The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      У Рибы Долархайд-МакКлейн была кожа насыщенного оттенка сепии и улыбка, способная рассеять мрак. Ее карие глаза были одинакового оттенка и словно фокусировались на собеседнике — она инстинктивно поворачивалась на голос; если бы Уилл не знал правды, он поклялся бы, что она видит его насквозь. Возможно, будучи слепой, она видела куда лучше зрячих.       Но все же недостаточно. Недостаточно, чтобы увидеть Фрэнсиса Долархайда.       — На работе он всегда был нелюдим, но меня это устраивало. Иногда люди грубили ему, но ко мне он всегда был добр, всегда так мил, — сказала она. Она сидела в кресле напротив Джека и рядом с Уиллом, сложив на коленях руки. — И он никогда не нянчился со мной из-за слепоты, как делают многие. Он всегда уважал мою независимость.       — Как долго он ходил к доктору Лектеру? — спросил Джек. Уиллу не полагалось ничего спрашивать, только наблюдать.       — Около полугода, и он говорил, что ему стало лучше. После того как доктора Лектера посадили, он очень тяжело это перенес. Пытался ходить к другому терапевту, но ничего не вышло, а потом сказал, что все будет в порядке. — Она закусила нижнюю губу. — ...Я думала, что все и правда в порядке.       — Что произошло в ту ночь, когда он... потерял контроль?       Как тактично, Джек. Уилл погрыз заусенец и съехал еще ниже в кресле, не отрывая от нее взгляда. Он чувствовал негодование и легкое беспокойство Лектера как плохо сидящий костюм. Уже четвертый день без него. Уилл делал вид, что у него все прекрасно, будто это не он просыпается среди ночи и выматывает себя до полусмерти на беговой дорожке в отеле в два часа ночи, просто чтобы, черт возьми, уснуть.       — Он захотел близости. — Слово «близость» она произнесла так, как будто ей пришлось в свое время попрактиковаться, чтобы это не слишком интимно звучало в беседе с незнакомцами — Я села на кровать, но он вышел, а когда вернулся... что-то было не так.       — Не так?       — Он был напряжен. Мрачен. Я спросила, что случилось, и почувствовала запах бензина... он сказал, что должен это сделать. Что он любит меня, но он обязан. Потом... — она кивнула сама себе, сверяясь с хронологией событий, — …потом комната вспыхнула, и раздался выстрел. Я бросилась к нему, но он... его лицо было...       Она замолкла, сжав кулаки. Уилл почувствовал на кончике языка вкус скорби, а за ним — легкую горечь.       — Я выбралась. Добежала до соседей, и они помогли мне вызвать полицию и пожарных. Но все было кончено, все сгорело до тла... — она вздохнула, взяв себя в руки. У Рибы была осанка, достойная кисти Микеланджело, и благородство ангела. Уилл позавидовал времени, что Долархайд провел с ней. — Я скучаю по нему. Он был несчастным, но он был... таким милым. Таким нежным.       Уилл и Джек переглянулись, и Уилл кивнул. Она не лгала.       — Он никогда не упоминал, что цвет его глаз изменился, миссис Долархайд-Макклейн? — спросил Джек.       — ...Его глаз?       — Его глаза были разных оттенков карего.       Она не знала, что на это сказать, и Уилл ощутил ее недоумение и растерянность. То, что они, после всего этого времени, сочли нужным сообщить ей такое...       — Какое отношение это имеет ко мне? — спросила она.       — Мы провели анализ, и оттенок его левого глаза совпадает на 92,4% с цветом глаз Ваших ближайших родственников, данные по которым есть в реестре родственных душ, — вступил в разговор Уилл. Риба повернулась к нему, и этот взгляд пронзил ему грудь. — Мы полагаем, что у него была односторонняя родственная связь с вами.       — Зачем вы мне это говорите?       Джек резко махнул рукой в его сторону, но Уилл проигнорировал его. Он наклонился к ней ближе, изучая, как задрожали ее губы, как руки порывисто потянулись к колье на шее, но снова опустились на колени. Она знала. Она знала.       — Вы знали.       — ...Он не мертв, да? — прошептала она.       — Нет, — сказал Уилл, — но он любил вас достаточно, чтобы уйти. Он любил вас настолько, что, когда начал говорить о красных драконах, и вы испугались, он позволил вам думать, что он мертв, лишь бы не втягивать вас в ту трясину, что он для себя уготовил.       — Уилл, — в голосе Джека прозвучало предупреждение.       — Он сказал, что с ним все будет хорошо, — внезапно вырвалось у Рибы, и она прикрыла рот рукой, словно пытаясь удержать слова, что так долго хранила в себе. Как волна, перехлестывающая через дамбу, хлынули слезы, и она уткнулась лицом в ладони, беззвучно рыдая.       Уилл откинулся в кресло и уставился на ножку стола. В душе стало чуть спокойнее, теперь, когда правда оказалась на свободе, уродливая в своей реальности. В это мгновение Джек его одновременно обожал и ненавидел.       Молли позвонила ему, когда он покупал ланч. Он сидел на улице, ковыряя подозрительно размокший сэндвич. По субботам в кофейне действовала 50% скидка для родственных душ, но и этого оказалось недостаточно, чтобы он снял хоть одну линзу. Так что теперь он не понимал, почему столько заплатил за хлеб, утопавший в майонезе.       — Ты должен был сказать мне, Уилл, — прозвучало в трубке, стоило ему принять звонок. В ее голосе было столько же упрека, сколько и тревоги.       — Возможно, — согласился он, но сразу же исправился: — Нет, скорее всего, нет.       — Ты был у врача?       — Да, — солгал он, а потом опять поправился: — Нет. Не был.       — Уилл, — укоризненно сказала она. От этой лжи у него загорелись уши, и он угрюмо принялся жевать хлеб, так сильно сжимая челюсти, что ощущал зубами текстуру хлеба. Если так она реагирует на вранье про врача, он с ужасом представлял, каким будет ее тон, когда она наконец увидит его глаза.       Что ты сделал со своими глазами, Уилл?       — Я в порядке, Молли.       — А он... попытается убить тебя, когда узнает, кто ты? — спросила она.       — Скорее всего, — признался Уилл. — Со мной будут люди. Из SWAT.       — В новостях его теперь называют Красным Драконом, Уилл. Он и вправду съел ту картину?       Уилл рассмеялся и поднял глаза к небу. Что-то внутри него рвалось на части, и он закашлялся, потому что ему внезапно перестало хватать воздуха.       — Да. Да, съел.       Тишина. Уилл слушал ее дыхание, пережевывая свой до неприличия плохой сэндвич, и размышлял, что бы она сказала, если бы он попросил ее приехать. Но он представил, как Красный Дракон увидит ее с ним, и тут же отогнал эту мысль. Он вспомнил, как Риба рассказывала им все, что знала: как он однажды случайно наткнулся на картину и помешался на ней. Как иногда она просыпалась по ночам, слыша, что он рычит в зеркало в гостевой спальне наверху. Гортанно. По-звериному. Он любил ее — и потому оставил.       — Я скучаю по тебе, — с отчаянием вырвалось у него. — И ты больше ничего не рассказываешь ведущих новостей.       — Потому что ни у кого глаза не изменились, — заверила она его. — Ну, кроме того парня.       — Хорошо, это хорошо.       — Ты часто думаешь о Гарретте Джейкобе Хобсе, теперь, когда ты там один? — спросила она.       — Часто.       Только Молли могла позволить себе задавать такие вопросы, и она это знала. Он подумал, не звонила ли ей Алана.       — Я хочу, чтобы ты вернулся сюда. Забудь, что я говорила о помощи людям, я боюсь за тебя, Уилл.       — Ах, Молли, — вздохнул он. — Боюсь, уже слишком поздно для этого.       — К черту Джека Кроуфорда, просто возвращайся домой. Ты же хочешь вернуться домой, да? Тебе разве уже не надоело это все? Ты устал еще до того, как все началось.       — Моя дорогая Молли, — прошептал он ей. — Как бы я хотел вернуться. На самом деле хотел. Мы бы поплыли на лодке вдоль побережья, питаясь одним только пивом и манго. Жутко бы растолстели.       — Ты ненавидишь манго.       — Я бы съел тысячу манго, если бы ты попросила, — поклялся он.       Снова затянувшаяся пауза. Он думал о Рибе, рыдающей в кабинете Джека Кроуфорда. О смраде отчаяния, что было подобно разливу нефти в воздухе. Она оплакивала Фрэнсиса Долархайда, но теперь боялась Красного Дракона, как и все остальные. Джек пообещал ее перевезти, обеспечить безопасность — на случай, если она станет завершающим штрихом его «преображения». Уилл задавался вопросом, видит ли Риба в своих снах, как Красный Дракон пожирает ее, так же ярко, как видит это он.       — Пожалуйста, будь осторожен, дорогой, — сказала она. Она никогда раньше не называла его так. Бывало — «милый», «родной», «лапочка», и иногда «Уильям», но не «дорогой». Это ему не понравилось. Слишком много новых имен: Красный Дракон, дорогой, милый Уилл, мой Уилл.       — Я же предупреждал тебя, — сказал он, и она каким-то образом поняла.       — Да, — согласилась она. — Ты сказал, что изменишься, и черт бы меня побрал, если ты был не прав.       Уилл упрямо обходил стороной мини-бар. Вечером он расхаживал по своему номеру, думал о Ганнибале и проклинал себя. Когда пошел дождь, превратив город в смазанные образы с редкими вспышками света, он плюхнулся в кресло и уставился на фотографию Красного Дракона рядом с репродукцией «Великим Красным Драконом и Жены, облаченной в Солнце», пытаясь совместить их воедино. На снимке Красного Дракона его заячья губа была менее заметна из-за поворота головы, словно он привык ее скрывать. Он не смотрел в камеру. Тот, кто сделал это фото, сделал это против его воли.       — Я пытаюсь разглядеть тебя, — уныло сказал ему Уилл. — Под пикселями, кровью, зеркалами, фотографиями, под... образцовыми профайлами из учебников. Ты часть целого, которое так и не было собрано воедино, и ты пытаешься найти недостающие фрагменты. Как ты общался с Ганнибалом Лектером в тюрьме? Как тебе удалось обойти цензуру писем? Что ты такого сказал, что он пришел в такой восторг, и стравил тебя со мной? Почему? Это соревнование?       Красный Дракон ничего не ответил. Уилл положил голову на маленький стол, глядя краем глаза в окно, за которым стеной шел дождь, и в его равномерном ритме было что-то издевательское. Ему хотелось бы иметь такую же выдержку. С каждой вспышкой света, пронзающей небо, он загадывал желание: обрести стабильность, поймать плохого парня и остаться с девчонкой.       