История кровавой реки

Жизнь в поселении, согнувшемся под гнётом вампирского ига, была не просто тяжкой ношей. Она походила на бесконечное балансирование на дрожащей нити, натянутой над самой бездной. Каждый закат здесь встречали с затаённым страхом, а каждый рассвет — с робкой благодарностью. Для Гань Юй эта вездесущая опасность стала неотступной спутницей, следовавшей за каждым её шагом. Виной тому были её рога — два гладких отростка, венчавших голову. Ложные слухи, цепкие, как репейник, давно нарекли их меткой особенной крови, что влекла к себе тьму. Это клеймо неизбежно делало её объектом нездорового вожделения. Среди так называемых «ночных владык» ходили легенды, будто даже капля её крови способна даровать не просто долгую, а вечную жизнь, омытую силой самой земли. Поэтому Гань Юй не раз оказывалась в центре их мертвенно-бледных взглядов. Порой попытки завладеть ею подходили пугающе близко к успеху. В памяти до сих пор всплывали обрывки кошмаров: холодное прикосновение к коже, вкрадчивый шёпот, обещающий золотые горы в обмен на несколько алых капель, и тусклый блеск клыков в лунном свете. Лишь сплочённость небольшой части поселения, готовой встать живой стеной, снова и снова спасала её от неминуемой беды. С годами Гань Юй научилась скрывать страх за маской внешнего спокойствия, но воспоминания о тех встречах никуда не исчезли. С ними можно было лишь научиться жить, но забыть — никогда. И лишь рядом с детьми, как человеческими, так и отпрысками вампиров, её истерзанное сердце находило мимолётный покой. Они просто улыбались ей, делились последним куском хлеба и заразительно смеялись, воспринимая её рога как нечто естественное и само собой разумеющееся. Для них Гань Юй была доброй старшей сестрой, а для самых маленьких — тихой сказочницей, чьи ладони всегда пахли чабрецом и мятой. По правде говоря, она и сама не знала, откуда взялась эта странность. В этом не было бы ничего удивительного, будь она полукровкой или вампиром: те нередко украшали себя звериными ушами или хвостами — кто ради забавы, кто из кичливости, а кто с иными, не всегда понятными целями. Но Гань Юй была человеком. Она ела человеческую пищу, спала под лучами солнца и чувствовала бег времени так же остро, как и все остальные. Ничем не выделялась… кроме этих рогов. Когда-то, ещё совсем девочкой, она пыталась расспросить о них бабушку, свою единственную опекуншу, которую любила всем сердцем. Но та лишь качала головой — она нашла Гань Юй младенцем на пороге своего дома, уже отмеченную этой загадкой. Со временем девушка смирилась и приняла эту странную, но неотъемлемую часть себя. Дорога к её заветному лугу пролегала среди утопающих в зелени холмов. Бриллиантовая россыпь росы сверкала на изумрудных травах, а воздух был напоён сладким ароматом уходящего лета. Шаг за шагом она продвигалась вперёд, и мягкий стук её башмаков звучал в унисон с неумолчным пением цикад. Сбор растений для Гань Юй был не просто ремеслом, а медитативным ритуалом. Это было таинство, безмолвный диалог с природой. Она знала каждую травинку, каждый лепесток и их тайные, целительные свойства. Её пальцы порхали над бутонами, будто приветствуя старых, верных друзей. Время растворилось в этом умиротворяющем занятии. Лишь когда солнце поднялось в зенит, опаляя плечи, девушка заметила, что незаметно вышла к самому краю луга. А впереди начинался лес. Не просто лес, а стена тёмного, нелюдимого древа, укутанная в низкий, ползучий туман. Под его непроницаемыми кронами царил влажный полумрак, густо пропитанный запахом сырой земли и вековечного тлена. Гань Юй замерла, словно наткнувшись на невидимую преграду. — Глупо… — пробормотала она, поправляя на плече плетёную корзину. — Но если слухи правдивы, именно там должна расти энотера. Легенды редко рождаются из пустоты. Она помедлила ещё мгновение, вглядываясь в зловещую тишину и чувствуя тяжёлое, давящее присутствие леса. И всё же шагнула вперёд. Узкая, едва заметная тропа хрустела под ногами гнилыми ветками. Сумрачные своды сомкнулись над головой, отсекая солнечный свет, и воздух стал холоднее. Спустя несколько минут пути ей преградила дорогу замшелая каменная стена, в которой виднелась калитка — причудливое сплетение ржавых железных роз и терновых шипов. Гань Юй подошла ближе, с опаской проведя пальцами по холодному металлу. На коже осталась рыжая пыль ржавчины. Обойдя стену, насколько позволяли заросли, она поняла, что это ограда какого-то владения на окраине посёлка столицы. Набравшись смелости, девушка вернулась к калитке и потянула за кованую ручку в виде спящего ворона. Раздался сухой, громкий щелчок замка. Искажённый веками скрип пронзил тишину, и калитка медленно распахнулась. — Неужели я и вправду угодила в сказку? — усмехнулась она, чувствуя, как сердце забилось чаще от смеси страха и предвкушения. — Думаю как ребёнок… За порогом её встретил сад. Плети диких роз боролись за место под солнцем с крапивой и чертополохом, а на треснувших каменных плитах дорожки алели бархатные пятна мха. И вдруг среди этого буйства взгляд Гань Юй зацепился за мягкое сияние. В глубине сада мерцал цветок — тот самый, о котором шептались в легендах «Энотера». Его лепестки, золотые, словно выточенные из чистого гелиодора, тихо светились изнутри. Гань Юй сделала шаг, ещё один… и застыла на месте. Из-за густых акаций донёсся резкий звук: сперва глухой удар, будто на землю упало что-то тяжёлое, а следом — скрежет металла по камню. Её тело среагировало прежде, чем разум успел испугаться. Она мгновенно присела за колючий куст шиповника, сердце заколотилось в груди с новой, бешеной силой. — Кто здесь?.. — вырвался беззвучный шёпот. Ответа не последовало. Лишь лёгкий ветерок шевельнул листья, и снова воцарилась напряжённая тишина. Тогда она, затаив дыхание и чувствуя, как острые шипы впиваются в ладонь, осторожно раздвинула колючие ветви и заглянула вперёд…

