The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      Фредди Лаундс поджидала его у подножия лестницы. Он понял это, когда камеру бесцеремонно ткнули ему в лицо, и вспышка ослепила его на несколько секунд.       — А вот и Уилл Грэм, вышедший из отставки, чтобы поймать серийного убийцу, — произнесла она, опуская камеру. День был погожим и светлым, и он прекрасно осознавал, что она использовала вспышку, чтобы дезориентировать его, и, выиграв пару секунд, попытаться взять ситуацию под свой контроль. У нее были два поразительных, одинаковых васильковых глаза, широко распахнутых, будто она боялась что-то пропустить, моргнув. Он прошел мимо нее, продолжая идти и нащупывая в кармане телефон, чтобы позвонить Беверли и попросить ее поискать информацию по Великому Красному Дракону. Кожу все еще покалывало от близости к Лектеру, но он подавил желание дотронуться пальцами до губ.       — Я не стану с тобой разговаривать, Фредди, — отрезал он.       — Должно быть, дела совсем плохи, раз Кроуфорд разыскал тебя и попросил о помощи, а? Они даже заставили тебя консультироваться с убийцей, — она не отставала, и он ускорил шаг, подняв взгляд на большие, пушистые облака, которые с безмолвной насмешкой наблюдали за его противостоянием.       — Лаундс, ты просто кусок лживого дерьма, и твоя паршивая газетенка — мусор тебе под стать, — сказал он, и его голос сорвался на высокие ноты.       — Это же первый убийца, которого ты профилируешь с тех пор, как…       — Лаундс. — Уилл развернулся к ней и смерил тяжелым взглядом; все в ней, от ее колготок в «пейсли» до клетчатой юбки и уродливой шифоновой блузки, выводило его из себя. — Исчезни с моих глаз.       — Всего один разговор, — упрашивала она, не обращая внимания на то, как его руки сжимаются в кулаки. — Давай же, позволь мне первой выпустить материал, а я позволю тебе рассказать аудитории все, что захочешь.       — Я хочу, чтобы они знали, что ты — бездарная халтурщица, которая не справилась с нормальной работой, поэтому скатилась до дерьмовых статеек, рекламирующих чудо-крем, пока тебе не доверили строчить маленькую колонку на задней странице, потому что у тебя предрасположенность к вранью. Затем, отчаянно пытаясь поймать удачу за хвост, ты пробралась в больницу, и, блядь, сфотографировала меня на больничной койке, пока я спал, чтобы устроить сенсацию и поднять продажи. Это ты им рассказать не хочешь, Фредди? А?       Фредди уставилась на него. Ветер растрепал ее волосы и донес до Уилла сильный запах ее дешевого арбузного шампуня «Suave». Ее васильковые глаза расширились, затем сузились. У нее была манера поджимать губы, подобно лисе, учуявшей запах крови. Она рассмеялась, тихо фыркнула, и склонила голову набок, убирая прядь волос за ухо.       — Ты ни капельки не изменился, — сказала она, пряча камеру в карман. Это не было комплиментом. — Еще увидимся.       — Как же, увидимся, — проворчал он и забрался в свою машину; как только она ушла, он вцепился в руль в попытке хоть немного успокоиться.       Сказать, что он ненавидел Фредди Лаундс было бы преуменьшением века. После случившегося с Гарретом Джейкобом Хоббсом все с пониманием и уважением отнеслись к госпитализации Уилла в психиатрическую больницу. Но только не Фредди. Она перелезла через забор, вошла через черный ход, вскрыв замок, и, пробравшись в его палату, пока он спал, сфотографировала его изможденное лицо и шрам на шее крупным планом. Tattler после этого побил рекорды продаж, и Фредди Лаундс поднялась с задворков, вместо микроскопической колонки на последней странице получив работу над передовицей.       И это было уже после того, как она пробралась в его больничную палату, чтобы сделать хороший снимок его калоприемника и шрама на животе, любезно оставленного Гарреттом Джейкобом Хоббсом. У нее было нездоровое пристрастие ко съемке со вспышкой.       Он позвонил Джеку, чтобы отвлечься и пересказать новости. Джек снял трубку с первого гудка.       — Это не Бадж, но мы взяли и Банджа, — были его первые слова.       — Фредди Лаундс тут... что?       — Я поехал с парой балтиморских копов допросить ублюдка, и когда я вышел на улицу, чтобы принять звонок, вернулся и обнаружил одного из них мертвым на полу, а дверь в подвал — открытой. Нашел второго офицера мертвым, а Бадж попытался задушить меня струной от скрипки.       Уилл закусил нижнюю губу. Он наблюдал за тем, как мужчина улице курит, сидя скамейке неподалеку, под взглядами явно недовольной пары. Они были расстроены, и все же не сказали ни слова против. Казалось, будто их недовольство взмывало вверх, смешиваясь с сизыми клубами. Их тяготили не произнесенные слова. Как, впрочем, и его, но по крайней мере у него была машина в качестве барьера.       — Я отсутствовал всего три часа, — тихо сказал он Джеку.       — Этого было достаточно, — ответил Джек.       — Ты в порядке?       — Он меня не достал, — заверил Джек. — А сам он лишился уха.       — Настоящее наказание для музыканта.       — Нашли у него в подвале человеческие останки, но это все кишки. Бадж под стражей, и у нас есть отпечатки, слюна, — взяли у него все, что только могли. Он убивал людей, но он не наш убийца. Похоже, он делал струны из человеческих останков. Катц сказала, что раньше струны изготавливались из кишок животных.       — Только вместо животных, он выбрал в качестве материала человека.       — Что ж, мы взяли его, и у нас есть целый подвал, полный улик, чтобы посадить его надолго, — голос Джека звучал бы с триумфом, если бы он не был так вымотан. Двое мертвых копов за одного живого убийцу. Плохая сделка, как ни крути.       — Он не наш убийца, — повторил Уилл, барабаня пальцами по рулю.       — Меткий глаз, Уилл. Ты нашел убийцу, даже по-настоящему не ища.       — Я обратил на него внимание только потому, что он звучал как убийца, — сказал Уилл. — У него была к этому предрасположенность, согласно записям Лектера.       — Так или иначе, дальше по плану — найти Фрэнсиса Долархайда. Ублюдку лучше вести себя по-сговорчивей.       — Насчет Дракона: можешь поручить кому-нибудь поискать исторические отсылки к этому образу? Кажется, у меня есть зацепка.       — Лектер кинул тебе — как ты это назвал? — «кость»?       — Вроде того, — рассеянно сказал Уилл. Он завел машину и тронулся, направляясь к отелю. Он оставил позади курильщика и несчастливую пару, хотя не мог оставить позади слова Лаундс и ее знающую усмешку. Он взял их с собой, чтобы позже сразиться с ними. — Он преображается, Джек. Это не убийства, а становление.       — Становление кем?       — Красным Драконом.       Он отправил Джеку сообщение, чтобы тот отменил предыдущее поручение. Быстрого поиска в Google оказалось достаточно, чтобы найти все, что ему было нужно.       «Великий Красный Дракон и Жена, Облеченная в Солнце».       Художником был Уильям Блейк, и Уилл долго смотрел на фотографии в сети, чувствуя, как что-то странное скручивается и сжимается у него в груди. Он покусывал колпачок ручки, которую стащил из ФБР, подумал о Фредди и пролил кофе на блюдце рядом с ноутбуком. Искры ярости то и дело вспыхивали при мысли о ее самодовольном, невозмутимом лице.       — …И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения. И другое знамение явилось на небе: вот, большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, и на головах его семь диадим. Хвост его увлек с неба третью часть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал перед женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца, — прочитал он вслух. Он подул на кофе, сделал глоток и скривился; он положил слишком много зерен. Часть прошла через фильтр и горчила теперь на языке.       Вору Душ, вероятно, не нравилось, как называют в новостях, учитывая, что он считал себя Великим Красным Драконом. Вернее, что он становился Великим Красным Драконом.       