AMAVI

      

VENI

VIDI

VICI

             Историческая справка.              Рокэ проснулся как обычно рано, Ричард рядом даже не вздрогнул от звука будильника. Что-то проворчал и зарылся глубже в подушку, игнорируя реальность и происходящее с поистине надорским упорством, даже если никакого Надора больше не было. Рокэ фыркнул и встал сам, зная, что Дикона лучше не трогать ещё минут двадцать и просто дать смириться с мыслью, что миром правили жаворонки.              Рокэ привычно умылся, избавился от лёгкой щетины, которая делала его похожим на разбойника (по словам Ричарда), и в очередной раз возблагодарил прогресс за электрические бритвы. Может, стоило столько раз умирать, чтобы однажды дожить до таких технологических чудес? Он усмехнулся. Эта мысль уже давно не отдавала горьким послевкусием, скорее тянула за собой шлейф смирения со своей участью. Что толку было страдать, если сколько бы Рокэ не бился, а память возвращалась снова и снова, напоминая обрывками о прожитых жизнях и во всех красках расписывая самую первую. Ту самую, в которой Скалы пали.              Кэртиана оказалась обречена. Не без их непосредственной помощи и попустительства. Вся эта возня, вокруг власти, политики и даже Отечества обернулась не более, чем шелухой на фоне Излома. Однако, согласно законам трагедии, осознание этого пришло слишком поздно. Они, конечно, ещё посопротивлялись, но у бабочки в руках энтомолога шансов было больше, чем у них. Скалы не признали Ларака, Скалы встали на дыбы в ярости за своего последнего Повелителя. Умилостивить камни — ха! — будь Рокэ даже тысячу раз Раканом — рубикон был пройден.              Забавно вышло, их Бусина пала, а они обрели жизнь на новой. Смех правда почему-то застревал каждый раз в горле, напоминая о неизбежной цене, о тяжести наказания. Ждали ли от них покаяния? Или просто наказали? Рокэ так и не нашел для себя ответа. Сколько бы жизней не минуло… Менялись имена, страны и предначертанные встречи — чёрная нить его судьбы всё вилась, уже опоясывания экватор, и даже Муту было не под силу её перерубить.              Забавно, своё первое детство он провёл в Иберии, но знакомых лиц было не суждено встретить ещё долго. Как будто ему дали передышку перед тем, как вынести приговор. Неведение тянулось вплоть до осады Сагунта.              Алонсо Алва не стал его отцом в этот раз, но сохранил своё имя и возглавил оборону города. Однако и это его не спасло, когда Сагунт пал, не выдержав долгой и изматывающей осады. А Рокэ уже не был уверен, что такой изматывающий бой того стоил. Ему нужен был надёжный тыл для войны с Римом, но месяцы, проведённые у этих стен, дали его врагам много времени на подготовку.              Минул день с того момента, как Рокэ увидел тело женщины, вынесенное на улицу, как на него обрушились воспоминания. Они наслаивались на его память с поистине надорским упрямством и твёрдостью, грозясь стереть его личность подчистую, оставив лишь человека, чьего дома больше не существовало. Он был надеждой рода Баркидов и Первым маршалом Талига. Его не существовало, как и всей Кэртианы, и вместе с тем, память теперь несла на себе слишком отчётливый след иного человека.              В первый ли раз судьба обошлась с ним подобным образом — Рокэ не знал. Какие-то ещё обрывочные образы тогда вроде бы мелькали в его голове, но чему или кому они принадлежали понять было уже не под силу.              Было ли то гневом Баала за стратегические ошибки или наказанием Таннит за поспешность? Он должен был созвать гадателей, узнать у них толкование этих видений и умилостивить Божеств, даже если бы для этого пришлось обратиться к молху. Это было делом государственной важности, и всё же Рокэ медлил. Как будто кто-то положил руку ему на плечо и держал, останавливая от необходимых и немедленных действий. Это было практически божественное чувство вмешательства, потому что с каждой секундой в нём всё крепла мысль, что это было по-настоящему, что никто кроме него самого и сгинувшего мира в этом замешан не был.              Теперь он понимал, что при входе в город увидел Кончиту. Соберано Алваро лежал на пороге одной из комнат дома, а растерзанные тела, матери и других женщин, в атриуме. Рокэ был полководцем (дважды?), не первый раз он заставал эту картину, но впервые это имело отношение к нему. Впервые боль поднялась откуда-то из груди прямо к глазам. Эта женщина не была его матерью!.. И всё же. Она была нагой, истерзанной чужими руками… и своими большими, почти рыбьими глазами, продолжала смотреть на настенную фреску, на портрет зажиточной сагунтской семьи. Соберано, жена, и сыновья… Выразительный профиль Карлоса и пустота, на месте которой должен был быть он. Не так ли?              Эта картина теперь владела его сознанием, подчиняла мысли. Кровавая и долгая осада закончилась, и дорога в Рим была открыта, а он не мог отделаться от мысли, кем был Первый маршал Талига и почему мёртвый взгляд сагунтской аристократки так волновал его? Какой вздор! Узнай кто и!.. Он думал не о том, но под натиском этих воспоминаний становилось всё труднее держать клятвы данные ещё в детстве.              