.•+.•+.•.

Сгустившаяся тьма фиалковых глаз медленно отступала, прогоняя рваные клочья тревожного сна. В их омуте вспыхнул голодный огонь. Пробуждение было мучительным — словно его насильно выдернули из зыбкой реальности сновидений, оставив наедине с гнетущей пустотой, что грызла изнутри. С усилием приподняв голову с набитой конским волосом подушки, он почувствовал глухую боль, разливающуюся по всему телу. Голод, вечный и неотступный спутник его долголетия, отравлял даже редкие минуты покоя. Стоило босым ступням коснуться ледяного камня, как дрожь пробежала по коже, резко контрастируя с внутренним жаром, что разгорался в груди. Ему было досадно. Всего несколько часов назад двое безрассудных юнцов, забредших в его владения, уже отдали жизнь его клыкам. Их кровь была горячей, но пресной и пустой, как и их короткие жизни. И эта кровь не смогла заглушить неутихающий зов, который рвался из самой глубины его существа. Похоже, пришло время настоящей охоты — и, возможно, смены рациона. Сбросив тяжёлое, вышитое серебром покрывало, он поднялся. Прохладный воздух покоев окутал обнажённое тело. Поверх белоснежной, тончайшей сорочки он надел безупречно сшитый чёрный бархатный камзол. На лацкане тускло поблёскивал фамильный герб — витиеватый узор из терновых шипов, крыльев нетопыря и розы, символ герцогства. Он покинул покои тихо, скользя по коридорам, где со стен взирали выцветшие гобелены с изображениями давно забытых битв. Поднявшись по винтовой лестнице, что вела к самой вершине старого здания, он вышел на каменный балкон. Ночной ветер, несущий аромат влажной земли и далёкого леса, взметнул тёмные пряди его волос. Полная луна заливала мир призрачным серебром, искажая зубчатые стены замка и замшелые башенки причудливыми, танцующими тенями. Но даже эта привычная, величественная красота не могла утолить терзавшую его жажду. Внезапно обострённый слух уловил едва различимые шаги в саду. Он задержал дыхание. Через мгновение Скарамуш растворился, и затем возник среди зарослей одичавших эустом. В пятнистом лунном свете он наблюдал за садовником Франком, который как раз смывал с лица слой белил, превращавших его днём в мертвенно-бледного слугу, призванного имитировать вампирский вид. Скарамуш давно следил за этим дешёвым фарсом, оскорблявшим саму суть долгожительства, но продолжал оставлять его в живых лишь из уважения к безупречному качеству его работы. Но сегодня ей придёт конец. Он бесшумно скользнул вперёд и возник за спиной Франка прежде, чем тот успел хоть что-то почувствовать. Мужчина обернулся, и в его вмиг остекленевших от ужаса глазах отразился мертвенно-бледный лик с тонкой усмешкой, похожей на трещину в фарфоре. Лёгкий, почти небрежный толчок — и садовник, издав сдавленный хрип, бесшумно канул в тёмные воды замкового озера. Скарамуш даже не сомневался, он знал, что жертва не всплывёт: сил не хватит, навыков — тем более. Франк забился на поверхности пару раз, словно пойманная рыба, затем, надрывно побулькал, захлебнулся и, взметнув последние пузыри воздуха, тяжёлым камнем пошёл ко дну. Скарамуш неподвижно следил за медленно затухающими кругами на воде, затем с той же неторопливостью вытащил труп за воротник. Мокрая ткань прилипла к пальцам, а холодная вода стекала с тела, неприятно обдавая его ладонь. Опустившись на влажную, пахнущую илом землю, он вонзил клыки в уже не пульсирующую шею. Когда тёплый поток иссяк, он отстранился и вытер испачканные губы тыльной стороной ладони. Насыщение принесло странную усталость, похожую на ноющую боль в мышцах после долгой схватки, хотя по факту он даже не напрягся. Подняв обмякшее тело, он мгновенно осознал: мертвеца нужно уничтожить до рассвета, чтобы никто из любопытных слуг не споткнулся о него. Он бросил труп обратно в воду и, почувствовав острую пульсацию затылке, поспешил в покои, чтобы избавиться от подступающей головной боли. Прошёл час ночной тишины, отмерянный лишь тиканьем старинных часов в холле. Луна, словно истощённая странница, медленно клонилась к горизонту, уступая место размытой, предрассветной серости. Сквозь малейшие щели плотных штор в покои проник свет — тонкие, пыльные полосы скользили по полу. Он резко поморщился от ощутимой физической боли: первые лучи солнца всегда были для него пыткой. Взявшись за рубашку, он неприятно ощутил бурые, засохшие пятна, оставшиеся после этой ночи — непростительная небрежность. «Нужно будет сжечь её позже», — пронеслось в мыслях. Натянув камзол, он направился в сад, чтобы завершить начатое, прежде чем солнце покажется над деревьями, принеся с собой новый день. Воздух, густой и влажный, ощущался уже не живым, в отличие от садовника, который таким был, а не казался. Скарамуш остановился у подножия старой плакучей ивы, будто место упокоения имело особый смысл. Лопата легко входила в мягкую, напитанную