Когда несколько дней спустя рано утром, ему позвонили, Уилл мрачно подумал, что пора привыкать обходиться парой часов сна. Семь дней без Ганнибала. Семь дней и семь бессонных ночей. Он с ненавистью смотрел на тени под своими глазами в зеркале, возненавидя в равной мере и их, и того подлеца, что подарил их ему.       — Доктор Грэм, произошло кое-что чрезвычайно важное, что, я полагаю, вам следует увидеть, — сказал доктор Чилтон. — Я уже позвонил Джеку Кроуфорду, он в пути.       Уилл не осознавал, что на нем та же одежда, что и вчера, пока не вошел в Балтиморскую государственную больницу для душевнобольных преступников, и Джек до боли выразительно на него посмотрел. Он глянул вниз на свою помятую клетчатую рубашку, стряхнул пару крошек от кекса, и проследовал за Чилтоном в его кабинет. Все еще два карих глаза.       — Мы проводили плановый обход камер, когда Барни обнаружил это в камере Ганнибала Лектера. Письмо было завернуто в рулон туалетной бумаги.       На столе лежало письмо, написанное бисерным, аккуратным почерком.       — Это что, тоже туалетная бумага? — спросил Джек, приподняв брови.       — Да, и на ощупь биоразлагаемая. Не наша, — с надменным фырканьем сказал Чилтон. Он перевел взгляд с двухслойной бумаги на Уилла, но тот избежал его взгляда. — Кто-то пишет вашему «свидетелю» любовные записки, доктор Грэм.       Мой дорогой доктор Лектер,       Я хотел бы поделиться своим искренним счастьем, ведь вы проявили интерес ко мне спустя все это время. Я думал, что я лишь всплеск на линии вашего времени, лишь тень в воспоминаниях о временах, — которые вы, несомненно, лелеете, — были вольны в своих действиях и завоевали свою долю мира.       Когда я получил весточку от вас, я подумал — смею ли? Конечно, смею. Не имеет значения тело, в которое я ныне заключен, ибо эта оболочка не важна — важно то, кем я становлюсь, а становлюсь я великим. Вы, как никто другой, понимаете силу преображения.       Я вырезаю все материалы о вас, которые встречаю в прессе. У нас с вами много общего, от наших методов до несправедливых кличек, которыми нас нарекли люди. Меня называют Вором душ, словно я ночной грабитель, а не творец. Я думал о том, что вы увидите их грубые комментарии, но знаю, что вас это не трогает, ведь вас также оскорбляли в газетах, сначала назвав Чесапикским Потрошителем, а затем — Ганнибалом-каннибалом…       Доктор Уилл Грэм меня заинтересовал. Он не слишком красив, но в нем есть целеустремленность — я чувствовал ее, даже держа его за горло. Он не испугался, посмотрев на меня. В его глазах не было страха, когда он зарычал. Возможно, он тоже дракон.       То, как вам удалось предупредить меня, что он взял след на мое художественное воплощение, дало мне время исполнить мой замысел; я считаю себя вашим должником. Возможно, однажды мы встретимся, и я смогу выразить свою самую глубокую благодарность.       Пусть это письмо написано на недостойной бумаге, я подумал, что это наилучший выход на случай, если вам придется его съесть. Ваше послание было куда лучшего качества — ваши связи за пределами камеры не могут не поражать. Я аплодирую остроте вашего ума и изысканному вкусу. Я учусь у вас и надеюсь превзойти однажды.

До той поры, я остаюсь искренне Вашим.