Ему нужно было увидеть картину вживую — нужно было примерить шкуру Вора душ, и понять то, что тот увидел, что так повлияло на него. Еще один быстрый поиск показал, что одна из акварелей хранится в Бруклинском музее искусств, две — в Вашингтоне, и еще одна — в Пенсильвании.       Он позвонил Джеку, чтобы убедиться, что его пустят посмотреть на картину в приватной обстановке, и нервно прошелся по комнате, перекатываясь с пятки на носок, когда упирался в стену. Он подумывал позвонить Молли, но после того, как близко они с Лектером подошли друг к другу сегодня, решил, что лучше не стоит. Она не заслуживала этого. Что он там говорил Беверли? Что быть с родственной душой — это выбор? Что за чушь он ей наплел. Или же он просто был слаб.       Пожалуй, он был слаб. Если Сол бросит Беверли, то произойдет это потому, что он мудак. Если Уилл будет продолжать лгать Молли, то значит он тоже мудак. Все по-честному. В самоуничижении Уиллу Грэму не было равных.       Он долго лежал на кровати, глядя в потолок и думая о жене, облеченной в солнце. Ему было интересно, считал ли Вор душ, что женщины, которых он «менял», возносятся на небеса, подобно ей, или же, став расходным материалом в его Становлении, они низвергались в ад.       Бруклинский музей искусств стоял на постаменте, к которому вела роскошная веерообразная лестница, — там люди любили позировать в фотосессиях для свадеб, выпускных, и, судя по всему, в честь воссоединения родственных душ. Последнее стало болезненно очевидным, когда в фойе, от пола до потолка завешанном сатиновыми растяжками, рекламировавшими выставку «Сто лет душ». За стойкой жизнерадостная администраторша приветствовала его двумя васильковыми глазами, один из которых был на два оттенка светлее другого.       — Вы по поводу «Ста лет душ»? — счастливо спросила она. Прямо за ее спиной экскурсовод, как пастух овец, собирала небольшую группу пар на мраморном пастбище, из пар с одинаковыми глазами и ртами, распахнутыми в предвкушении. Уилл поморщился: как можно было так откровенно зарабатывать на химической связи? Это было для него так же тошнотворно, как и День святого Валентина, — брать нечто, в лучшем случае вызывающее смущение, и пускать это в массовую продажу, наживаясь на романтике.       — Я доктор Уилл Грэм, — сказал он, заставляя себя отвести взгляд от группы, — и я здесь, чтобы увидеть…       — Ах, да-да; у меня здесь для вас записка. Позвольте мне просто... — она крутанулась на кресле, захватив с другого конца стойки буклет и пропуск посетителя, и протянула ему. — Вот так. Мистер Уэсслер ждет вас внизу.       — Благодарю.       — Если у вас будет время после, доктор Грэм, вам действительно стоит посмотреть выставку. Она открылась только на прошлой неделе, и это нечто потрясающее. Они даже изучают насилие между родственными душами, отображенное в искусстве, и это просто... вау. Вау. Выставлены работы Донны Смит 60-х годов, и даже привезли полотно «Огненные времена» из Европы. Это просто... вау.       — Вау, — эхом отозвался Уилл.       В подвале было прохладнее, и даже если мистер Уэсслер был фанатом «Ста лет душ», то он ничего об этом не сказал. За это Уилл был ему благодарен. Когда дверь, пропищав, открылась, он оказался в комнате с приглушенным освещением. Он вошел и огляделся в поисках директора, с которой о посещении договорился Джек.       Волосы на затылке встали дыбом от царившей в помещении тишины. С чувством смутной тревоги он прошел за угол, к рядам столов, но директора там не было; там лежала лишь пустая раскрытая папка.       Уилл уставился на пустой файл, внизу которой значилось: «Великий Красный Дракон и Жена, Облеченная в Солнце», Уильям Блейк, акварель. Но рисунка там не было; белая страница выглядела особенно зловеще в холодном электрическом свете. И тут рядом раздался звук, который он не спутал бы ни с чем: отчетливый стук падающего тела. Он развернулся и бросился к лифту, чувствуя, как подскочил пульс.       Он так и не добежал.       