влагой землю. Закончив, он вынул из зарослей камыша тело Франка и, взвалив его на плечо, понёс к свежей могиле. Но едва он приготовился опустить ношу в вечную темноту, тишину разорвал пронзительный женский крик. Охваченная леденящим ужасом, Гань Юй отпрянула назад, прижимаясь к колючим кустам. Внутри всё сжалось тугим ледяным узлом. В тот же миг Скарамуш бросил труп на землю и метнулся к источнику звука. Гань Юй не слышала его шагов, но чувствовала неотрывный, давящий взгляд. Осознание пришло слишком поздно: из-за кустов, где она пряталась, возник тёмный силуэт. Перед глазами стремительно потемнело. Девушка рухнула на землю, погружаясь в шоковую бессознательность. Убедившись, что непрошенная гостья без сознания, Скарамуш с лёгкой досадой вернулся к прерванному занятию. «Не иначе как сезон незваных визитов», — холодно усмехнулся он мысленно. Быстро закопав тело, он отряхнул руки от земли и неторопливо направился к девушке, чтобы проверить, какую новую жертву судьба подбросила ему в лапы. Однако, ожидая увидеть любопытную крестьянку, он замер, ведь его взору предстало куда более удивительное зрелище. На земле лежала прекрасная незнакомка, из-под растрепавшихся волос которой выглядывали бархатистые тёмные рожки. Этот диковинный вид был редок даже для него, многое повидавшего за свою долгую жизнь. Опустившись на одно колено, Скарамуш осторожно убрал прядь волос с её лица, которая в предрассветном свете переливалась, словно шёлк. Он приблизился к ней, чтобы почувствовать её запах. И, к его удивлению, он был очень даже человеческий. Ради собственного удостоверения, он немного приоткрыл её рот, ища клыки, но не увидел их. Вот это уже было загадкой. Что это за девушка? Потрогав рога, он убедился, что они были настоящими, не украшением или чем-то подобным. Он закусил внутреннюю сторону щеки, погружённый в раздумья. Оставить её просто так было не вариантом. Раз такое пришло к нему само, это был знак судьбы, который нельзя игнорировать. Но вот что с ней сделать… в принципе, он мог сделать её своим донором и служанкой, чтобы та в случае чего всегда была под его присмотром. Не то чтобы он славился великодушием, скорее наоборот, но у него ей будет больше толку, чем в какой-то захудалой деревушке с кучей проныр, готовых разорвать её из-за слухов. Он хотя бы был более сдержан. Он осторожно взял девушку на руки, чувствуя её лёгкий вес, и понёс в свой дом. Спустя пару минут вампир бережно уложил девушку на кровать в одной из гостевых комнат, украшенной тяжёлыми бархатными шторами и старинной мебелью. Постояв над ней, он размял мышцы, затекшие от работы с лопатой и ноши. — Похоже, когда она очнётся, придётся подумать о гостеприимстве, — пробормотал он, глядя на её мирное, безмятежное лицо. — Хотя, лучше заняться этим уже сейчас. У меня ещё много работы. Взявшись за резную ручку, он покинул комнату и закрыл дверь на засов, отгораживая спящую от внешнего мира. Но Гань Юй спала не одна. В полумраке комнаты невидимая панель в стене беззвучно отошла в сторону, открывая потайной ход. Из него, словно маленький бесёнок, выскользнула Кли. Это была девочка с почти белыми, фарфоровой кожей и огненно-красными глазами, в которых плясали любопытные искорки. Одетая в простую белоснежную ночнушку, она крепко прижимала к себе плюшевого мишку Додоко — единственное, что осталось ей от матушки. Пусть она и была полукровкой, но в убийствах не нуждалась. Кровь для неё добывал её временный опекун, Скарамуш, а до этого — мама. Зная, что он сейчас занят, и сгорая от детского любопытства, она на цыпочках подошла к огромной кровати. — Человечек… — прошептала она, сжимая мишку в крохотных ладошках. В ней проснулось не просто любопытство, а жгучее, почти материнское желание позаботиться о спящем существе. Девочка открыла массивный шкаф, вытащила оттуда несколько тяжёлых одеял и, с трудом взобравшись на кровать, принялась укутывать Гань Юй. Она действовала с усердием и сосредоточенностью, пока гостья не превратилась в уютный, тёплый кокон. Довольная своей работой, Кли уселась рядом и, подперев щёку кулачком, стала ждать, когда «человечек» проснётся и скажет ей «спасибо». Убаюканная тишиной и ровным дыханием спящей, она и сама незаметно погрузилась в сон. …От тупой ломоты во всём теле и гула в голове Гань Юй медленно пришла в себя. Первой мыслью было сесть, но она тут же обнаружила, что спелёнута в несколько слоёв тяжёлых одеял, словно неуклюжий свёрток. Кое-как выбравшись из этой тёплой ловушки, она приложила ладонь к гудящему виску и огляделась. Впервые в жизни она оказалась в столь роскошной спальне: резные ножки кровати в виде львиных лап, тёмный бархат балдахина, серебряные подсвечники на каминной полке. «Очевидно, здешний хозяин обладает вкусом,» — промелькнула мысль. Её взгляд упал на край кровати, где, свернувшись калачиком, спала маленькая девочка. На миг сердце Гань Юй смягчилось при виде этой невинной картины — детей она любила. Она даже поправила одеяло, укрыв плечико малышки. Но сознание всё понимало — нужно бежать. Гань Юй опустила босые ноги на студёный, каменный пол. Тихой тенью она скользнула к массивной двери и потянулась к её тяжёлой, кованой ручке. Однако дверь не поддалась — она была намертво заперта снаружи. Внезапный приступ паники заставил её лихорадочно дёрнуть ручку ещё раз, потом ещё. Но, быстро осознав абсолютную