The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      Ганнибал выглядел помятым, если такое определение вообще было применимо к нему. Это не читалось в его тщательно уложенных волосах, не угадывалось в тюремном робе, сидящей на нем безупречно, нет, дело было не в этом. Детали позволяли ему сотворить иллюзию счастья — Ганнибал создавал впечатление, будто был в отпуске, а не отбывал заключение. Но если его что-то и выдавало, то это была застывшая линия плеч и то, как напряжены были его руки. Лектер был мрачен, под глазами залегли глубокие тени, и он не выдержал обвинительный взгляд Уилла. Так выглядели люди, которые раскаивались в содеянном.       Он стоял на расстоянии поцелуя от решетки.       — Мой Уилл, — заговорил он первым. Он звучал удручающе усталым, словно сон безнадежно ускользал от него на протяжении последней недели. — Ты пытался предупредить меня, как чудовищно будет ощущаться твоя боль. Ты пытался мне об этом сказать.       Уилл задрожал, но с места не двигался. Он позволил боли от разлуки заполнить пространство между ними. Боли было столько, что даже того, что он теперь видел Ганнибала было недостаточно. Этого было недостаточно, чтобы утолить его голод. Уиллу пришлось сосредоточиться, чтобы усмирить свой гнев и граничащее с нуждой желание схватить Ганнибала за горло и прикончить его. Казалось, даже зрачки пульсировали в такт биению сердца, но именно сердце и отогнало марево ярости, которое затопило все в первые секунды. Краснота еще мерцала на периферии зрения, но больше не поглощала все вокруг.       — Подойди, — мягко позвал Ганнибал. — Не ради меня. Ради себя.       Уилл сделал один шаг, затем другой. Когда он оказался рядом, из его груди вырвался дрожащий, неуверенный вздох, и вот руки Ганнибала уже обвили его, удерживая так близко, как только позволяли прутья, так крепко, как он только смел. Уилл неровно выдохнул, просунул руки между прутьями и вцепился в него, уткнувшись лицом в грудь и зажмурившись. С его губ сорвался беззвучный всхлип. Облегчение, что он испытал от прикосновения к Ганнибалу, было подобно песне сирен. Этого было достаточно, чтобы уничтожить его, воскресить его, и Уилл ненавидел себя за то, что чувствовал.       — Мой бедный Уилл, — прошептал Ганнибал, и его ладонь легла на его затылок, нежно, бережно поглаживая волосы. — Ты пережил нечто ужасное.       — Я ненавижу тебя, — пробормотал Уилл в его грудь. — Я так сильно тебя ненавижу.       — Ты хочешь убить меня? — поинтересовался Ганнибал. Он склонил голову, невесомо целуя кудри Уилла на макушке.       — Да. — На миг замолчав, он добавил: — Я сделал бы это голыми руками.       — Я бы не советовал этого делать. Я ощутил огромную гамму эмоций из-за твоей боли, ужаса и страха, и я бы не хотел обречь тебя на такое. Если этого достаточно, чтобы вывести из равновесия меня, не могу себе представить, как мучителен подобный опыт был бы для тебя, учитывая зеркала, устилающие твое сознание.       Он прижался щекой к макушке Уилла и притянул его так близко, как только позволяли прутья решетки. Он скользящими движениями оглаживал спину Уилла, словно мог забрать боль одними прикосновениями. Возможно, он и в самом деле мог: все это время Уиллу казалось, что он тонул, и вода захлестывала его с головой, но теперь, с каждым касанием Ганнибала, он чувствовал, как вода отступала, и он вновь мог дышать. Сердце Ганнибала ровно и сильно билось у его виска, и Уилл ненавидел себя за то, как легко стало на душе от этого звука.       Он консультировал достаточно родственных душ в самых разных ситуациях, чтобы распознать токсичные отношения за версту. И он распознал, но все равно не отстранился. Он возненавидел себя за это еще чуть сильнее.       — Тебе не жаль, — безжизненно произнес он.       — Я хотел посмотреть, что произойдет, — сказал Ганнибал, и в его голосе проскользнула нотка, почти похожая на вину. — Я хотел проверить, был ли ты честен, когда угрожал мне. «Ты хитер, но и я не промах». Теперь, когда я знаю, я не стану повторять этот эксперимент. Обещаю.       — Обещаешь, — усмехнулся Уилл.       — Я держу свои обещания, Уилл.       — Скажи это Молли.       — Хочешь, чтобы я сказал? Я, несомненно, сделаю это, если ты пожелаешь, — предложил Ганнибал, и, черт возьми, он звучал абсолютно искренне.       — Не смей, — предупредил Уилл, все телом напрягаясь. — Не смей... просто оставь ее в покое, Ганнибал. Оставь ее, черт возьми, в покое.       — А она знает о нас? Теперь? — осведомился Ганнибал. Кончики его пальцев вновь нежно прошлись вдоль позвоночника, задержавшись на пояснице. — Когда ты сидел у ее больничной койки, она посмотрела в твои глаза и все поняла?       — Да.       — Она достаточно часто видела твои глаза, пока вы были вместе, чтобы сразу заметить разницу, — пробормотал Ганнибал. — Она простила тебя, как ты и говорил?       — ...Да.              Ее великодушие ранило сильнее всего. Она обнимала его почти так же, как Ганнибал, они прижимались друг к другу в больничной кровати, пока она пыталась развеять его страхи, шепотом рассказывая обо всем, что они сделают, когда он вернется домой. Ее голос убаюкивал его, погружая в состояние, не совсем подобное сну, но дарующее больше покоя, чем он испытывал долгое время.       — Какая славная женщина.       Он прикоснулся к лицу Уилла, и кончиками пальцев очертил линию его челюсти, наклонив лицо так, чтобы было удобнее смотреть в его фальшивые голубые глаза, горевшие без очередной порции увлажняющих капель. Он невесомо скользнул большими пальцами по скулам Уилла, и в его взгляде было что-то, от чего у Уилла подкашивались колени, а сердце разрывалось в груди. Он это ненавидел. Он так чертовски все это ненавидел.       — Твои страдания прекрасны, как муки Святого Себастьяна, но я уверен, что даже Богу было больно смотреть на то, как его забивают камнями насмерть.       Его палец нежно скользнул по нижней губе Уилла — резкий контраст с тем, как Уилл обошелся с ним в прошлый раз. Уилл содрогнулся от этого прикосновения.       — Я ненавижу тебя, — пробормотал он, словно клятву, и Ганнибал склонился так близко, что их губы почти соприкоснулись.       — Знаю, — ответил он и прижался губами к губам Уилла.       Уилл вцепился в комбинезон Ганнибала на груди, вжимаясь в решетку еще плотнее, и первое же прикосновение с шипением выбило из него весь воздух. Оно было жарким и ледяным одновременно; оно было жаждой; оно было даром. У Ганнибала были мягкие губы, и он целовал Уилла так, будто искал в их близости ответы на все свои вопросы. Раньше Уилл думал, что от неизбежного накала эмоций, их первый поцелуй будет гневным и яростным, полным злости, как укус, — возможно, эта его теория была началом конца, раз подсознательно он смирился с тем, что рано или поздно это произойдет.       Но реальность оказалась совершенно иной. Поцелуй был волшебен. И почему-то от этого стало только хуже.       Ганнибал брал и давал, был нежен и жесток в равной мере. Он непоколебимо стоял, замерев, позволяя Уиллу извиваться в его руках и судорожно впиваться ногтями в грудь. Он наклонил голову, чтобы найти лучший угол, прикасаясь к Уиллу с потребностью, балансирующей на грани истинного желания — чего-то большего, чем связь, воплотившаяся в глазах и химических соединениях внутри. Пальцы запутались в его волосах, и когда Уилл тихо и довольно вздохнул, Ганнибалу показалось, что он сейчас распадется на атомы. Уилл чувствовал то же самое.       