Пламенный поклонник

      Части письма были вырваны — местами не доставало кусков. Уиллу еле удержался от того, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться к нему, не почувствовать текстуру бумаги, над которой так любовно склонялся Красный Дракон. Он задался вопросом, сохранили ли волокна бумаги его запах. Наверное, нет.       Но он слышал его в своей голове. При личной встрече его речь была бы невнятной, грубой. На бумаге, вне зависимости от ее качества, его красноречие далеко превосходило физическую оболочку, в которой он считал себя заточенным.       — Он несет на себя эхо криков, как скульптор — пыль от высеченного камня, — тихо сказал Уилл.       — Что? — отрывисто бросил Чилтон. Джек знаком велел ему замолчать, а Уилл тем временем подошел к окну, сдерживая зевок. Ганнибал был близко. Ганнибал был так близко, но все же недостаточно. Если уж на то пошло, Красный Дракон был ближе. Он не хотел близости ни того, ни другого, но ему нужно было, чтобы они оба были рядом.       — Что ты понял из письма, Уилл? — спросил Джек.       — Страстный поклонник, и впрямь, — пробормотал он, глядя на раннее утро за окном. Из-за яркости света уже казалось, что наступил полдень, и он щурился, разглядывая парковку у главного входа. — Он знал, кем был Лектер, даже когда обращался к нему за лечением. Он знает, что Лектер понимает его.       — Лектер первым вышел на него, — сказал Джек.       — Он знает, что мы — не сумма наших частей. Мы — свет, пыль, дух, множество частей целого, что питает его рост. Его преображение. — Уилл потеребил жалюзи, завязывая и развязывая шнур. Красный Дракон думал, что он тоже дракон. Уилл отметил, что тот сказал «дракон», а не «великий дракон». Один из многих возможных, но он был Тем Самым, а Уилл — одним из.       Чилтон открыл рот, но Джек поднял руку, заставив его замолчать, не отрывая взгляда от Уилла.       — Как он завершит свое преображение, Уилл? — мягко спросил он.       — Смерть Ганнибала Лектера станет последней. Прекрасной. Величественной. Как Иоанн Креститель, преклонивший колено, когда Иисус вошел в воду. — Уилл взглянул на санитара, вышедшего навстречу подъехавшему автомобилю. Ты обратил внимание на последние строки? «Я учусь у вас и надеюсь превзойти однажды».       — Как ему удалось завязать переписку? — спросил Джек.       — Спроси это у санитаров Чилтона, Джек, — фыркнул Уилл. Он резко отпустил шнур и бросил на него усталый взгляд. — Все, что ему нужно — деньги и умение убеждать, и он сможет передать любое письмо куда потребуется.       Арест Мэттью Брауна оказался самым простым за все годы, что Уилл консультировал для ФБР. Под давлением Джека, Уилла и возмущенного Чилтона он сломался и признался, что передавал письма в обход проверки не только Лектеру, но и другим заключенным.       Правда, последнее письмо поставило его в тупик, признался он. Лектер велел отправить его в газету «Tattler» в виде заметки. Его опубликовали только вчера, сказал он; это был странный запрос о встрече с некой молодой одинокой женщиной по имени Молли.       Уилл бросился на Мэттью, но Джек и Чилтон успели вовремя перехватить его и выволокли из комнаты. Уже позже, когда он ждал их возвращения в коридоре, то не сразу понял, что тяжелые, гортанные хрипы, которые он слышал, рождались внутри него самого, а не в дымящейся, пышущей жаром пасти дракона.       — Молли, моя Молли, пожалуйста, ответь на звонок. Если ты получишь это сообщение, немедленно позвони по номеру 907-XXX-XXXX. Найди безопасное место и прячься там, пока тебе не перезвонят и не дадут дальнейших инструкций. Ты знаешь, где я спрятал пистолет — возьми его и заряди, как мы тренировались. Прошу, скажи, что помнишь, как это делается. Мне так жаль... моя Молли, мне так жаль. Я люблю тебя.       Они были в самолете, следовавшем до Флориды, когда Джеку позвонили из штаб-квартиры ФБР. Объявление оказалось весьма достойным шифром.       — Спаси себя, убей Молли — любовь Грэма, — прочел Джек. Они летели служебным бортом, и Уилл мерил шагами салон, бросая взгляды на стоявший в углу мини-бар. Но раз за разом говорил себе «нет».       Когда им позвонили во второй раз и сообщили, что Молли врезалась в ограждение на парковке больницы прежде, чем выпасть с места водителя, потеряв сознание, Уилл сломался и налил себе виски. Три года трезвости и правда подошли к концу.       Он проснулся от того, что кто-то перебирал его волосы на затылке, бережно обходя большой и безобразный шрам на макушке. Уилл мутно поднял голову и, увидев изможденное, бледное лицо Молли, схватил ее за руку и разрыдался. Она была жива.       — Это не твои глаза, — было первое, что она сказала.       — Нет, — хрипло ответил он. Она не вырвала у него руку — она не смогла бы этого сделать, даже если захотела, прикованная к кровати пулевым ранением в плечо. Молли позволила ему и дальше держать себя за руку, отчаянно зацеловывая ладонь.       — Что под этими линзами, Уилл? — спросила она. — Какие цвета я увижу?       — Один голубой, — сказал он, опуская взгляд на тонкие линии ее ладони. Он провел по линии жизни, затем по линии сердца. — Другой — бордовый.       — Мне стоит знать, кому он принадлежит?       — Нет... нет, ты правда, правда не хочешь этого знать.       Во снах он вырывал оба своих глаза и пытался раздавить их, охваченный яростным горем, которое вышибало из него дыхание, заставляя ловить ртом воздух. Но прежде чем он успевал уничтожить их, чья-то рука забирала их у него. В том прикосновении была равная мера сожаления и печали, а его поцелуи имели вкус гниющей плоти.       Как только ее состояние позволило, Джек перевез ее на безопасную квартиру и установил круглосуточную охрану. Уилл, возможно, и подумал бы о том, чтобы поехать с ней, но жажда увидеть Красного Дракона мертвым пылала в нем с такой яростью, что он даже не предложил этого. Взгляда, который она ему бросила — наполовину полный боли от предательства, наполовину встревоженный его разноцветными глазами, — было достаточен, чтобы он, как хорошо дрессированный пес, метнулся к ноге Джека. Она не рассказала Джеку о его глазах. Он не рассказал ей о Ганнибале. К счастью, из-за своих травм она и не спрашивала.       — Я приставил к ней своих лучших ребят, Уилл. С Молли все будет в порядке, — заверил он его. — Она перехитрила этого ублюдка. Он пытался ее достать, а она ускользнула.       — Это он перехитрил нас, — после долгой паузы сказал Уилл. — Лектер перехитрил нас.       Он чувствовал нечто тревожное и смутное, и не был уверен, была ли это боль Лектера от разлуки, или же нечто большее. Сам он наслаждался болью: кожа горела так сильно, что, казалось, вот-вот пойдет трещинами. Каждый раз, когда пульсирующая боль утихала и возвращалась вновь, он напоминал себе: если ему больно, то и Лектеру тоже. В гостиничном номере перед вылетом обратно в Балтимор он рассеянно выводил пальцем узоры на столе рядом со стаканом виски и своим пистолетом, в течение долгого-долгого времени глядя в одну точку. Лишь жгучая потребность увидеть Красного Дракона мертвым удерживала его от того, чтобы совершить нечто необратимое в своей разрушительности.       Чилтон не хотел пускать Уилла к Ганнибалу; он говорил, что это неразумно, учитывая, что, даже будучи за решеткой, тот умудрился подвергнуть реальной угрозе жизни людей. Сдался он, только когда Уилл навис над его столом.       — Он чуть не убил Молли, — прорычал Уилл низким голосом. — Я имею право на ответы.       — Возможно, он полагает, что отношений с односторонней родственной связью достаточно, чтобы заявить права на вас, — сказал Чилтон, ведя его в блок максимальной безопасности. Его тон был раздраженным, даже несмотря на то, что он уступил.       Уилл не ответил.       