бесполезность этого импульсивного порыва, она заставила себя остановиться и сосредоточиться, восстанавливая ровное дыхание. Предельно осторожно, чтобы ни малейшим шорохом не потревожить спящую в кровати, Гань Юй принялась осматривать комнату. Её взгляд медленно скользил по убранству — по громоздкому шкафу, плотным занавескам, пыльным полкам, — пока не остановился на старом письменном столе. Среди вороха пожелтевших, пыльных бумаг и засохших чернильниц лежал небольшой, тонкий нож для бумаг, с потемневшей от времени рукоятью из пожелтевшей кости. В тот же миг в её голове вспыхнула спасительная мысль. Она тихо подкралась обратно к двери и, дрожащими от напряжения пальцами, аккуратно подсунула лезвие ножа в узкую, едва заметную щель между полотном и косяком. Замок оказался очень старым, и ржавчина поддавалась невероятно неохотно, но после нескольких мучительных минут борьбы и возни засов наконец с тяжёлым, скрежещущим скрипом поддался. Этот звук показался Гань Юй оглушительным грохотом в ночной тишине, хотя девочка на кровати даже не пошевелилась. Не теряя ни драгоценного мгновения, Гань Юй чуть приоткрыла дверь и бесшумно выскользнула в тёмный коридор, осторожно прикрыв за собой улику ухода. Проснувшись от сквозняка, Кли обнаружила, что «человечек» исчез. Она села на широкой кровати, оглядывая пустую комнату. Внезапно снизу послышался едва различимый шорох, а затем — торопливый стук босых ног. Кли прислушалась, затаив дыхание. Не решаясь окликнуть, она тихонько выскользнула из комнаты и, словно маленькая ищейка, пошла на звук. Этажом ниже, в просторном обеденном зале с высокими, сводчатыми потолками, Скарамуш предавался своему утреннему ритуалу. Он не нуждался в пище смертных, как и в соблюдени какого-то времени рациона, однако этот обычай служил ему своеобразным якорем — удерживал в настоящем и одновременно был хрупким мостом к давно ушедшим временам. К тем дням, когда кто-то бесконечно близкий и родной, человек из плоти и крови, учил его находить утешение в порядке. Он наполнил хрустальный бокал багряной, почти чёрной влагой. Это была кровь, выдержанная в специальных сосудах в подвале. Задумчиво наблюдая, как свет утренних сумерек преломляется в гранях, заставляя жидкость вспыхивать рубиновыми искрами, он думал о странном. Почему забродившая кровь вкуснее свежей? У людских удовольствий, насколько он помнил, было нечто похожее — вино. Забавно, как много общего могло быть у хищников и их добычи. На соседнем столе, на серебряном блюде, ждал завтрак для пленницы — жареное мясо, пахнущее дымом и пряностями, и свежий хлеб. Это был дар одного из его бывших коллег, «дань», которую он принимал по привычке. Подарки порой находили самое неожиданное применение, и он хранил их все, за что даже получил от одного рыжего знакомого прозвище «хламщик». Оно ему даже нравилось. Внезапно идеальную тишину разрушил шум сверху. «Неужели проснулась?» — с лёгким раздражением подумал он. Он надеялся, что потрясение заставит её проспать дольше. Частый, сбивчивый топот вызвал лёгкую, почти ленивую усмешку на его губах, когда он поднёс бокал к губам. Немного погодя, в дверном проёме, задыхаясь от бега и страха, застыла она. Её взгляд, полный первобытного ужаса, встретился с его — холодным и насмешливым. Гань Юй замерла, цепенея. Когда-то давно этот страх в глазах других был для него как раз как крепкое вино — дарил почти экстатическое наслаждение. Теперь же… вкус притупился, оставив лишь горьковатую тень былого удовлетворения. Скарамуш, небрежно откинувшись в кресле, поднес к губам бокал. Жидкость в нем казалась такой же холодной и безразличной, как его взгляд. Он с ленивым, почти научным любопытством наблюдал за ней. Гань Юй сидела напротив, её губы дрожали, словно тонкие лепестки на ветру, а широко распахнутые глаза были наполнены чистым, незамутнённым ужасом. «Не стоит так бояться, я ведь даже не кусаюсь… пока», — мысленно произнес он, смакуя каждую невысказанную букву. Это слово, «пока», сработало как спусковой крючок. Очнувшись от парализующего оцепенения, Гань Юй резко бросилась прочь. Разум словно испарился, уступив место животному инстинкту: бежать. Скарамуш не пошевелился. Он лишь с едва заметным щелчком поставил бокал на полированный стол. Спешка? Зачем? У девушки не было шансов; он или его подданные в любом случае найдут её. Убежища здесь не существовало. Её торопливый топот эхом отбивался в коридоре, сменившись быстрым, рваным стуком по каменным ступеням винтовой лестницы. Она не думала о направлении, только о выходе — вниз. Эта иллюзия спасения была единственным, что мешало ей признать ужасающую правду: выхода нет. Скарамуш медленно, словно нехотя, пошёл следом. Уже через пролёт он мог различить её прерывистое, рваное дыхание — звук, полный паники. «Глупышка», — усмешка, как тонкий шрам, пролегла на его губах. Её предсказуемость была самым восхитительным элементом этой игры. Мрачные, повторяющиеся коридоры замка становились ловушкой для сознания, уводя Гань Юй всё глубже в его бездушное сердце. Куда бы она ни неслась, пейзаж не менялся: высокие своды, тусклый свет, бесконечные ряды дубовых дверей. Казалось, она бежит по кругу в дьявольской карусели. Со стен на неё смотрели мертвенно-бледные лики в массивных рамах — наверняка портреты предков её пленителя. Их безразличные, пустые глаза провожали её на каждом шагу, словно