Рокэ видел глаза той женщины в лазуритовом блеске даров для Таннит; в бескрайнем море Сагунта и стремящихся к Риму реках; в искусной росписи храмов Мелькарта, там, где глубокий азурит встречался с небесной кианой. Был ли это взгляд его матери или той, такой же синеглазой, явившейся ему в самом конце? Он не мог разобраться и упорно, в пику всему здравомыслию молчал, не обращаясь к гадателям, не возводя молитв. Была ли в том вина безбожности Рокэ Алвы или просто длань свыше отводила его в сторону каждый раз?              А потом случились горы. Он думал они будут белыми, как одеяния жриц, что благословляли его войска. Снег оказался серым, как и небо, затянутое облаками. Солнце едва ли можно было разглядеть. Краски мира потухли, точно холод и воздух иссушали не только их тела, но и души. И всё же это блёклое солнце жалило не хуже ибейского, оставляя отметины на неприкрытой коже. Тогда его разум заполнили воспоминания о других глазах. Таких же бесконечно серых, как скалы вокруг.              Ричард заворочался в спальне, помянул чёрта, Бога и свалился с кровати. Рокэ фыркнул и против воли улыбнулся. Воспоминания привычно отступили, не способные тягаться с надорским вепрем, и тёмные мысли забились в свой собственный, выделенный и обведённый мелом, угол. Он нанёс лосьон, зная, что сейчас в ванную ввалится Ричард, заденет боком раковину, ругнётся и засунет голову под кран в тщетных попытках проснуться.              — Доброе утро, — попытался сказать Ричард, отчаянно проглатывая согласные и зевая.              Рокэ уже автоматически придержал его за талию, не давая удариться, получил что-то неразборчивое, но благодарное и удалился в столовую.              Кончита, экономка, уже во всю расстаралась. Она никогда не помнила ни ласточку Кэнналоа, ни вздорного соберано. Для неё каждый раз был первым, а Рокэ, натыкаясь на неё, неизбежно вспомнил своё прошлое. Как будто Кончите на судьбе было написано быть его наказанием, тем самым механизмом, что запускал гигантские шестерни воздаяния. Он не винил её, просто в какой-то момент принял, как неизбежное, как проклятие, что отравляло его жизнь ранее.              Она, как всегда, поставила перед ним ароматный кофе (больше не шадди, нет), крепкий, смывающий остатки сна, а для Ричарда добавила молоко, сахар и ещё сиропа сверху. Кто же знал, что эту свою любовь к сладкому юноша пронесёт сквозь все года и жизни.              Когда Рокэ уже допивал свой каждодневный, почти ритуальных кофе в тишине, в столовую входил Ричард. Уже более собранный, он всё ещё был похож на нахохлившегося птенца, но хотя бы разговаривал внятно:              — Доброе утро, Кончита.              И день начинался. Рокэ помнил всё. Ричард — нет.              

***

             Историческая справка.       Историческая справка.              Лошадей давно сменили автомобили, но иногда Рокэ жалел об этом. Верный мориск был куда более приятной компанией, чем холодный металл, особенно когда Лондон снова вспыхивал красной сетью пробок. На метро было бы быстрее, но любить людей больше он не стал, а толкаться в переполненном вагоне в костюме на заказ было просто не по статусу.              — Пообедаем сегодня? — предложил Рокэ.              Дикон оторвался от планшета, где в очередной раз перечитывал свои конспекты. Наверное, опять забыл про семинар и теперь впопыхах пытался запомнить какую-то очередную философскую концепцию. Зачем только взял курс философии? Против воли Рокэ находил это скорее забавным, чем раздражающим.              «Истинная любовь ничто не ненавидит, ничто не отвергает, ничем…», — любила повторять его очередная мать слова капеллана, а Рокэ запомнил и почему-то пронёс через следующие жизни. Они оба, конечно же, имели в виду Бога, но Рокэ остался богохульником. Ни одна жизнь не смогла этого изменить.              — М-м-м, — многозначительно протянул Ричард и поморщился, просматривая своё расписание.              Рокэ практически мог слышать, как тяжело переваливались шестерёнки в его голове в такую рань. На это было физически больно смотреть, поэтому на светофоре он открыл приложение «Старбакса» и сделал онлайн-заказ в кофейню перед вузом. «Больше сахара — Богу сахара»? Так вроде говорил Эмиль, покупая очередную пародию на кофе.              — Где-то после половины первого? — наконец-то отмер Дик.              — Подойдёт, — кивнул Рокэ, отмечая это в календаре, чтобы не забыть и предупредить секретаря.              Хуан жонглировал его расписанием практически также филигранно и великолепно, как когда-то — кинжалами. С него бы сталось аккуратно вписать небольшую встречу с клиентом ровно в обеденный перерыв. Рокэ, конечно, находил это полезным, но иногда хотелось просто поесть без вежливых расшаркиваний и обсуждений дел. Ричард должен был радоваться: его попытки победить трудоголизм Рокэ приносили свои плоды. Правда причиной тому был сам Ричард, а не его увещания и разговоры о правильном образе жизни.              Хуан, как и Кончита, был лишён сомнительной радости помнить о прошлых жизнях. Однако для Рокэ его появление каждый раз было некой формой постоянства. Хуан неизменно оказывался рядом под странным или противозаконным предлогом: судьба любила старые трюки — но каждый раз он входил в жизнь Рокэ, как глоток свежего воздуха.              — Если я останусь жив к этому времени, профессор Мактавиш из меня всю душу вытянет, даром, что мы оба шотландцы, — заворчал Ричард, откидываясь на спинку сидения и нервно складывая руки на груди.              — Стоит ли мне напомнить, что ты сам выбрал курс философии? — чуть насмешливо заметил Рокэ.              Не отрываясь от дороги, он положил руку на колено Ричарда, чувствуя его напряжение и недовольство, и поглаживая, точно желая пригладить вздыбленную шерсть у кошки. Были свои плюсы в коробке-автомат, конечно. На Моро он не мог бы вытворять подобное. Да и герцог Окделл подобное никогда не позволил бы. Хорошо, что Дикон им не был, а потому только что-то пробурчал, но накрыл его ладонь своею.              — Я что виноват, что его ведёт самый настоящий шотландец из всех шотландцев? Я был обязан его увидеть! Отец так часто упоминал о его лекциях в Эдинбургском университете!              Ричард попытался всплеснуть руками и, конечно же, ударился о крышу машины. Рокэ ожидал этого. Оказалось, что тренировки со шпагой в Надоре и Лаик действительно улучшили ситуацию, и Рокэ получил уже неплохо обработанный материал. Жаль, что в те времена ни мудрости, ни терпения у него самого не было, и чужие старания прошли даром.              Иронично, но страшная гордость была свойственна не только вепрям. Ушло несколько жизней, прежде чем Рокэ признался хотя бы самому себе, что военные победы и хитро разыгранные политические партии не имели ничего общего с банальной житейской мудростью. Человеческие души оказались инструментом куда более тонким и нуждались не в настройке, а соучастие. Юнг, скотина, оказался прав.              Рокэ казалось, что раз он умел прекрасно играть на чужих пороках и слабостях, то и с чужими заблуждениями разберётся также просто. Жизнь в итоге расставила всё по своим местам, ткнув его, как котёнка, носом в его же заблуждения. Не было ничего честного и справедливого в том, чтобы подвести к краю человека, которому поклялся не дать сорваться. Ещё одна клятва, за которую теперь приходилось расплачиваться. Сколько их уже было? За обещания, данные в неярком свете костра, когда хмельной юноша смотрел на Рокэ так, точно его монсеньор развесил луну и звёзды, шкуру драли особенно жёстко. Стоило ещё тогда остановиться, но то ли хмель взял своё, то ли Рокэ по неосторожности сказал ровно то, что хотел. Клятва упала между ними, точно драгоценный камень, которыми он привык так легко разбрасываться.              — И не вздумай смеяться!              Рокэ, конечно, тут же рассмеялся, чувствуя ни с чем не сравнимую лёгкость в груди. Столько жизней, скитаний и неверных решений, чтобы наконец-то поймать это ощущение: что-то очень похожее на покой и счастье.              — Позволь, Рикардо, но как «самый настоящий шотландец» мог променять Эдинбург на серый Лондон? — спросил Рокэ и сразу осёкся.              Невинный вопрос неожиданно свернул не в ту сторону. Лёгкость испарилась, оставив после себя кислый привкус.              Тема бегства Ричарда из Шотландии в промозглый Лондон обычно не поднималась. Вернее, Рокэ делал вид, что не знал никаких подробностей и удовлетворился когда-то скупыми объяснениями Дика о «столкновение мнений». Конечно, ведь из-за простых расхождений во взглядах меняли пригород с родовым замком на студию в Лондоне; бросали учёбу в Эдинбургском университете, в котором учились поколения семьи и пытались начать всё снова на другом конце страны.              История там и правда была мутная, но Рокэ всё равно поручил Хуана разузнать, не привлекая лишнего внимания. Особенно друзей Рокэ. Всё встало на свои места, стоило только увидеть список участников действий. Тут уж, как в пьесе, говорящие фамилии в самом начале указывали на развязку задолго до неё. Прошлое всё ещё рвало на части тех, кто помнил о нём.              Ричард поморщился, но крепче сжал его руку, показывая, что всё в порядке, и невозмутимо ответил:              — Видимо также, как самый настоящий испанец променял Мадрид и Каталонию на английскую слякоть.              Рокэ фыркнул, крыть было нечем. Справедливости ради, ему и не хотелось спорить. Пару лет назад он всячески противился переезду в Лондон. Британский офис планировали разместить прямо в башне Мэри-Экс, но Standard Life опередила их, и всё застопорилось, чему Рокэ тогда был несказанно рад. Какой испанец в здравом уме согласился бы променять солнце Каталонии и размеренность сиесты на вечно спешащий Лондон?              Сейчас Рокэ казалось, что это было благословением свыше, потому что Ричард в тот год поступил в Эдинбург, а Рокэ так и не прилетел в Британию. Лишь год спустя, когда за дело взялся «какой-то крутой BD-директор» из их французского офиса всё сдвинулось с мёртвой точки. По словам Хуана секретарши пели дифирамбы его золотым кудрям. Рокэ чуял подвох, но старательно игнорировал его, как делал это со времён Реконкисты. Пожимая руку мистеру Савиньяку в новом офисе, Рокэ чувствовал себя жертвой пошлого анекдота. Конечно же, они узнали друг друга.              