Он позволил Барни одному установить перегородки и стул, в то время как его собственная кожа горела огнем. Прошло три недели, и время тянулось в мареве ожогов, пузырящейся кожи и гематом. Он наслаждался болью. Он делал с ней постель, она была его пищей и питьем. Он наслаждался разрушительными мыслями, которые она ему дарила, тем мрачным оцепенением, в котором он часами мог смотреть в стену, не замечая, сколько времени прошло, безразличный в этом зомбиподобном состоянии. Молли чуть не погибла из-за него. Молли чуть не погибла из-за его игр. Молли чуть не погибла из-за Ганнибала-чертова-Лектера.       — Бедный доктор Грэм, — сказал Гидеон. Его вид вполне сошел бы за сочувствующий, если бы не беспечное размахивание свободной рукой. — Слухи здесь разносятся быстро.       — Неужели?       — Мэттью Браун был уволен за контрабанду запрещенных предметов в стенах сего заведения и за умышленное создание угрозы жизни человека, — перечислял он, загибая пальцы. — Подрыв текущего расследования, воспрепятствование правосудию и соучастие в покушении на убийство. Знатный букетик противозаконных действий для санитара такого престижного заведения, не находите?       — А вы сами так считаете? — поинтересовался Уилл. — Звучит так, будто вы не удивлены.       — О, я действительно, действительно не удивлен, доктор Грэм, — сказал Гидеон. Он фыркнул, коротко рассмеявшись, и уголок его губ дрогнул в улыбке. — Санитары называют это место коридором смертельных психов, но они сами ходят по нему каждый день. Неужели никто из нас со временем не понял бы, что скрывается за их походкой? За их словами?       — Думаете, он такой же, как вы?       — Нет, он куда более уродлив, куда менее утончен, — Абель покачал головой, погружаясь в собственные размышления. Затем его глаза оживились, и он снова посмотрел на Уилла. — Но скажу вот что: он часто снисходил до маленьких бесед с доктором Лектером, совсем как вы. Заключенные в нашем ряду считают, что он вернется сюда, но уже в форме, похожей на мою, а не на Барни.       — Правосудие в лучшем виде, — неожиданно для себя сказал Уилл.       Гидеону это понравилось. Очень.       — И иронично к тому же. Мне правда жаль вашу девушку, однако.       — Об этом тоже ходят слухи?       — О, да, — кивнул он с притворной серьезностью. — Когда я был хирургом, мне говорили, что у меня достаточно ловкие и быстрые руки, чтобы делать то, что не под силу другим врачам. Если бы я был в той больнице, то позаботился бы о том, чтобы с ней все было хорошо.       — Это очень любезно с вашей стороны, доктор Гидеон, — сказал Уилл. Окажись Гидеон в той больнице, Уилл пристрелил бы его на месте.       — Я думаю, это потому, что вы могли бы быть по отношению ко мне таким же грубым и безразличным, как санитары, но вы так себя не ведете. Вы вежливы, когда стоит проявить вежливость, доктор Грэм, а я замечаю такие вещи, — Гидеон улыбнулся, проведя пальцем по одному из прутьев своей камеры. — И думаю о вежливости, о том, кто добр, а кто нет; о людях, что проявляют доброту, даже когда не обязаны этого делать.       — Мир и так достаточно мерзок, полагаю; моя грубость лишь усугубила бы проблему.       — Мир и так достаточно мерзок, — повторил Гидеон. — Да, с такими, как Мэттью Браун, что рыскают повсюду, наживаясь на ваших горестях, мир и так достаточно мерзок. Я рад, что существуют такие порядочные люди, как вы, чтобы это компенсировать.       — Доктор Грэм?       Уилл обернулся и увидел Барни, стоящего у перегородок, словно он был там уже некоторое время. Уилл прочистил горло, посмотрел на Абеля, затем снова на Барни.       — У вас, полагаю, есть дела поважнее, — ехидно сказал Абель. Он отошел от прутьев и устроился на своей койке. — Спасибо за беседу, доктор Грэм. Спасибо за то, что всегда так вежливы.       — Хорошего дня, доктор Гидеон, — неожиданно для себя сказал Уилл. Он кивнул Барни, подавив позыв раздавить поднимающееся в нем возмущенное нетерпение.       — Он уже проснулся, — сказал Барни, когда Уилл подошел к перегородкам. Уилл кивнул; он и так это прекрасно знал.       Когда Барни ушел, он обошел перегородку и уставился на Ганнибала. Глаза заволокло алой пеленой.