беззвучно насмехаясь и перешёптываясь в густеющем воздухе. Её легкие горели огнём. В груди от ужаса и недостатка воздуха всё сжалось в тугой, болезненный ком. Она дёргала массивные, холодные ручки — двери были заперты. Дом, казалось, не желал выпускать свою новую игрушку. Рискнув, она нырнула за выступ стены, где тени были особенно густыми, чтобы судорожно перевести дух. Здесь, во мраке, казалось, вот-вот из темноты выступит нечто, готовое вцепиться ей в горло. Внезапно ледяное дуновение коснулось её шеи, словно невидимая рука. Гань Юй резко обернулась — никого. И всё же, тихий, едва уловимый перестук маленьких каблучков, который мог быть лишь игрой напуганного воображения, настойчиво преследовал её, сливаясь с набатом её собственного сердца. Не раздумывая больше ни секунды, она снова свернула за угол и увидела в конце следующего коридора подписанную странным почерком дверь, которая оказалась не запертой. Она зашла в комнату, и увидела люк. Немного подумав, она открыла её… Помещение было завалено ветошью, обломками мебели и укутано толстым слоем пыли. Темнота висела в воздухе плотным саваном. Гань Юй инстинктивно отпрянула от люка и, заметив в углу массивный платяной шкаф, наполовину скрытый под грудой хлама, осторожно двинулась к нему. Дверца с протяжным шумом поддалась, и девушка юркнула внутрь, затаившись в душной, пахнущей нафталином и тлением темноте. Она просто переждёт. Только переждёт. Тишину разорвал звонкий детский голосок, пропевший прямо за дверью шкафа: — Зайчик-попрыгайчик, скачет наугад… Ждёт его в финале пуля в виноград! Раздался весёлый смех и хлопки в ладоши, от которых Гань Юй вздрогнула. Затем голос стал серьёзнее. — Так… Человечка нужно отыскать… Я ведь ещё так мало о ней знаю… Стук маленьких каблучков приблизился. Гань Юй замерла, не дыша. Шорох ткани и предательский треск старого дерева, когда она попыталась сжаться ещё сильнее, выдал её. Каблучки замерли прямо у шкафа. Дверь распахнулась. — Нашла! — радостно провозгласила девочка, ослепительно улыбаясь. Её улыбка в тот миг была самым жутким, что Гань Юй когда-либо видела. Спускаясь по лестнице, Скарамуш различил к топоту жертвы и второй, более лёгкий и частый. Похоже, на охоту вышла и его маленькая подопечная. Он ожидал застать на чердаке именно эту картину: перепуганную до смерти девушку и хихикающую Кли, крепко вцепившуюся в её руку. Очаровательное, но не совсем желательное зрелище. — Вот это да. Ты оказалась проворнее меня, мелочь. Молодец, — он приблизился и мягко потрепал девочку по волосам, однако во взгляде его читалось недовольство. — Прошу прощения, Кли, но я вынужден забрать эту леди на пару минут. Не волнуйся, я её верну. А пока можешь поиграть во дворе. Личико малышки на миг омрачилось, но при упоминании игр глаза её тут же засияли. Она согласно кивнула, разжала пальцы и с весёлым топотом скрылась внизу, оставив Гань Юй один на один с ледяным взглядом пленителя. Как и было обещано, он взял её за руку. Хватка была стальной и холодной, отчего по коже девушки пробежали мурашки. Он молча повёл её обратно по уже выученным ею коридорам, и Гань Юй чувствовала себя вещью, которую тащат в логово, откуда нет возврата. ​Они вошли в спальню, и лицо хозяина, до того бывшее невозмутимой маской, на миг исказилось, тонкие губы брезгливо дрогнули. Помещение, обустроенное с присущей ему педантичностью, было не таким идеальным. На полу валялись острые щепки, оставшиеся от грубо выломанного дверного засова. Тяжёлое дубовое кресло было сдвинуто, обнажив уродливый шрам на безупречной глади паркета, а позолоченная чернильница застыла на самом краю стола, когда рука едва не скинула её. Непорядок. Вампир отпустил её локоть, и девушка, пошатнувшись, инстинктивно прижалась спиной к холодной стене. Она старалась дышать ровно, но каждый выдох дрожал, словно струна лютни, натянутая до предела. Он провёл кончиком пальца по глубокой царапине на столешнице. Даже крошечное несовершенство, едва заметное пятно на его безупречной реальности, было для него невыносимо. Наконец, его взгляд, полный плохо скрываемого презрения, оторвался от следов её неумелого бунта. Он плавно опустился в кресло из чёрного дерева, которое мгновением ранее вернул на место лёгким, почти небрежным движением руки. Тонкие, отточенные пальцы легли на резные подлокотники, и он посмотрел на пленницу, выжидая. Гань Юй почувствовала, как её сердцебиение превратилось в лихорадочный гром, заглушающий все остальные звуки. Воздух в спальне был пропитанный запахом старой пыли, горьких трав и чего-то неуловимо-животного. — Хм… — Он усмехнулся тихо, почти лениво. — Людская глупость всё ещё умудряется меня удивлять. Но я здесь не для празднословия. — Его голос звучал низко, бархатно, с оттенком насмешки. — Извини за… не самое лучшее знакомство. Церемонии — не мой конёк. Он скрестил руки на груди, глядя прямо в глаза — взгляд алых зрачков был слишком внимательным, чтобы чувствовать себя спокойно. — Поэтому скажу просто. У меня есть предложение — контракт. Ты останешься здесь жить на, скажем так, почти на вольных условиях. — Он чуть склонил голову, словно изучая твою реакцию. — Ты ведь боишься вампиров, верно? — Угол его губ приподнялся. — Люди почти всегда боятся. И что ж, по условиям контракта ты получаешь… бонус. Никто из моих сородичей даже не посмеет прикоснуться к тебе, гарантирую. Он