Ли остался его другом, но были причины, по котором они не искали друг друга намеренно. Однако эта жизнь стремилась свести вместе как можно больше призраков прошлого. За Ли прилетел Эмиль, в качестве специалиста по обеспечению. Не кавалерия, конечно, как он шутил, но зато теперь у него была полная независимость от Ли и Рокэ. Арно учился в Сорбонне, но на выходных часто приезжал к братьям. Современный транспорт сделал мир ужасно маленьким.              Радоваться бы, что хоть кому-то удалось остаться почти прежними, но Рокэ слишком хорошо знал, что стояло за этим пресловутым почти. Он видел счёт, который судьба выставила Савиньякам. Он там был.              Когда от Карфагена остались только упоминания, а слава Рима давно угасла под натиском федератов, Рокэ родился в месте, что больше всего напоминало ему родной дом. Кэнналоа больше не существовало, но её дух, колорит культуры и страстная натура ощущались в каждом мгновение жизни в Кастилии. Рокэ был дома. Впервые за века.              Он почти не запомнил лиц своих не-родителей, но зато Кончита снова готовила ему и не жалела перца и трав, а tempranillos гнулись к земле под тяжестью сочных гроздьев. Кастильский романс звучал так знакомо, кружа голову напевами песен, что Рокэ знал когда-то, пленяя его натуру страстной и быстрой речью. Кровь и слёзы сменились красным и белым, но тяжёлое послевкусие, спелый букет на языке… Уж этот вкус он точно не мог ни с чем перепутать. Его любимое вино.              Кастилия умела пить, Кастилия умела жить, Кастилия стирала всё плохое, кружа в водовороте родных запахов и звуков. В этот раз воспоминания наслаивались естественным образом. Они приходили по мере его взросления, воспринимались даже в какой-то момент за божественные откровения, пока безбожная натура Рокэ Алвы окончательно не подняла свою голову.              Взгляд синих глаз смотрел на иконы сквозь века с какой-то бесконечной насмешкой. Руки неверного Баркида направляли его, когда он поднимал меч. Что за сплав появился в этом союзе? Даже он сам не мог ответить на этот вопрос. Ощущение двойственности и даже тройственности собственной натуры всегда жило с ним. Это должно было привести его к церковному порогу, это должны были заметить окружающие и потребовать для него очищения, но ничего из этого не случилось. Чужая, но острая и беспощадная, точно кастильский зной, воля задавливала каждый его порыв на корню, смиряя с вереницей жизней и богохульством, которому он предавался.              Всё шло так правильно, знакомо, что Рокэ смел думать, будто он был на правильном пути; будто это было заветное искупление, которого от него ждали свыше. У Рокэ была простая цель и клятва, он слыл всё тем же языкастым дуэлянтом, но в этот раз собирался не допустить смерти своего короля и принца.              Ему стоило ещё тогда послушать голос грёбаного Баркида, размышляющего о будущем этих земель с холодной прагматичностью, а не отмахиваться. Рокэ учился с принцами, удивлял их своими фехтовальными навыками и привязывался вопреки всему. Воспоминания из первой жизни остерегали, но кто дважды наступал на одни и те же грабли? Точно не он. Теперь, когда многие вещи виделись иначе, на горизонте, казалось, появился иной конец.              У короля было три златовласых сына. Не самый распространённый цвет для Кастилии. Рокэ уже видел это когда-то, и это вселяло в него опасное, ложное чувство знания. Ядовитая насмешка звучала сквозь века.              Всё должно было закончится иначе. Эта мысль отдавала отчаянием, которое пустили в приёмную из жалости, а оно уже разложило вещи и с надорской наглостью морщило нос от прекрасных блюд, но давилось и ело. Рокэ также стоило признать, что за этими метафорами всегда скрывалось слишком много.              Белое вино кислило, но инфант Санчо предпочитал именно его. Рокэ усмехался: прошлое не отступало ни на шаг, но нашёптывало почему-то о другом человеке. Смущённый голос снова что-то говорил о Слезах, а на юношеских щеках цвели алые маки, отзываясь на саркастичные замечания о «соловьях и розах».              Рокэ было очевидно, что жизнь снова свела его с Савиньяками, но судьба плевать хотела на его тёплые воспоминания, она разила не мечом, хуже — обстоятельствам и разными политическими партиями.              — Я узнал, что Лондон может быть не так плох, — заметил Рокэ.              Он следил за дорогой, но знал, что Ричард сейчас улыбался. Счастье было так близко, сжимало его руку и сияло так, что прошлое отступало. Рокэ, казалось, наконец-то перестал искать искупления, ответы… Сожаления всё ещё бередили его душу, но надорскому упрямству было трудно что-то противопоставить. А Ричард вошёл в его жизнь с такой же неловкостью, открытостью, что противостоять ему было сложно. Рокэ даже не пытался.              Так глупо и забавно получилось. В этом должны были быть чьи-то происки свыше.              