердце кричало, чтобы он, черт побери, уже поцеловал его. Уилл заставил себя твердо стоять на месте.       — Неужели?       — Скажи мне, Ганнибал.       Он слегка наклонил голову, почти так же, как это делал Лектер.       — Я играю в твою игру. Дай мне что-нибудь взамен.       — Считаешь ли ты, что Красный Дракон — нечто большее, чем просто кость с символом? Он не смог бы вырезать настоящего дракона за столь короткое время.       — Это символ Красного Дракона, а не просто метка на дереве, — прошептал Уилл. Так близко кожа Лектера пахла самым желанным на свете сладким грехом и обычным мылом. Лектер отстранился, и Уилл обнаружил, что инстинктивно наклонился вперед. Все, чего он в этот момент хотел — попробовать его кожу на вкус.       — Как ты думаешь, он считает, что убивает этих женщин, или же помогает им измениться? — продолжил Лектер, и сердце Уилла сжалось. Ганнибал медленно кивнул: — О, да, ты тоже так думаешь. Изменение, а не смерть.       — Они становятся чем-то большим, — сказал он. — Он становится чем-то большим.       — Великий Красный Дракон, — произнес Ганнибал с почтительным трепетом. — Тот, кто обладает ужасающей силой, мощью и внушает глубочайший трепет.       Уилл получил то, что ему было нужно; теперь пора было уходить. Но он не ушел — не смог. Его взгляд скользнул вверх к разноцветным глазам Ганнибала, и дыхание перехватило. Лампы отделения строгого режима беспощадно освещали их голод. Уилл примерз к месту. Его телу было безразлично, что он сумел одурачить Ганнибала Лектера и что-то выведать.       Хотя было вовсе не похоже, что он кого-то одурачил, скорее — добровольно загнал себя в ловушку.       — Если я поцелую тебя сейчас, попросишь ли ты большего? — поинтересовался Ганнибал. Тембр его голоса был низким, окрашенным неприкрытым желанием. Уилл содрогнулся от этого звука.       Ганнибал вскинул руку и схватил его за подбородок, чуть запрокидывая голову. Прилив эндорфинов затуманил мысли, вызвав опьяняющее чувство блаженства от контакта — ощущение, что все идет как и должно. Он был в ловушке, но по мере того секундная стрелка на часах Уилла продолжала отмерять время, он начал задаваться вопросом, можно ли было назвать ловушкой самое желанное место на земле? Они придвинулись еще ближе друг к другу. Если Ганнибал попытается его поцеловать, он ему позволит, и к черту все.       Спасение пришло в виде звука открывающихся дверей блока повышенной безопасности — громко и тяжело лязгнул засов. Уилл отшатнулся от Лектера, и попытался взять себя в руки, беспомощно поправляя помятую рубашку, пропахшую фреоном. Напротив Ганнибал Лектер остался стоять, прижавшись к прутьям решетки, следя за каждым движением Уилла с ненасытным голодом.       — ...Бегите, доктор Грэм, — тихо сказал он. — Пока я не заставил вас остаться.