выдержал паузу — долгую, ощутимую, пока слова не осели в воздухе, словно пыль после удара. — Взамен всё просто: ты живёшь здесь, помогаешь прислуге… и присматриваешь за одной девочкой. Той самой, что тебя поймала. Её зовут Кли. — Его голос стал мягче. — Не бойся, она безвредна, даже забавная. Думаю, вы поладите. — Угол его рта снова дрогнул, но глаза остались холодными. — Хотя, будем честны, — тихо добавил он, — выбора у тебя нет. Я просто соблюдаю формальности. — Он слегка подался вперёд, и в тишине его слова прозвучали почти шёпотом: — Тем не менее… я хочу услышать, как ты согласишься. Что скажешь? Мнимая безопасность в обмен на безоговорочное подчинение. Паника подступила к горлу, горьким комом перекрывая дыхание. «Нет», — только и смогла она подумать. Гань Юй сделала инстинктивный шаг к выходу, но дверь в спальню с оглушительным, утробным грохотом захлопнулась прямо перед её носом. В то же мгновение её запястье пронзили тысячи ледяных игл. Она вскрикнула от неожиданности, и тут же поняла, что его больше нет в кресле. Он стоял за её спиной, его присутствие ощущалось как волна холода. Её полный ужаса взгляд метнулся от запертой двери к его отражению в тёмном оконном стекле. В наступившей тишине, прерываемой лишь бешеным стуком её сердца, раздался тихий, влажный звук. Девушка всхлипнула. В уголках глаз от жгучей, внезапной боли выступили слёзы. Его длинные, заострённые ногти впились в её запястье. По нежной коже тонкими ручейками побежала алая кровь. — Как думаешь, насколько наивной нужно быть, чтобы пытаться бежать, когда кровопиец уже держит тебя в когтях? — голос его, тихий и вкрадчивый, прозвучал прямо над её ухом. В глубине его глаз плескалось жуткое веселье. Он чуть сильнее стиснул её запястье. — Слезами горю не поможешь. Это ведь всего лишь царапина… С этими словами ноготь его большого пальца с хирургической точностью надавил на кровоточащую рану. Громкий, отчаянный вскрик боли вырвался из её груди, но тут же утонул — его вторая ладонь, сильная и безукоризненно быстрая, зажала ей рот. — Тш-ш-ш… Я ведь ещё даже не начинал. И он начал. Его ноготь двинулся дальше, вычерчивая на её коже богохульную вязь рун. Это не была бессмысленная пытка; она чувствовала, как каждый надрез проникает до самой кости, оставляя за собой след ледяного огня. Ужас сковал её тело, не давая ни шелохнуться. А он продолжал своё жуткое искусство, пока алый узор не достиг её локтя. Лишь тогда он отстранился. — Надеюсь, я не задел чего-то важного. Было бы досадно, если бы ты истекла кровью раньше времени, — он усмехнулся. — Не бойся, самое страшное позади. Только скажи на милость, как тебя зовут? Я не могу заключать контракт с безымянной вещью, — резко и внезапно потребовал он. — Гань Юй, — испуганный шёпот сорвался с её губ. — …Красивое имя. Он медленно провёл пальцами по воздуху, и между ними, мерцая, соткался лист пергамента — тонкий, как крыло мотылька, и тёмный, как ночное небо. На нём витиеватыми буквами был выведен её приговор. — Это договор, который сделает тебя привязанной ко мне, — его голос стал твёрдым. — Мне ведь не нужно напоминать, что выбора у тебя нет? Хотелось верить, что это кошмарный сон. Но жгучая боль в руке была слишком настоящей. Он взял со стола старинное перо и, не колебляся, обмакнул его острое жало в её свежую рану. Дрожащей рукой она взяла перо. Алая подпись расцвела на тёмном пергаменте, словно ядовитый цветок. В этот миг Гань Юй поняла: её прежняя жизнь окончена. — Умница, — он забрал контракт. — Впрочем, это ещё не всё. У меня есть для тебя подарок. Вампир щёлкнул пальцами. Воздух рядом с ним сгустился, и из фиолетовой дымки вынырнул крохотный дракончик с глянцевой, словно полированный агат, чешуёй и яркими, красными глазами. — Это Дурин. Твой новый… спутник, — произнёс он. — Он — живой сосуд нашего контракта. Не волнуйся, побочных эффектов почти не будет. Если, конечно, ты не вздумаешь куда-то удрать от меня. Последствия тебе вряд ли понравятся. Он взял уменьшившийся в размерах пергамент и закрепил его на ошейнике существа. Красные глаза Дурина с недетским любопытством уставились на девушку. Дракончик плавно скользнул по воздуху и, приблизившись к её груди, просто растаял, погружаясь внутрь её тела. Её не пронзил холод. Напротив, по коже, особенно по изувеченной руке, разлилось мягкое, пульсирующее тепло. Странная, неуместная мысль промелькнула в голове: «Не будет ли ему тесно?» Хотя, конечно, думать нужно было о немного другом. Взгляд невольно скользнул к руке — той самой, что стала печатью их контракта. Кожа оставалась чистой: ни следа крови, ни малейшего шрама. С немым вопросом она подняла глаза на вампира, но в ответ увидела лишь тень его улыбки. Всё ещё не веря в происходящее, девушка осторожно ущипнула себя за щёку. — Не сон… — едва слышно прошептала она. — Вампиры… и такое могут? Вы ещё и колдовать можете? — На то мы и слывём опасными противниками, милочка, — снисходительно произнёс он. — Что ж, поздравляю. Теперь ты — часть этого дома. И, в качестве особого одолжения, я соизволю лично показать тебе поместье. Работу начнёшь завтра, а сегодня… осваивайся. Он вновь взял её за руку. Холод его пальцев уже казался почти привычным. Он вёл её по длинным коридорам, где стены отражали приглушённый свет ламп, а шаги звучали глухо, будто где-то под полом дремал сам замок. И на этот раз