Ганнибал отстранился от него и поцеловал кончик носа, а затем — волосы. Это было прикосновение любви, а не голода. Ганнибал прижался лбом ко лбу Уилла, притянул его еще ближе, и его отрывисто, бешено бьющееся сердце отдалось в метрах Уилла. Он ошеломленно подумал о том, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то касался Ганнибала подобным образом в последний раз. Санитары, полицейские, агенты ФБР… За годы за решеткой Ганнибал изголодался по обычным прикосновениям, сгорая изнутри от мысли, что он умрет в полном одиночестве. Уиллу не нравилось видеть эту его сторону, но он больше не мог не замечать ее. Он возненавидел ее.       — Мне нужно идти, — тихо сказал Уилл, но не двинулся с места.       — Тебе нужно поймать убийцу; да, конечно, тебе нужно идти…       — Ты собираешься подсказать ему новые способы причинить мне боль, Ганнибал?       Короткий, прерывистый вздох. Пальцы сильнее впились в волосы Уилла.       — ...Нет. С этого момента то, что произойдет между тобой и Фрэнсисом Долархайдом, будет исключительно между тобой и Фрэнсисом Долархайдом.       Уилл поверил ему. Он не мог сказать в тот момент, кого именно обманывали — его или он, — но все равно отстранился, мрачнея. Возможно, если бы Молли увидела его таким — жаждущим, алчущим, — она не простила бы его так легко. Вместо того, чтобы посмотреть в два потрясающих разноцветных глаза, мысль о которых и так неотступно преследовала его, Уилл опустил взгляд в пол, стискивая зубы. Да, Уилл обманывал его. Но он не сомневался в том, что Ганнибал поступал с ним точно так же.       Так и должно было быть, верно?       — Не стоит избегать меня, доктор Грэм, — сказал Ганнибал, и, ради всего святого, он звучал искренне озабоченным. — По крайней мере, ради собственного блага.       — Угрожаешь мне?       — Я не привык испытывать подобную заботу о другом человеке, — сообщил ему Ганнибал. — Но я чувствовал, что ты был на пределе и был готов совершить поступок, после которого не было бы обратного пути. И я не смог бы отплатить тебе услугой за услугу в ответ на такое наказание. Страх — новое для меня чувство, но я почувствовал его через тебя. Я почувствовал его за тебя.       — Я покончил бы с собой лишь бы заставить тебя страдать, — пробормотал Уилл.       — Да, я знаю, — шепот Ганнибала успокаивал, как колыбельная, и Уилл вновь ощутил желание приблизиться. Он не поддался. — Я видел твои сны, чувствовал, как ты упивался своей болью, облачившись в нее, подобно сшитому на заказ костюму — я верю тебе.       — Ты ревновал, что несмотря на то, что… происходит между нами, я вернусь к Молли и оставлю тебя.       — Ревность — отвратительное чувство. Я лишь беспокоился о том, что ты причинишь себе вред ради того, чтобы причинить его мне; саморазрушительное поведение весьма серьезно и требует деликатного похода.       — Деликатного, — выплюнул Уилл. — Это было «деликатно» для тебя? Это было, черт возьми, «деликатно»?       — Это привлекло твое внимание, и мы смогли поговорить, — он тихо вздохнул. — Я не был уверен, что смогу уговорить кого-то передать тебе письмо после прошлого инцидента. Ты взял мазохизм на вооружение, как любовника, которого думаешь, что можно приручить, но меня утомило знание того, что ты страдаешь. Я могу выносить боль не хуже, чем ты. Но знать, что эта агония на самом деле принадлежит тебе, и не иметь возможности облегчить твои страдания из-за того, что я заключен здесь — это выше моих сил, — Ганнибал потянулся вперед и так бережно взял Уилла за руку, словно тот был сделан из фарфора. Уилл не придвинулся ближе, но он и не делал попыток отстраниться. Вместо этого он наблюдал за тем, как Ганнибал прослеживал взглядом его линии жизни и сердца. Ганнибал склонил голову и поцеловал его в открытую ладонь.       — Даже ненавидя меня, ты понимаешь, почему я это сделал, — протянул Ганнибал. — Впрочем, я не думаю, что это связь родственных душ дарует тебе такое понимание. В твоем многогранном, зеркальном разуме ты стал мной и испугался потерять то, что связывало тебя с чем-то за пределами этих отвратительных каменных стен.       — Ты бы точно расстроился, если бы потерял новую игрушку, — ехидно сказал Уилл. Он проигнорировал часто забившееся в груди сердце.       — Мне невыносима мысль, что ты калечишь себя в надежде, что это ранит меня сильнее, — он снова прикоснулся губами к его ладони, и провел по ней большим пальцем, как будто хотел, чтобы его прикосновения въелись в кожу. — А теперь иди и лови своего убийцу, дорогой Уилл. И постарайся не представлять меня на его месте, пока делаешь это.       Уилл ушел. Но, оказавшись в безопасности арендованной машины, он прижал ладонь ко рту и сделал глубокий вдох, лелея прикосновения Ганнибала.       Он возненавидел себя и за это тоже.       Мэттью Брауна держали под стражей в участке балтиморской полиции, и Уилла пустили к нему после краткого разговора с шерифом Нортоном. Тот уже был в курсе случившегося, и смотрел на Уилла с жалостью, от которой ему было тошно. Уилл стерпел это. Ему нужно было играть по правилам, если он хотел увидеть Мэттью. Ему нужно было играть по правилам, если он хотел понять.       Они сидели в одной из комнат для допроса. Уилл сцепил руки в замок на столе и сосредоточился на том, чтобы выглядеть дружелюбно, но стоило ему поднять взгляд, как он увидел, что у Мэттью вместо двух зеленых были разноцветные глаза, и вся его подготовка потонула в искреннем удивлении.       Один глаз был зеленым, другой — цвета морской пены.       — ... С кем ты установил связь, Мэттью? — выпалил Уилл, не сдержавшись, — настолько он был шокирован и озадачен.       — Вы это серьезно спрашиваете?— рука Мэттью дернулась, хотя, будучи прикованной к столу, он мало что мог сделать. — Своих собственных глаз не узнаете, доктор Грэм?       Нет. По крайней мере, уже нет; не после того, как он утратил их, отдав другому.       — Когда это произошло? — спросил он, яростно сжимая челюсти. Он всегда становился дерганым от сильного удивления       — Три года назад, — замолкнув на секунду, он поправился: — Три с половиной.       — Не может быть, — резко возразил Уилл.       Мэттью рассмеялся, слегка постукивая пальцами по столу.       — Меня заставили снять линзы, — объяснил он. — ...А вот вас — нет. Полагаю, это потому, что они еще не знают.       — Откуда ты знаешь об этом? — прошипел Уилл и, схватив Мэттью за запястье, пригвоздил его к столу. Где-то между собственными рваными вдохами он осознал, что только что сделал — напал, применил физическое насилие к другому человеку. Хотя, казалось, Мэттью это не волновало. Он зловеще склонил голову на бок, как часто делал Лектер, и на его губах мелькнула насмешливая улыбка. Он даже не пошевелил рукой — его ладонь так и лежала распластанной на столе, придавленная гневом Уилла.       — Я встретился с вами взглядом три с половиной года назад, когда вы приехали с доктором Блум, чтобы ознакомиться с личными делами освобожденных пациентов и проверить, подходил ли кто-то из них под профайл Миннесотского Сорокопута. Вы представили весьма полный портрет, описали его повадки и даже мысли. В коридоре вы уронили бумаги, и когда наклонились, чтобы поднять их, я помог. Видите ли, я был в некотором роде вашим фанатом. Мы встретились взглядами, мельком; не уверен, что вы тогда это осознали, учитывая ваше лихорадочное состояние.       — Фанатом, — бесцветно повторил Уилл.       — Вы видели то, что не видел никто другой. Вы были психиатром, который мог зайти в комнату, осмотреться, и по малейшим деталям объяснить, что сподвигло гения на искусство, — пояснил Мэттью. Он говорил так, словно лично гордился этими достижениями. Словно они были его собственными. — Я подумал, а что, если он увидит кого-то вроде меня?       — И я не увидел.       — После смены я прилег вздремнуть, — продолжил он, игнорируя выпад Уилла. — Когда я проснулся, один из моих глаз стал вашим. Мэттью тихо и спокойно говорил, явно привыкнув скрываться за придуманной личиной. Уилл посмотрел на него, прищурившись, но в конце концов, отпустил его руку. — Конечно, когда вы не вернулись в клинику в ярости, и когда я определенно не почувствовал связи, я понял, что это лишь частичная связь. Родство душ установилось лишь с моей стороны.       — Ты ничего не сказал, — выдохнул Уилл. Горло его пересохло, и он поднял руку, чтобы потереть лицо; его разум отказывался соединять факты, отказывался воспринимать происходящее как реальность. Это был не его глаз.       Это был не его глаз.       — Зачем бы я стал что-то говорить, как последняя сволочь? — он склонил голову набок и тихо вздохнул. — Я сделал то же, что и вы. О, я знаю, что вы сделали; я достаточно долго всматривался в свои глаза, чтобы запомнить цвет, и это — не ваши глаза, доктор Грэм.       — Разве нет?       — Вы скрываете один бордовый.       — Почему ты ничего не сказал? — с вызовом спросил Уилл.       — Мы видели его глаза, и я понял, что он получил то, что не смог я. Я думал, что испытаю ревность или… злость. Я понял, что связь двусторонняя, когда заметил ваши линзы, и я на самом деле думал о том, чтобы причинить ему вред. Но я не смог. — Мэттью посмотрел на свои руки, неловко повертел их, разглядывая. — Я думал о том, что бы случилось, если бы вы просто посмотрели на меня, доктор Грэм, и по-настоящему, черт возьми, увидели. Но вы не увидели. Вы увидели его, и если бы я причинил ему боль, вам бы тоже было больно.       — Но ты бы мою боль не почувствовал, — тихо сказал Уилл.       — А ты бы не почувствовал боль Молли, — ответил Мэттью, и его голос понизился. — То, что человек без связи не чувствует боль на физическом уровне, как родственные души, не означает, что ему не больно, когда страдает тот, кто ему не безразличен. Я не смог себя заставить причинить тебе такую боль. А я никогда раньше не ставил чужие чувства выше собственных. Когда-то я думал, что просто видеть тебя будет достаточно. Видеть тебя счастливым и довольным.       Его слова слишком уж это напоминали Ганнибала. Это звучало... мило, идея о том, что кто-то боится причинить тебе боль, учитывает твои чувства. Это было столь же безумно, сколь и прекрасно, столь же отвратительно, сколь и трогательно.       — Но этого оказалось недостаточно, — холодно сказал Уилл. — Ты подставил меня.       — Он сказал, что это будет безболезненный способ убить Молли, — тяжело произнес он. Он посмотрел на Уилла, кивнув в ответ на его пораженное выражение лица. — Да, я солгал, когда сказал, что не знаю, о какой Молли шла речь в объявлении. Ты собирался остаться с ней, даже имея перед самым носом человека, который знает тебя так, как я только могу мечтать узнать. Я разговаривал с ним. Когда он понял, что у меня односторонняя связь, то спросил, почему я помогаю ему. В чем мой интерес.       — Я задаюсь тем же вопросом, — зло сказал Уилл. Он убрал руки под стол, чувствуя стремительно нарастающее желание броситься на него. Он пожалел, что позволил Джеку и Чилтону удержать себя от удара.       — Вы когда-нибудь замечали, как ястребы сидят на проводах, доктор Грэм? — Мэттью поднял задумчивый взгляд куда-то на потолок. — Они так величественны, и всегда держатся обособленно. А потом их окружает стая мелких пташек, и им приходится улетать просто потому, что их превосходят по численности. Лектер и я, мы с ним ястребы. И вы — ястреб. Единственная слабость, которой мы подвержены — наше одиночество. Я принял решение помочь ему, потому что вы тратили время впустую, пытаясь любить зяблика, когда могли быть с равным себе.       — Будь ты по-настоящему моей родственной душой, ты бы знал, какую боль причинил мне, навредив ей, — прошипел он. Его голос задрожал, и он понизил его.       — Ты правда думаешь, что сможешь вернуться к такой, как она, когда у тебя есть такой, как Лектер? — спросил Мэттью. У подлеца хватило наглости рассмеяться. Наручники звякнули, и он постучал пальцами по столешнице. — Кто знает тебя, видит тебя так, как видит он? Так, как я мечтал, чтобы ты видел меня?       Я попытаюсь, — промелькнуло у Уилла, дрожь пробежала по спине. Я попытаюсь вернуться к Молли.       — Доктор Гидеон считает, что твое место — среди них, — легко сказал Уилл, заставляя свой голос оставаться ровным, спокойным. — Шериф Нортон сообщил мне, что разрешит мне выступить с такой оценкой перед судьей.       — ... Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил Мэттью.       — Ты установил связь со мной, потому что твоя темная сторона нашла во мне нечто, что привлекло тебя, не так ли? — Мэттью медленно, неуверенно кивнул, и Уилл удовлетворенно ухмыльнулся. — И я дам тебе возможность оценить, с чем ты соединился, из первого ряда, Мэттью. Ты играл в ебучие игры с моей жизнью, руководствуясь собственным эгоизмом. Ты пожнешь, что посеял. И даже сможешь меня часто видеть, как того желал.       — Что вы собираетесь сделать, доктор Грэм?       Вот она, нервозность. Словно готовая к удару гадюка, Уилл ухватился за эту неуверенность, это колебание.       — Я отправлю тебя в БГБДДП. Скажу, что у тебя случился приступ психоза из-за односторонней связи, и что твои нереализованные желания в итоге толкнули тебя к соучастию в покушении на убийство невинной женщины.       — Я расскажу Чилтону, что у тебя связь с Лектером, — пригрозил Мэттью. Его взгляд забегал, нижняя губа поджалась, и он облизнул ее. Уилл склонил голову, отражая его, и сосредоточился на резком запахе страха, пота и отвращения.       — ... Это причинило бы мне боль, Мэттью, — прошептал ему Уилл. — И теперь, когда я погружаюсь в свою родственную душу глубже, чем когда-либо, ты захочешь навредить мне?       Он встал, и Мэттью проследил взглядом его движение, дернув скованными наручниками запястьями. Ему нравилось наблюдать за его внутренней борьбой: Мэттью годами прятал внутри любовь, пока она не вырвалась из него одним из самых ужасающих способов. Наслаждение от паники, таящейся в его глазах, заставило Уилла возненавидеть себя еще чуть-чуть.       «Когда я совершаю плохие вещи по отношению к плохим людям, то чувствую себя очень, очень хорошо», — подумал Уилл, выходя из комнаты.       Неделю спустя, стоя перед судьей, Уилл перечислил признаки приступа психоза, которые были характерны для родственных душ с односторонней связью. Он уже предоставил суду необходимые документы и собственные рекомендации. Судья согласился, что Мэттью стоит поместить в Балтиморскую государственную больницу для душевнобольных преступников для дальнейшего лечения под наблюдением доктора Чилтона. Это был гуманный, справедливый способ справиться с такой травмой — чувством, что у тебя нет той полноценной связи, которой наслаждаются многие родственные души. Стоило Уиллу увидеть разноцветные глаза судьи, как он понял, что процесс будет быстрым.       