Он удержал от падения юношу, вылетевшего из новой кофейни (где готовили отвратительный, если вы понимаете, о чём он, кофе и в которую Рокэ не зашёл бы снова и под дулом пистолета). «Звезда Лондона» открылась прямо напротив их офиса, и только благодаря названию Рокэ вообще решил потратить свой обеденный перерыв, чтобы заглянуть внутрь. Марсель Валме имел странное свойство появляться в чужих жизнях драматичным или неожиданным образом. Вдруг?.. Но вместо этого в его руках самым неожиданным образом оказался Ричард. Никакая Звезда Олларии, граф Валме и прочие его уже не волновали.              Ричард в его руках неловкой улыбнулся и тут же начал оправдываться, объясняя свою ужасную координацию, спешку и принося извинения. Синие глаза, насмешливо смотревшие на иконы и фрески, наконец-то встретили своё серое небо. До этого момента Рокэ даже не знал, что в каждой жизни искал одно и тоже, снова и снова. Он встречал друзей и знакомых, врагов и политически противников — Всех Богов ради! Он даже со Штанцлером успел пересечься! — но продолжал бросаться в омут с головой: всё было не то. Ответ не находился. Возможно, стоило научиться стоять на месте, а не гнаться за горизонтом. Возможно, нужно было наконец-то поднять голову, чтобы увидеть звезды.              Однажды вино загорчило отравой вновь. Всё повторилось. Другие герои, давящие обстоятельства, но та же пьеса, и он в роли наблюдателя, а не друга. Отражение собственного безразличия и жестокости он видел тогда в глазах Эмиля, хотя не мог разглядеть в себе самом века.              Савиньяки не узнавали его, не помнили друг друга. Это должно было кончиться плохо. Рокэ знал это и без Баркида — они стояли на пороге двух эпох. Король разделил королевство между своими детьми, как того требовали традиции, в надежде, что это сделало бы династию крепче. Старший сын, Санчо, стал королём Кастилии; средний, Альфонсо, — королём Леона; младший, Гарсия, — королём Галисии и Португалии. Амбиции старшего брата должны были неизбежно схлестнуться с правами среднего. Жадная до экспансии Кастилия и консервативный Леон не смогли бы существовать в мире слишком долго.              Рокэ тогда почти уверился, что ему померещилось, что не было никаких Савиньяков и золотые кудри, и внешность схожая так сильно и старые привычки — всё это было неправдой, попыткой выдать желаемое за действительное. Да и разве Ли, Эмиль и уж тем более младшенький не смогли бы найти общего языка? Ему просто до отчаяния хотелось разделить с кем-то тяжесть знания. Почти Божественного откровения по меркам той эпохи.              Рокэ выкорчевал из своего сердца привязанность, как делал уже множество раз, и вновь остался в стороне.              Король Санчо должен был умереть, и Рокэ захотелось взглянуть на это. Мрачная, тупая в своей жестокости и любопытстве мысль скользнула в его сознание. Тот, кто жил веками, не боялся смерти, но пуще всего его душу терзала скука и утрата. Рокэ поддался этому импульсу. Настала очередь Баркида смеяться, наслаждаясь междоусобной расправой, алкая иберийское предательство, пока Первый Маршал Талига отводил взгляд.              Король Санчо, так близко подлетевший к солнцу, обжегся и упал прямо в руки своего верного вассала. Неверящие глаза Ли смотрели на Рокэ с каким-то невиданным ранее сожалением. «Почему, Рокэ?» — так и застыло на бледных губах. Словно в последнее мгновение вспышка узнавания осветила его лицо и также быстро угасла. Это не было его именем, не в этой истории.              Рокэ не слышал стука собственного сердца за шумом крови в ушах, не видел перед собой ничего кроме уставшего взгляда синих глаз, смотрящего теперь на него сквозь века. Бутылка вина разбилась во время короткой потасовки, и он вряд ли бы уже смог отмыться от этого запаха. Желчь подступила к горлу. История повторялась. Та же пьеса в других декорациях. Те же решения, принятые от нестерпимой внутренней обиды на несправедливый мир; на человека, который посмел быть кем-то другим; на то, как два гордых короля посмели отринуть его попытки примирить их.              Стоя в Санта-Гадеа де Бургос, Эмиль вопрошал то же самое: «Почему, Рокэ? Почему ты не остановил его?.. Меня?..» Он выглядел так знакомо, как будто ему и не нужно было тратить года на то, чтобы примирить своё прошлое и настоящее.              «Миль…» — Рокэ не мог больше вымолвить ни слова. Вино горчило на языке. Жизнь с какой-то остервенелой (на язык просилось другое слово, на букву «н») упёртостью указывала ему на одну и ту же ошибку, на сценарий, который он выбирал из раза в раз. Хотел, чтобы самоуверенный король Санчо усвоил урок? Злился, что Ли не желал слушать, а королю полководец был не указ? Да, и ещё раз да! Его оттолкнули, а судьба вновь распорядилась обо всём сама. Это было невыносимо!              Рокэ сам выбрал предательство, обернул ловушкой стены, что должны были защищать, подтолкнул к краю того, кого поклялся сберечь. Сам, сам, сам… Он был себе самым худшим врагом и там, где мудрый протягивал руку, он по-юношески горячо и необдуманно бил кулаком. Каждый раз это был его выбор, и в том его же вина, что судьба с надорской (это слово — яд губах) упёртостью, являла ему одну и ту же историю.              