Гань Юй ясно видела, что двери не были наваждением. Их было множество, и заблудиться в этом лабиринте не составляло труда. Слишком просторную клетку он ей предоставил. — Столовая, где мы встретились, — на пятом этаже. Твои покои — через две двери от моих. Остальные ведут либо в комнаты Кли, либо к слугам. Если что-то понадобится — обращайся ко мне. И… не броди, где не следует. Он говорил ровно, без интереса, словно читал заранее заученный текст, не утруждая себя проверкой, слушает ли она. Их странная прогулка закончилась в просторной спальне. Скарамуш кивнул на огромную кровать с высоким балдахином. — Садись. Не трать моё время. Она послушно опустилась на край кровати, утонув в мягкости шёлковых простыней. Что-то щёлкнуло у него в голове — неожиданное, почти раздражающее воспоминание о завтраке. Он не мог позволить, чтобы эта необычная девушка голодала, так как иначе она лишь ещё больше захочет сбежать отсюда. — Жди здесь, — бросил он коротко, поправив складку на рукаве. Затем резко развернулся и скрылся за дверью. Девушка, воспользовавшись шансом, снова огляделась. Эта комната тоже была богато обставлена: мебель из лучшего дерева, изысканная отделка, дубовый паркет, устланный дорогими коврами. У камина стоял огромный диван с маленькими подушками в наволочках из алой парчи. Почти в центре комнаты располагалась большая кровать, на которой она и сидела. Всё здесь дышало красотой, комфортом и роскошью, к которым, несомненно, привык её хозяин. «Каждая комната здесь такая…» — подумала она. После этого Гань Юй погрузилась в спутанные мысли. Всё, что произошло за последние часы, напоминало лихорадочный сон — странный, пугающий, из которого невозможно проснуться. В голове всплывали обрывки воспоминаний, словно блеклые кадры из далёкого, счастливого прошлого. Она слышала звонкий смех детей, с которыми когда-то играла в прятки; чувствовала тёплый ветер, ласкающий лицо во время прогулок по цветущим полям; вспоминала аромат свежих бутонов, из которых с любовью составляла букеты. И, конечно, он — Сяо. Единственный взрослый вампир, которого она не боялась — напротив, ему она безоговорочно доверяла. Загадочный и спокойный, он всегда держался в стороне, но его доброта читалась в каждом взгляде и движении. — Вот бы сейчас оказаться в том поле… Вместе с Сяо. Слушать, как он рассказывает свои истории перед закатом… А не это… всё… — прошептала она, и по щеке скатилась горячая, предательская слеза. И вдруг тишину прорезал надрывный детский плач. Этот чистый, беспомощный звук ударил прямо в сердце. Гань Юй сразу узнала голос — это была Кли. Открыв дверь и ступив в коридор, Гань Юй растерялась: во время прошедшей «экскурсии» она не запомнила путь. Единственным ориентиром оставался плач, но он доносился со всех сторон, множился эхом и скользил по каменным стенам. Она спустилась на пролёт ниже, и рыдания стали громче, разливаясь по пустым стенам. За очередным поворотом показался крошечный силуэт в алом платьице. Рядом суетилась служанка, что-то торопливо шепча, её руки метались, пытаясь удержать ребёнка, но тщетно. Вдруг из тени плавно вышла высокая, грациозная женщина. Её шаги были бесшумны, а движения — безупречны, словно выточены танцем. Даже не глянув на Гань Юй, незнакомка подошла к служанке и легко хлопнула в ладони. Рабочая рассыпалась в воздухе облачком чёрной пыли, как мотылёк, сгоревший в свете свечи. Через мгновение тьма вновь сомкнулась, и женщина исчезла, оставив после себя лишь холод и гулкую пустоту. Кли шмыгнула носиком, постепенно успокаиваясь, глядя на место, где только что была служанка. В повисшей тишине Гань Юй, повинуясь внезапному порыву, рванулась к девочке. Видеть детские слёзы было для неё невыносимой пыткой. Опустившись на колени, она осторожно коснулась её щеки. — Тише, Кли, не плачь. Всё хорошо, — шептала она, мягко вытирая слёзы. — Что случилось? Тебя обидели? Прежде чем девочка успела ответить, резкий, презрительный голос пронзил воздух за её спиной. — Эй, человечешка! Ты что, малышку Господина трогаешь, ещё и обижаешь? Что ты здесь забыла, вертихвостка? Гань Юй обернулась. Позади стоял юноша в форме прислуги, но глаза его горели пламенем враждебности. — Маленькая прошмандовка… Сейчас я покажу тебе, куда ты попала, — прошипел он, надвигаясь. Гань Юй похолодела от ужаса. Она хотела отступить, но ноги словно приросли к полу. Её размышления прервала вспышка острой боли — когти вампира впились в её шею, оставляя на коже узор. — Отпусти… — раздался вдруг тихий, но на удивление твёрдый детский голосок. Кли поднялась на ноги и посмотрела на вампира без тени страха. — …Мамочка будет недовольна. Мамочка найдёт любого, кто навредит её дитя в любом виде. Она направила на юношу свою крохотную ладошку и сжала её в кулачок. Вампир тут же захрипел, хватаясь за горло, его тело выгнулось в неестественной судороге. А Кли, глядя на его мучения, тоненьким голоском пропела считалочку: — Раз, два, три, четыре, пять, Вышел зайчик погулять… Шесть, семь, восемь, девять, десять… Она серьёзно наблюдала, как вампир, отброшенный невидимой силой, врезался в стену и сполз на пол. Потом он, пошатываясь, поднялся и поспешно скрылся в коридоре, оставляя за собой лёгкий запах серы и крови. Кли захихикала и подошла к оцепеневшей от ужаса Гань Юй. — Это была мамочка, — сказала она спокойно, дружелюбно улыбаясь, имея в виду то