Мэттью Браун так и не сказал ни слова. На вопрос, что он предпочитает — тюрьму или лечебницу, — он лишь пожал плечами. На том и порешили. Когда его уводили, его разноцветные глаза отыскали Уилла в дверном проеме, и он один раз кивнул. Уиллу с трудом удалось сглотнуть, он, поерзав на стуле, кивнул в ответ. Месть была сладка, но почему-то прямо сейчас сладости не чувствовалось. Скорее, ощущения были такими, будто он насухо проглотил горькую таблетку, и она обдирала его горло и пищевод, пока тяжестью не осела в желудке.       Любовь калечила людей, смутно подумал Уилл на ступенях здания суда. Он наблюдал, как Мэттью Брауна завели в фургон, который должен был отвезти его в БГБДДП, и проводил машину взглядом скрытых линзами глаз. Любовь толкала людей на самоуничижительные и поразительно глупые, безумные поступки. Любовь заставляла его ломать себя, засыпая Молли извинениями. Любовь заставила Мэттью Брауна скрываться и молчать о своих чувствах, пока он не встретил Уилла снова, и к тому моменту было слишком поздно.       Я подумал, а что, если он увидит кого-то вроде меня?       Но он получил свое возмездие — было ли это возмездием? По крайней мере, оно было чем-то очень похожим. Уилл купил смузи в небольшом кафе на колесах, сел на скамейку и осмотрелся. Мимо него проходили люди, спешащие по своим делам; у большей части окружающих были глаза разного цвета. Уилл крутил холодный стакан в руках, разглядывая их и размышляя, каково это — быть таким, как они.       Потому что под каким бы углом Уилл не смотрел что на стакан, что на свои действия, он не видел в своем поступке ничего кроме мелкой мести.       Ганнибал бы им гордился.       Из размышлений Уилла вырвал телефонный звонок, хотя он так задумался, что даже сигнал услышал не сразу. Мысленно он продолжал возвращаться к моменту, когда схватил Мэттью за запястье, и тот позволил ему эту вспышку гнева. Бросься он на него через стол в допросной — позволил бы он Уиллу себя ударить? Задушить? И все это ради нездоровой любви, за которую он заплатил глазом?       — Алло? — ответил он, сжимая стакан со смузи в свободной руке.       — Народ в офисе уже задается вопросом, не умерли ли вы там, — доктор Эйвери начала разговор без лишних предисловий. — Новости смотрим.       — Новости в основном врут, — ответил он.       — А как насчет того, что случилось с Молли?       — С Молли все в порядке, — заверил он ее.       — Рада это слышать. Я бы попросила адрес, чтобы отправить ей подарочную корзину, но не хочу нарушать конфиденциальность и все такое, — она коротко рассмеялась, и Уилл с улыбкой посмотрел на свой смузи. Теперь, когда он купил его, ему захотелось его выбросить.       — Можете отправить ее мне. Я передам дальше.       — О нет, я на это не куплюсь. Вы же сами все съедите.       — Если вы совершите такую глупость, что закажете корзину с едой, ответственность за все, что я оттуда съем, будет на вас.       — О, теперь я понимаю, почему мне всегда не достается на корпоративах сосисок в соусе барбекю со шведского стола, — рассмеялась она. Неловкая пауза, пока она обдумывала следующие слова. — Как вы себя чувствуете? — наконец спросила она.       — Слабая попытка, доктор, — мягко упрекнул он ее. — Вы могли бы, по крайней мере, попробовать тест Роршаха.       — Если бы я могла устроить это по телефону, то непременно, — еще одна пауза. Эйвери собиралась с мыслями, а Уилл — стирал конденсат со стакана. Он о многом сожалел в своей жизни, и в первую очередь — о потраченных на этот смузи деньгах. — Что случилось с тем полицейским? Учитывая все, что произошло, я переживаю, что это мой совет привел к такой эскалации.       Уилл коротко и резко рассмеялся. Ее советы. Словно это она была виновата в том, что он пытался играть в игры с очень опасным человеком. Словно это она была виновата в том, что он попытался лгать Лектеру, а Лектер ответил тем, что сжег дотла его безопасную гавань. Нет, если в чем Уилл Грэм и был превосходен, так это в том, чтобы взвалить всю вину на себя, а не на кого-либо другого. Она, возможно, и давала ему советы, но это он облил дом керосином.       