За плечом Эмиля стояла такая знакомая фигура юноши. В мутном от алебастра и дрожащих лучин свете его словно бы окутывало призрачное сияние. Ричард стоял к ним спиной, скрытый от всего мирского каменной преградой. Рокэ казалось, что их разделяет не кусок бездушного камня (Скалы смеялись последними), а пропасть. Рокэ чувствовал себя всего лишь… человеком, и «я смею всё» тонуло в неправе пересечь божественную преграду, в запрете хотя бы самому себе вновь опорочить чужую невинность.              Эмиль ждал от него ответа. Рокэ видел слёзы, застывшие на его ресницах, но память насмешливо подкидывала лишь обрывки воспоминаний злосчастного отравления. Отчаянный взгляд добычи, пришедшей на заклание и выбравшей не Рокэ, но свою смерть.              Рокэ выбил из рук Ричарда злосчастный бокал, но что это изменило? Смотрел ли Ричард тогда на него также, как Эмиль теперь? Ждал ли Ричард, что человек, который обещал спасти, спросит или хотя бы заметит что-то? Рокэ хотел крикнуть, чтобы юноша, его юноша, обернулся, чтобы взглянул на своего монсеньора. «Взгляните же на глупца, что предал свою клятву задолго до вас», — но в нем не осталось даже былой насмешки, в голове звучало только воронье карканье. — «Взгляните на глупца, что сделал это снова». Какая ирония, Боги, Абвения, Леворукий и Дьявол вместе с ними! Никто не придумал бы лучше. Дрянная трагикомедия!              Ричард продолжал смотреть на алтарь. Лик Христа был строг и печален, освещённый снизу дрожащим светом. Дрожало что-то и в самом Рокэ, как дрожали руки Эмиля, лежащие на фамильном Евангелие. Где остановились его пальцы? На главе двадцать третьей? Число тринадцать тоже отлично подошло бы их трагедии.              Рокэ всегда любил красивые речи. Они обычно были пусты и лживы, но как же хорошо смотрелись на страницах хроник. Он почти слышал, как поэтично это зазвучало бы у Дидериха:       

«Сей стих писался о лицедее видном, Что целует крест, его же ставшим палачом. О нём, кто клятву дав святым устам отважным, Сам растоптал её, презрев, как прах. Его уста — фонтан из ядовитых вод, А сердце — крепость, где Отвержение живёт. И если б совесть в нём имела голос, плоть, Она б рыдала, видя эту ложь».

             Ричард, наверное, смог бы оценить. Рокэ уже казалось, что не осталось строк, способных увлечь его разум, не то что затронуть душу. Не было никакой передышки, потому что мир дрогнул в последний раз и разверзся с глухим хлопком, с которым Эмиль закрыл Евангелие. Серебряный оклад потемнел от времени: патина покрыла распятие, оставив на нём отчётливые пятна, а камни с годами утратили свой блеск. Время проверяло всё на прочность, и свой запас Рокэ истратил.              Признать это оказалось на удивление просто. На то, чтобы найти силы поговорить об этом, ушли ещё годы. Тогда Рокэ так и не смог ничего ответить. Образ Ричарда растворился, забрав с собой и тот скудный свет, что давали лучины. Померк образ Христа, и это казалось Рокэ то ли самым театрализованным фарсом, который ему только приходилось наблюдать, то ли извращённым намёком собственного сознания. Своё личное проклятие по старой традиции пришлось оставить при себе.              Они с Савиньяками никогда не поднимали тему Ричарда или конца света. Все трое были обречены рождаться рядом с другом, часто предавать, и только потом вспоминать. Рокэ знал, чем заслужил своё наказание, но чем прогневали Абвений Савиньяки? В большинстве значимых для конца событий они были едва способными на что-то повлиять участниками. Тем не менее он не спрашивал. Копаться в прошлом с каждой жизнью хотелось всё меньше.              Рокэ не упоминал и отравление, хотя язык так и жгло порой поинтересоваться: как же платил Ричард, если собственные уроки были Рокэ едва ли по карману. Не задавал он этих вопросов и от того, что не знал, а был ли Ричард вообще.              С каждой новой жизнью Рокэ преследовала мысль, что его юноше второго шанса могли и не дать. Мысль это была столь невыносима и разрушительна, что Рокэ предпочёл превратить Ричарда в табу и никогда не упоминать более. Остальные это невысказанное предложение активно поддерживали.              Савиньяки особенно рьяно. Когда Альфонсо приказал убить Санчо, справляться с этим пришлось Эмилю. Примиряться с пониманием, что единственный способ не убивать Арно и объединить страну — это запереть любимого младшего брата где-нибудь подальше, тоже пришлось ему. Неожиданно на Эмиля свалилось всё то, что никогда его не волновало раньше и лишило единственного важного в жизни. Ли было уже не вернуть, оставить при себе Арно значило обречь его на неизбежную смерть, отправить его обратно в Галисию он тоже не мог себе позволить. Карты были розданы, а кон уже успел несколько раз смениться и сдать назад не представляло возможным. При дворе не могло быть двух королей, а такого соперника, как Арно не потерпели бы люди Эмиля.              Рокэ не знал, как Эмиль не свихнулся, потому что их отношения в той жизни испортились настолько, что едва не кончились открытой враждой и привели в конце концов к тому, что ему пришлось уйти. Он практически основал собственное королевство лишь бы оказаться подальше от лучшего друга.              Ушли годы и жизни на то, чтобы исправить то, что треснуло между ними в XI веке. Обстоятельства, возможно, и сглаживали острые углы, но от этого, как ни странно, никому не становилось легче.              