Сильные, крепкие руки подняли Уилла и швырнули назад, отправив его в полет на один из столов, где он перекатился и приземлился на четвереньки, хрипло выдохнув. В следующий миг он вновь оказался дезориентирован: кто-то поднял его за воротник куртки, и снова швырнул. Ему показалось, что он услышал хруст внутри черепной коробки, как если бы треснула скорлупа. Боль теплой волной зазмеилась вниз по шее и спине; точки заплясали перед глазами. Когда пятна рассеялись, Уилл увидел силуэт направляющегося к нему мужчины. Краем глаза он в оцепенении отметил охранника, бесформенной грудой лежащего на полу.       — Кто... — успел он невнятно прохрипеть, но руки мужчины уже сомкнулись на его горле, сжимая. За всю свою жизнь Уилла Грэма душили всего один раз. У него остались неприятные впечатления и от прошлого раза, а когда большие пальцы нападавшего надавили ему на трахею, Уилл пришел к выводу, что сейчас приятнее определенно не стало. Он коротко, судорожно вдохнул и изо всех сил махнул руками вперед, пытаясь перенести вес тела. Ему удалось врезаться предплечьями в локти нападавшего, и тот отпустил его горло. Не медля, рванул вперед и ударил его головой. Кажется, из горла прорвался яростный рык.       От звука и нападения мужчина отшатнулся, удивленный. У него были коротко стриженные светлые волосы и два растерянных карих глаза, в которых отражалась дикая паника. Он был подобен загнанному в угол зверю. У Уилла от боли слезились глаза, но он все же разглядел едва заметный шрам, оставшийся от заячьей губы, и кровь, стекавшую из уголка его рта. Мужчина рванул с места и помчался к лифту. Когда звон в ушах Уилла стих, он бросился вслед, размахивая локтями и тяжело дыша. Дракон был у него в руках.       Он по инерции врезался в лифт, не успев затормозить перед закрывающимися дверями, и, оттолкнувшись, ринулся к лестнице. Пока он взбегал по ней, каждая клеточка его тела кричала «вперед, вперед, вперед»: не было времени останавливаться, не было времени думать, потому что Вор душ был прямо здесь, и он, блядь, забрал картину с собой.       Достигнув верха, он ногой распахнул дверь и помчался к лифту. Его сердце замерло, пропустило удар, затем забилось вновь. Лифт стоял широко открытый, и мужчины нигде не было видно.       — Сэр? У вас все в порядке? — женщина со стойки поспешила к нему, озабоченная, и потянулась к воротничку его рубашки. Пальцы стали красными, и он уставился на ее руку, запачканную ясным свидетельством его провала.       — Вызовите полицию, — хрипло потребовал он, слабыми пальцами нащупывая телефон. — Скажите им, что Вор душ был здесь.       «Сто лет душ» закрыли до конца дня, и Джек Кроуфорд запретил кому-либо входить или покидать музей. Администратор не запомнила мужчину, выбежавшего из лифтов, но камер видеонаблюдения оказалось достаточно. Вор душ спокойно вышел из лифта, а затем, едва оказавшись снаружи, рванул сквозь толпу, расталкивая людей плечами. К несчастью, у него было преимущество перед Уиллом — его голова не пострадала. Однако они получили образцы его крови и слюны.       Уилл сидел в машине скорой помощи, позволяя Беверли осмотреть его голову. Рана была поверхностной, но жутко болела при прикосновении, и он подавлял желание огрызнуться и пробормотать что-то не особо цензурное, пока они вычищали кровь из его волос.       — Я настоятельно рекомендую вам поехать и сделать МРТ, — сказал парамедик.       — Все в порядке, — возразил Уилл.       — Он был здесь, — сквозь зубы процедил Джек, игнорируя раздраженный взгляд, который парамедик бросил в его сторону. — Он был здесь, и ему удалось уйти.       Его тревожное состояние передалось Уиллу. Он стучал ногой по полу скорой, наблюдая за тем, как Джек вышагивал перед ним, когда тот вдруг развернулся к нему и сказал:       — Он съел картину.       — Съел?       — Мы успели просмотреть записи с камер до твоего приезда. Уэсслер вышел всего минуту, а он оглушил директора, миссис Станпайк, и съел картину.       — Интересно, во сколько обошелся этот ужин? — поинтересовалась Беверли. Она нависла над Уиллом, промокая ватной палочкой то место на его голове, которое соприкоснулось со ртом убийцы, когда Уилл ударил его. Когда он понял, что оно было мокрым от слюны и немного крови — он хорошо ему врезал, — то не стал ничего стирать сам, чтобы с него могли взять образцы для анализа. Как только подтвердят совпадение ДНК, останется только поймать ублюдка.       — Достаточно дорого, чтобы не оставлять чаевых, — язвительно заметил Зеллер.       — Чаевыми было предупреждение не становиться у него на пути, когда он пытается скрыться, — весело сказал Прайс. Пауза. — Извини, Грэм.       — Вы нашли Долархайда? — спросил Уилл, игнорируя Прайса.       — Видишь ли, вот в чем проблема, — начала Беверли, и Джек выругался себе под нос. Он снова подошел к Уиллу и упер руки в бока. Уилл выжидательно посмотрел на него, скользнув взглядом по его глазам, немного отличавшимся по оттенку, а затем сосредоточился на седине у него на висках.       — Он числится мертвым, — отрывисто сказал Джек.       — Мертвым.       Уилл закусил нижнюю губу, облизнул ее, и покачал головой. Слова не укладывались в голове. Смерть для него была бы провалом. Такие, как Вор душ просто так не умирают. Смерть — это слишком заурядный, легкий выход. Он подавил желание потереть ноющий рубец сбоку на шее.       — Мертв, погиб при пожаре около года назад. Мы нашли его жену, Рибу, и она сказала, что у него случился какой-то приступ психоза. Он выстрелил себе в голову и поджег дом с ней внутри.       — Нет, — сказал Уилл и снова покачал головой.       — Ну, вообще-то да. Но мы видели его фотографии, и знаешь, что интересно, Уилл?       Ах, вот оно. Когда парамедик оставил его с обезболивающим и забинтованной головой, он покатал пластиковую бутылку в руках и кивнул, уже зная.       — Вы увидели человека, который съел картину.       — Мы увидели человека, который съел картину, — подтвердил Джек. Его губы плотно сжались, и он скривился, словно попробовав плохой лимон. — Он инсценировал свою смерть.       — «Великий Красный Дракон и Жена, Облеченная в Солнце» — это отсылка к Апокалипсису, — сказала Беверли, и Уилл кивнул, соглашаясь и с этим.       — Ему следовало сослаться на Лазаря, — пошутил Прайс.       — Интересно, почему он не забрал ее глаза, — задумчиво произнес Уилл. После раздумья до него дошло. — Односторонняя родственная связь?       — Она слепая, так что нам придется провести тесты, чтобы определить, — сказала Беверли. — Даже при связи родственных душ цвет слепого глаза не меняется.       — Она бы знала, что он жив, если бы связь была полной. Нам следует проверить, не помогает ли она ему, — но даже произнося это, Уилл чувствовал, что что-то было не так. Он сделал большой глоток воды, сминая пластик в руке. Он закрыл крышку и оставил бутылку искаженной, смятой, лениво взболтав оставшуюся воду. — Он любит ее.       — Странный способ показать это, — резко сказал Джек.       — Хороший способ показывать это, — не согласился Уилл. — Он думал, что они предназначены друг для друга, но не чувствовал ее. Он установил с ней связь, но его безвкусные мысли не находили отклика в ней. Он знал, что она слишком хороша для него, поэтому ушел — чтобы спасти ее от себя. Вот почему он мечтал найти родственную душу и при этом фигурировал в записях Лектера как родственная душа.       —Ты все это понял, пока огребал от него? — поинтересовался Зеллер.       — Он недолго ходил на терапию к Лектеру. Он жаждал связи и хотел знать, что потребуется для того, чтобы кто-то увидел его таким, каким он хотел быть. Великим. Могучим. Способным на подвиг. — Уилл бросил на Зеллера мрачный взгляд. Его голова болела чертовски сильно, и он не собирался пускаться в объяснения. — У него заячья губа, и его считали мертвым несколько лет.       — Значит, его будет трудно найти, — протянул Джек. — Он умеет прятаться. Зачем он съел картину?       — Может, чтобы забрать ее силу? — предположила Беверли. — Некоторые верят, что если поглотить то, что желаешь, то обретешь это. Силу, интеллект, целеустремленность…       — Он набирает силы для следующего нападения, — сказал Уилл. — Не знаю, станет ли он выжидать месяц, прежде чем ударить снова, — помедлив, он добавил: — Он наведет обо мне справки, чтобы узнать, с кем имел дело там, внизу. Он поймет, что мы близко.       — Я хочу знать, как тебе удалось так хорошо подгадать, Уилл, — сказал Джек. — Я пытаюсь держать тебя подальше от передовой, а ты так или иначе снова оказываешься в самой гуще событий. Ты психиатр, а не агент ФБР.       — Рана поверхностная, — заверил его Уилл. Пульсирующая боль в черепе с этим заявлением не была согласна, но он не хотел никого беспокоить. Он подумал о том, как Молли стала бы суетиться вокруг него, ватным тампоном промокая рану. Она попыталась бы приложить лед, а он бы жаловался на холод.       Риба, вероятно, делала бы то же самое для Фрэнсиса Долархайда. В конце концов, он ушел, потому что любил ее. Может, он был лучшим человеком, чем Уилл. Долархайд ушел ради любви, Беверли остается ради любви, а Уилл не был до конца уверен, что, черт возьми, собирается делать он сам.       — Он больше не Фрэнсис Долархайд, — осознал Уилл спустя мгновение, барабаня пальцами по бутылке с водой. — Он убил его в том горящем доме. В его голове он теперь Красный Дракон.       — Если случившееся напомнило тебе о…       — Все в порядке, — резко оборвал он Джека и вышел из машины скорой, засунув руки в карманы. Вместо того, чтобы просто выбросить бутылку, он оставил ее на скамье, чтобы парамедики могли сдать ее на переработку. В животе разлилось беспокойство, и Уилл стиснул зубы — ощущение отвлекало. Ганнибал почувствовал, когда его ранили, и сейчас чувствовал боль, как если бы она была его собственной. Хорошо. — Я поеду обратно в Балтимор. Теперь, когда мы знаем, кто это, думаю, Лектер будет немного разговорчивее.       — Я думаю, тебе следует взять отгул на остаток дня, — сказал Джек, но Уилл прошел мимо него, качая головой.       — Красный Дракон не собирается останавливаться; я тоже не буду.       — С вами все в порядке, доктор Грэм? — спросил Мэттью, когда тот прибыл в БГБДДП. Уилл кивнул, запихивая ключи от машины в карман куртки. Он закинулся еще одной дозой обезболивающего, и голова теперь разве что доставляла небольшие неудобства.       — Все просто великолепно.       Мэттью Браун кивнул и повел его вниз по лестнице в блок максимальной безопасности, время от времени бросая косой взгляд в сторону повязки на его голове. Его беспокойство раздражало, как прикосновение щетины к коже после солнечного ожога. У него были два одинаковых зеленых глаза.       — Вы выглядите так, будто вам самое место в больнице.       — После этого я, наверное, туда и отправлюсь, — солгал Уилл. На самом деле он, вероятно, поедет в отель. Немного позлится. Постарается не пить. Может, позвонит Молли. А может, и нет.       — И правильно, — продолжил настаивать Мэттью, махнув рукой охраннику, чтоб тот открыл двери. — Мы бы не хотели, чтобы с вами что-то случилось. Надеюсь, вы не против, что я лезу не в свое дело.       Уилл был против, но не сказал об этом. Мэттью говорил это из беспокойства, и беспокойства вежливого.       Лектер притворялся, что дремал, вытянувшись на койке, когда Уилл сел на стул, и он использовал это время, чтобы перевести дух. Обезболивающие убрали большую часть пульсирующей боли, но в положении стоя у него кружилась голова, и волнами накатывала тошнота. Он давно не был в подобных ситуациях, и ему не понравилось, как медленно он отреагировал. Во время своей последней стычки с психопатом он был куда более проворен.       — Тебе следует сделать МРТ, чтобы убедиться, что все в порядке, — протянул Лектер, не открывая глаз. Он лежал, скрестив лодыжки и сцепив руки в замок под головой. Это была непринужденная, удобная поза, но он заговорил так внезапно, что Уилл слегка вздрогнул и оторвал взгляд от ножки стола, на которой он сосредоточился, чтобы не думать о том, как Красный Дракон швырнул его через стол.       — Все в порядке.       — Кто обошелся с тобой так грубо, Уилл?       — Ты прекрасно знаешь, кто, — отрезал он, потирая глаз. Он перевел взгляд с изящной позы Лектера на рисунки на стене.       — Великий Красный Дракон, — пробормотал Лектер и сел, повернувшись на койке к стене, вместо того чтобы смотреть на Уилла. Уилл наблюдал, как его руки судорожно сжимают край кровати. — Значит, ты видел его.       — Он увидел меня первым.       — Ты знаешь, в каком образе он черпает вдохновение, когда называет себя так?       Лектер взглянул на него, уголки его губ приподнялись в едва заметной улыбке.       — До музея было ехать три часа. Обратная дорога заняла столько же, — сказал Уилл, игнорируя скрытый восторг на лице Ганнибала. — Три часа назад я подумал: «Это совпадение слишком удачное. Каким-то образом, зная, что я буду там, Вор душ попытался опередить меня, чтобы оценить меня в деле. И, если выйдет, чтобы сожрать меня с потрохами».       — Еще больно? — поинтересовался Лектер.       — Затем я подумал: «Бьюсь об заклад, доктор Лектер нашел способ предупредить его, и он хотел посмотреть, что я сделаю, когда столкнусь с ним лицом к лицу».       — И что же ты сделал?       — Я подумал: «Он все это подстроил, чтобы меня убить».       — Ты заглянул в его глаза и увидел в них собственное отражение? — Лектер встал и подошел к решетке, склонив голову набок.       — Я задался вопросом: «Какого черта он это сделал?» — Уилл проигнорировал его, задумчиво покусывая большой палец и глядя на линию бедер Ганнибала. — Затем я понял: «Потому что ему было любопытно посмотреть, что произойдет. Ему просто стало любопытно».       — Ты злишься на меня, Уилл? — участливо спросил Ганнибал.       —...Нет, — признал Уилл. — Но я и раньше думал о нас; я думал о Молли, и о том, что она простит меня за связь с тобой. Она простит, потому что она лучше меня.       — Это наводит на мысль, что, возможно, именно поэтому вы не родственные души, — серьезно сказал Ганнибал.       — Ага, — согласился Уилл, кивая. Он посмотрел на тапочки, которые носил Ганнибал, потому что никто не был настолько глуп, чтобы дать ему «липучки» с пластиковыми застежками. — Ага, она лучше меня. Но я думал, что, быть может, сумел бы найти выход, чтобы эта связь не доставляла никому неудобств. Во многих штатах действия партнера, отказывающегося посещать пару в тюрьме, классифицируют как жестокое обращение, а я не хотел давать тебе потенциальные преимущества в суде. Думал, что если продолжу регулярно приходить, все будет спокойно. Что, может, это сработает. Но теперь, кажется, мне это не так уж важно. В Балтиморе не действует поправка «О жестоких и редких наказаниях», которая применяется в других юрисдикциях при отказе от посещения родственной души. Здесь ее отменили четыре года назад,       Уилл говорил ровным, бесцветным голосом, будто произнес все это про себя уже несколько раз, чтобы слова лишились какой-либо эмоциональной окраски. Каким-то образом отсутствие эмоций было более уместным, поскольку он видел, как это тонко подействовало на лицо Ганнибала. Он плотно поджал губы. Тонкие морщинки у глаз углубились, выражение лица застыло, став жестче. Он разительно отличался от того, как недовольно сморщился Джек Кроуфорд, поняв, что Похитителю душ удалось уйти, но это была именно та реакция, на которую надеялся Уилл, пока ехал из Бруклина с побелевшими от напряжения костяшками на руле и пытался размеренно дышать.       — Планируешь поймать своего убийцу и вернуться к своей Молли рыцарем в сверкающих доспехах? — спросил Ганнибал. На его лицо легла тень.       — Я планирую вернуться к Молли и оставить тебя позади, — любезно уточнил Уилл.       — Это очень опасная угроза, Уилл, — предостерег его Ганнибал.       — Видишь ли, я много думал о тебе, и ты прав, Ганнибал. У нас много общего, — это было очевидно. Уилл стиснул зубы. — И все же нас отличает тяга к насилию.       — Неужели ты считаешь себя выше этого, дорогой Уилл? — легко спросил Ганнибал. Тон не соответствовал выражению его лица. Когда Уилл подвинулся на стуле, его хищные глаза проследили за движением.       — Нет, вовсе нет. Мне любопытно посмотреть, как мое отсутствие повлияет на тебя. Мне любопытно, что ты сделаешь.       — Разве ты не боишься, что я снова найду способ причинить тебе боль?       — Нет. — Уилл пожал плечами. — Ты знал, что я приду сюда. Ты знал, и мысль о моем скором появлении позволила относительно спокойно пережить мою боль. Родственные души находят эмоциональное успокоение в различных вещах: в основном, в звуках, визуальных образах и осязании. Все они способны запустить выработку эндорфинов, именно благодаря которому можно пережить даже удар головой о бетон. Но что произойдет, если я не вернусь? Как бы ни были прекрасны ощущения от выброса эндорфинов, есть и другие химические вещества, которые высвобождаются, когда чувство боли не облегчается ни одним из этих трех чувств. Так же, как эндорфин может вызывать удовольствие, химический дисбаланс серотонина, дофамина и адреналина не уступает ему по силе воздействия.       — Полагаешь, что я испытаю тревогу, если причиню тебе боль на расстоянии, и не смогу убедиться, что ты невредим? — губы Ганнибала изогнулись в презрительной усмешке.       — Нет, я это знаю. Простая наука. — Уилл пожал плечами, барабаня пальцами по ноге. — Ты думаешь: «Я привыкну». Но в отличие от эндорфина, который действует волнообразно и рано или поздно идет на спад, дисбаланс, вызывающий тревогу, не проходит сам по себе. Со временем легче не станет. Наоборот — лишь хуже.       — Тогда в чем же разница в нашей тяге к насилию, дорогой Уилл?       — Мне пришлось примириться с чувством, которое я испытываю, причиняя боль людям, со своей способностью понимать и совершать насилие, — сказал Уилл, вставая. Он подошел к решетке, но остался достаточно далеко, чтобы Лектер не мог дотянуться до него. — Я знаю, где внутри меня живет темнота, и потому не хочу, чтобы кто-то другой копался у меня в голове.       — И?       — Я пришел к пониманию, что когда совершаю плохие вещи по отношению к плохим людям, то чувствую себя очень, ну очень хорошо, — прошептал он. — Пока ты видишь мир как скотобойню, я вижу людей, подобных тебе, и наслаждаюсь тем, как прекрасно будет причинить вам боль.       Тишина. В пространстве между ними что-то извивалось и корчилось, неприятное, но при этом чудесное само по себе. Уилл поднял взгляд на разноцветные глаза Лектера, и тот усмехнулся, прищурившись, от чего в его чертах проступило что-то волчье. Ганнибал выглядел так, будто лишь один вздох отделял его от того, чтобы броситься на решетку и притянуть Уилла к себе. Один вздох от того, чтобы съесть его. Один вздох от того, чтобы трахнуть его.       Уилл приблизился, встал вплотную к прутьям, и вскинул руку, крепко схватив Ганнибала за подбородок, и грубо притянул его к себе. Ганнибал выглядел удивленным, но не сопротивлялся и послушно приблизился. В его глазах вспыхнуло что-то, похожее на удовольствие.       — Ты хитер, но и я не промах, — прошептал Уилл, дразня. — Не принимай доброту, которую я проявлял до этого момента, за слабость. И не пытайся снова меня так наебать, Ганнибал, — он провел большим пальцем по нижней губе Ганнибала, другими пальцами ощущая колкость его щетины.грубо провел по нижней губе Ганнибала, пальцы впились в щетину на его челюсти. — Как я уже говорил: я готов убить себя, лишь бы причинить тебе боль.       — В этот момент ты прекрасен как никогда, — пробормотал Ганнибал и прикусил кончик его пальца, достаточно сильно, чтобы прокусить кожу. Будь Уилл менее проницателен, он назвал бы это кокетливым, игривым. — Интересно, каким бы увидела тебя Молли.       Уилл не ответил, позволив вопросу повиснуть в воздухе, как клубам сигаретного дыма, выдыхаемым человеком, за которым он наблюдал накануне. Разница заключалась в том, что, когда за ним захлопнулась тяжелая дверь, отрава осталась по другую сторону.       Более или менее.