исчезнувшее в тенях существо. — Я просто чуть разбила коленку, и мне было больно. Внезапно обе девочки уловили новые звуки — резкий скрежет когтей и хриплое, булькающее дыхание. Они резко обернулись, и их взгляды застыли на сцене, от которой в жилах стыла кровь. Острые когти Скарамуччи глубоко впились в шею нападавшего вампира. Тот захрипел, его глаза выкатились от боли и ужаса, но все попытки вырваться были тщетны. Насладившись его агонией лишь миг, герцог резко дёрнул рукой. Тело вампира, словно тряпичную куклу, отбросило в угол комнаты. С глухим, влажным ударом тот врезался в каменную стену. Не давая ему опомниться, Скарамуш с презрительной лёгкостью наступил на него. Несчастный бессильно заскрёб когтями по полу и медленно сполз вниз. Герцог шагнул ближе, нависая над поверженным противником. Его лицо искажала гримаса чистого гнева, а глаза сверкали мрачным светом. — Ещё раз посмеешь прикоснуться к ней, — прошипел он, — и я заставлю тебя познать вечность мук. Ты будешь молить о смерти… но я лишу тебя этого милосердия. Вампир дрожал всем телом, вжимая голову в плечи и не смея поднять взгляд. Лишь слабый, судорожный кивок показал, что угроза понята. Высвободившись, он, пошатываясь, почти бегом бросился прочь из зала, растворяясь в тенях коридора и оставив за собой гнетущую, тяжёлую тишину. И всё же удивительно: несмотря на шум и ярость схватки, никто из обитателей замка не вышел проверить, что происходит. Замок, казалось, затаил дыхание, храня своей тайны. Эта странная тишина принесла Скарамушше толику облегчения. Он медленно выпрямился, брезгливо отряхнул несуществующую пылинку с рукава и, повернувшись, посмотрел на Гань Юй. Его лицо вновь стало непроницаемой маской, не выдавая ни грамма тех эмоций, что бушевали внутри. Взгляд его алых глаз скользнул по её раненой шее, и в алой глубине на миг вспыхнул опасный огонёк. — Значит, слушай меня внимательно. Если я ещё раз увижу, что ты покинула свои покои без моего разрешения, — произнёс он, скрестив руки на груди, и каждое слово падало, как капля яда, — то поверь, сегодняшнее происшествие покажется тебе детской шалостью. Через два часа я жду тебя в своём кабинете. Нам нужно серьёзно поговорить, и ты получишь по заслугам. Я тебя предупреждал. В этот момент, словно из-за спины Гань Юй, вынырнула крошечная фигурка. Кли с любопытством смотрела на вампира, ничуть не испугавшись его грозного вида. — Ещё раз приветик! — воскликнула она, задорно помахав ручкой. — А ты чего такой злой? Прямо как кукузязя… Кли не испытывала перед ним ни капли страха. Девочка была уверена: ей он не причинит вреда. «Кукузязями» она называла всё, что казалось ей мрачным, хмурым или просто скучным: от недовольных слуг до пыльных портретов в длинных коридорах. Вампир, казалось, даже не заметил её. Его алые глаза были прикованы к Гань Юй, и в них плескался расчётливый голод. — Эта тётя хорошая! Не надо её ругать, — тихо, но твёрдо произнесла Кли. Слова девочки, словно приказ, вырвали Гань Юй из оцепенения. Тело двинулось само, прежде чем разум успел испугаться. Инстинкт толкнул её вперёд, и она, сама не понимая зачем, заслонила собой Кли. Внутри всё сжалось от животного ужаса. В памяти всплыли образы тёплых вечеров в родной деревне, когда старики тихими голосами предостерегали молодых от встреч с «ночным народом». Тогда эти рассказы казались ей лишь сказками. Теперь они ожили. Дрожащие ресницы Гань Юй приоткрылось, и её взгляд утонул в мерцающем пламени глаз вампира. Отвести глаза было невозможно. Страх пронзал каждую жилку, а жгучая боль на шее, словно пульсирующая отрава, расползалась по плечам. В голове роились ужасные фантазии: он разорвёт её на части, выпьет досуха, сделает нечто ещё страшнее… Слова застряли в горле. Любая попытка возразить могла лишь усугубить её положение. Ну и отступить было нельзя. Ладонь сжалась в кулак, а за спиной она ощутила лёгкое, доверчивое тепло — Кли прижалась к ней. Этот крохотный беззащитный комочек, который давал силы, был немногим хорошим, что было в этом всём. — Мм-м… да, кстати. На мгновение взгляд вампира смягчился, но это был лишь миг. Он исчез из поля зрения, а через секунду вернулся, неся поднос с дымящейся тарелкой. — Силы тебе понадобятся, — произнёс он спокойно. — Я не настолько жесток, чтобы мучить кого-то голодом. В таком случае любой бой становится заранее проигранным. Он протянул поднос. Гань Юй молча взяла его, проводив фигуру вампира взглядом до тех пор, пока она не скрылась за поворотом. Тяжело вздохнув, она поняла: это был не день, а сплошной кошмар. Тишина коридоров давила, сводя с ума. За всё время, что она брела по замку, не встретилась ни одна живая душа. Это одиночество эхом отдавалось в мыслях, кружившихся в голове, не давая покоя. Каждый шаг по мраморному полу звучал до неприличия громко. Бесцельные блуждания привели её к двери из резного тёмного дерева. Потрескавшийся засов говорил о том, чьи владения открываются за этим порогом. Гань Юй глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь. Тонкие пальцы дважды коснулись холодного дерева в стуке. Звук отдавался оглушительным эхом в мёртвой тишине. Девушка отступила на шаг, замерев в немом ожидании. Сердце колотилось в груди, словно испуганная птица, ладони вспотели. Что ждёт за этой дверью — наказание, пытка… или нечто ещё хуже? Она закрыла глаза, готовясь ко всему.