Долархайд тоже это сделал. Оба они сожгли свою гавань.       — Он делает все, что в его силах, — наконец сказал он. Эйвери была терпеливым собеседником, как и он сам. Он не торопился отвечать, но она была не против подождать.       — Вы помогаете ему?       — Честно говоря, я не знаю, приношу ли я больше пользы или вреда, — признался он. — Но я стараюсь. Он старается. Я пытаюсь понять, чего он хочет в конечном счете.       — После всего этого вы рассматриваете возможность отстранить его? — Пауза. — Умоляю, скажите, что вы не вините его в произошедшем.       — Нет, нет, это полностью моя вина, — заверил ее Уилл. — Вы, возможно, и предложили использовать его как посредника, но тот человек в блоке максимальной безопасности, вероятно, видел во мне кукловода. Кого он будет винить, когда не получит желаемого? Родственную душу, полицию или психиатра родственной души?       — Определенно психиатра, — сказала Эйвери.       — Но я не думаю, что смогу отстранить его, — продолжил Уилл. — Он... Он начинает видеть то, что объединяет его с партнером. Что стало основой для родства душ.       — Он смирился с этим?       — Более или менее. Я думаю, он рассматривает эти черты как… гротескные, но полезные. Он хочет помогать людям, он хочет поступать правильно, но для этого он чувствует, что должен принимать решения, которые не всегда благовидны. Он... Его тянет к своей родственной душе, как никогда прежде.       — Дорога к победе не всегда устлана розами, — сказала она, затем замолчала и, фыркнув, рассмеялась над собой, — звук был столь же мил, сколь и громок. — Простите, это было... это было так банально.       — Точно, — согласился Уилл.       — Мне кажется, у вас с этим офицером много общего, если ты позволишь мне такое сравнение. Некоторые из твоих психотерапевтических методов несколько неортодоксальны, но они отлично работают. Порой даже лучше, чем рекомендуемые в учебниках, на мой взгляд.       — Они были неортодоксальны для вас только потому, что вы считали, что отсутствие у меня родственной души означает мою некомпетентность в объяснении…       — Да, да, мне не стыдно признать, что вы были правы, — раздраженно сказала она. — Я признала вашу правоту в том давнем споре о последствиях неверности родственных душ при анализе односторонней и двусторонней связи; вы более чем квалифицированы для работы с такими пациентами. А я могу проглотить свою гордость, чего не скажешь о вас — вы-то выглядели чертовски довольным, когда я признала, что заблуждалась.       Уилл сдержал улыбку.        — Как вы поняли, что мне нужно с кем-то поговорить, доктор Эйвери?       — Мы работаем вместе уже несколько лет, Грэм. Достаточно долго для того, чтобы, увидев новости и услышав о Молли, моей первой мыслью было: «Как поживает та бедная родственная душа?», а затем: «Могу поспорить, что Грэм себя просто ненавидит после всего».       — Молли — не моя родственная душа, — тихо сказал он.       — Нет, но я видела, как ты смотришь на нее, и иногда кажется, будто она — тот самый буек, который держит тебя на воде. Она не родственная душа, но она — твой спасательный круг.       Молли и была спасательным кругом. Только Уилл все чаще чувствовал себя так, будто с головой ушел под воду. И он с мрачной тоской задавался вопросом, сможет ли Ганнибал при их следующей встрече вновь перенаправить подхватившее его течение, — каждое движение его рук, пусть и рук, по локоть испачканных в крови, заставляло Уилла чувствовать себя чуть меньше тонущим и чуть больше — способным наконец дышать.