***

             Историческая справка Рокэ.              Историческая справка Дорак.              — Мы собирались пообедать, — попытался напомнить Ричард, но не выказал никакого сопротивления, когда Рокэ снова притянул его к себе.              Поцелуй вышел неторопливым, будто время не играло никакой роли. «Не спугни мгновение, Рокэ, не нарушай таинство жизни», — чужие слова звучали сладким напоминанием. Времени всегда будет не хватать, понял, в конце концов, Рокэ, поэтому можно было только жить и любить здесь и сейчас.              Ричард улыбнулся в поцелуй и обхватил его лицо, не позволяя Рокэ даже подумать о том, чтобы отстраниться. Как будто у него могла возникнуть такая мысль. Его сердце спало долгие годы, пока Ричард не ворвался в его жизнь ураганом, со всей этой своей неловкостью, шотландским акцентом и недописанными лекциями по философии. Теперь было можно целовать, можно прижимать к себе это чудо, которое уже переросло самого Рокэ и раздалось в плечах так… Идеально. Идеально для того, чтобы сжимать эти самые крепкие плечи, прижимая ближе, вынуждая склоняться ниже.              Рокэ сдержал смешок. Он никогда не думал, что самым большим препятствием для поцелуев с собственным оруженосцем будет затекающая шея.              — Ты находишь это смешным? — спросил Ричард.              Он был слишком расслаблен и отвлечён, чтобы следить за акцентом, и Рокэ находил очаровательным то, как он растягивал и перекатывал слова, уделяя особо внимание «р», которую так любили в испанском и которой уделяли несправедливо мало внимания в английском. Он украл это недовольное и прекрасное рычание вместе со следующим восклицанием.              Рокэ и не знал, насколько замёрз за эти годы, но вот теперь ему было можно всё. Можно было наслаждаться ласковыми прикосновениями и вспоминать, вспоминать… Каково это, когда сердце стучит в груди, когда напевы испанских гитар будят внутри желание жить, вина не дурманят голову, а разбавляют сладость долгих поцелуев, и мгновение всё длится и не заканчивается.              Их губы двигались медленно, то едва касаясь друг друга, то жадно сминая. Трепетно. Время застыло. Ричард нехотя отстранился. Ему было достаточно просто выпрямиться, и он беззастенчиво пользовался этим, но не в силах остановиться продолжал перебирать волосы Рокэ. Это вызывало мурашки и заставляло что-то сладко сжиматься внутри.              — В наше местечко мы уже не успеем, — пробормотал Ричард, — но полагаю в той индийской забегаловке для нас ещё найдётся место, если мы поедем прямо сейчас.              Рокэ кивнул, не особо следя за смыслом слов.              — Не хочу намекать на очевидное, но для этого тебе придётся отпустить меня, Рокэ, — намекнул Ричард, но всё ещё не попытался сделать ничего, чтобы выпутаться из объятий, наоборот — продолжал неспешно расчёсывать смоляные пряди пальцами.              — Или, — Рокэ прочистил горло, возможно, они действительно несколько увлеклись, — мы закажем что-то на вынос по телефону, поедим в машине, а все остальное время будем целоваться.              Ричард рассмеялся, тем грудным раскатистым смехом, который было невозможно удержать внутри. Слышал ли Рокэ эти раскаты раньше? В той самой первой жизни? Уже было не упомнить, но теперь хотелось не упустить ни мгновения.              — Боже! Напомни сколько тебе лет?              Рокэ подставил ладонь, чтобы Ричард случайно не ударился о крышу машины, на которую он опирался, и с мягкой горечью подумал: «Знал бы ты, сколько лет я шёл к тебе». Это уже не травило так сильно душу. Старые шрамы начали изглаживаться, и Рокэ ловил это ощущение за хвост.              — Ты меня ещё старым назови.              Он закатил глаза, пытаясь пролезть между полами балмакаана Ричарда, но эти упрямые скрытые пуговицы… Дикон очевидно не помогал, только продолжал довольно улыбаться и жмуриться, точно на улице светило солнце, а не стояла типичная английская слякоть.              — Я уже пробовал это сделать, если ты помнишь, — многозначительно протянул Ричард.              Полы пальто наконец-то разошлись, и Рокэ устроил руки у Ричарда на талии, сразу забираясь под джемпер. Так было намного лучше, если спросить его. Горячая кожа так идеально ощущалась под ладонями, что хотелось утянуть Ричарда в машину не только ради поцелуев. К сожалению, секс на заднем сидении был занятием увлекательным и акробатически приятным только в кино для взрослых, даже учитывая размеры служебного автомобиля.              — Надо бы повторить, — хмыкнул Рокэ, притягивая Ричарда к себе для короткого, быстрого поцелуя. — Закрепить эффект, так сказать.              У его юноши, как оказалось, был действительно ужасно дерзкий язык. Стоило только раскрыться и расслабиться, как надорское чудо превращалось в самую настоящую язву. Рокэ наслаждался этим. Он открывал для себя Ричарда с новой стороны. Это добавляло горечи мыслям о том, как много он упустил в первый раз, но также расцветало в груди надеждой: в этот раз всё было по-другому. В этот раз они нашли друг друга; в этот раз Рокэ поймал и притянул, а не оттолкнул; в этот раз Ричард не нёс за спиной груз чужих ожиданий и не балансировал над пропастью каждый миг.              — Рокэ, — то ли простонал, то ли проворчал Ричард, заливаясь краской.              Рокэ довольно ухмыльнулся. Это была сладкая и прекрасная месть за слишком острый язык, в которой фигурировал кляп с пауком и алые джутовые верёвки, так идеально оттеняющие северную бледность. Родовой цвет всегда безумно шёл Ричарду. Узлы подчёркивали крепкие плечи и этот великолепный разлёт ключиц, которые просто были созданы для того, чтобы Рокэ оставлял на них жалящие поцелуи. У него наконец-то появилась возможность исследовать северную скромность без лишнего (эсператиского) стеснения.              — Да?              Ричард закатил глаза и решительно отстранил его. Рокэ будоражило, какая сила на самом деле таилась под этими бесформенными джемперами и балмакаанами. У надорцев точно была какая-то аллергия на одежду по размеру. Однако литова кровь не водица. Не важно в каком мире разворачивались события, но Ричард стремился к классической конституции Окделлов. Забавно правда, что в этой жизни он был скорее О’кделлом, а по документам — О’келлом, но англичане и шотландские фамилии — это классический британский анекдот. Рокэ тоже в какой-то момент предпочёл стать Алвой, чем слушать то, что англичане делали с «р» (и чего греха таить остальными буквами) в его сеньор Альваро.              — Мы едем обедать. В то индийское место. Точка.              Ричард уверенно попытался открыть пассажирскую дверь. Рокэ просто интереса ради не стал напоминать, что машину он не открывал и с сигналки не снимал, когда они вышли на парковку перед университетом. Забавно, но вначале он почувствовал, как завибрировал ключ в кармане, предупреждая о попытке проникновения, а уже потом их оглушило.              — Рокэ!              Он не мог перестать ухмыляться. Да, Дорак был абсолютно прав. Нужно было ловить мгновение. Странно, конечно, было услышать подобное от кардинала, но эпохи их всех перекрутили в нечто странное и сильно покорёженное.              Их свело море, чего опять же было странно ожидать от кардинала. Они узнали друг друга практически сразу. Рокэ был в бегах, а что делал Сильвестр на судне, отправляющимся в отчаянное путешествие оставалось непонятным. За что прокляли его, в начале подумал Рокэ, но… Стоило признать, что за ними всеми грехов водилось немало.              Им пришлось столкнуться на «Консепсьон». Безжалостное солнце и раздирающие душу море — Рокэ вновь был в своей стихии, и за все свои жизни эту почитал, как некую, если не награду, то хотя бы передышку. Он так давно не выходил в море. Его даже не смущали откровенно дерьмовые для такой затеи корабли. Если ему было суждено сложить голову в этой отчаянной гонке за невозможным? То, что ж… Так тому было и быть! Рокэ предпочитал пить за Дьявола, нежели страдать из-за его происков.              «Не заигрывайте со смертью, Рокэ, вы же знаете, она играет лучше» — предостерегал его Дорак. Получилось, что он оказался прав? Вот же шутка.              Смерть их действительно всех обыграла. Такая синеглазая, печальная и смотрящая с бесконечной то ли усталостью, то ли разочарованием. В них или всей человеческой природе сразу? Кто знал, но она не смеялась даже в самом конце, когда Скалы грохотали, содрогались в хохоте и падали, падали…              В море всё было… проще. Легко дышалось, тяжело работалось, но штурвал послушно лежал в его руках, корабль рассекал волны и было в этом… что-то предсказуемое и привычное. Рокэ редко отказывало красноречие, но солёный ветер уносил за собой мечущиеся мысли. Молчал Баркид, не страдал от вины Родриго и даже Первый Маршал не искал того, кого здесь быть не могло, но свою голову поднимал Рубен Аррохадо, и даже бывшему капитану Элькану находилось место.              Море обличало. Рокэ, наверное, ценил его за это особенно сильно, но свои раны охранял особенно рьяно. Соль всё равно проникала сквозь кости, и внутри зудело и болело. Рана требовала, чтобы её вскрыли, а гной сочился, напоминая о давящих и криво наложенных повязках.              Рокэ вёл корабль, но казалось просто бежал от себя самого. Долгое плавание, чужие края и красиво-дикие, даже для Рокэ, нравы, бунты, битвы. Жизнь бурлила, всё кипело, а ветер менялся столь быстро, что азарт вновь бежал по его венам, разгоняя кровь. Он снова оказывался в своей стихии, балансируя на грани. В такие минуты мир казался как никогда реальным, почти осязаемым: солнце светило ярче, ветер оставлял рытвины на коже, а волны вторили биению сердца.              В молодости Рокэ может и стался бы Вененом, но «Каммориста» рвалась в бой, а не ходила в долгие экспедиции. Время… в море оно меняло всё.              Море брало всё больше и отдавало всё меньше: скорбут начинал свой скорбный ход; заканчивалось вино, креплёное, которое было ближе к касере, чем к благородному напитку; следом за ним приходилось собирать дождевую воду, а после наступал штиль или облака затягивали небо на долгие недели, вынуждая их идти вслепую В конце концов, жажда добивала тех, кого не убило всё остальное: и вот уже Рокэ вставал в очередь из несчастных, кто протягивал руки к зловонным, смешанным с червями и крысиным помётом остаткам пресной воды. Самые отчаянные пытались пить морскую.              Море было безжалостно.              Когда они встали на ремонт после Брунея и попытки поднять корабль на воздух (было чудом, что «Тринидад» не рванула, когда матрос зашёл с зажжённой свечой на пороховой склад), Рокэ, снова капитан, выдохнул впервые за долгое время.              — Вы долго избегали меня, Рокэ, — Дорак умел выбирать момент, стоило отдать ему должное.              — Думал, вы не протянете до конца плавания, — невозмутимо ответил Рокэ.              — Вы как всегда остры на язык, — Дорак тяжело вздохнул и встал рядом с ним, тяжело опираясь на фальшборт. — Не надоело?              — Странно слышать это от вас, Сильвестер. В любом случае разве иной язык может быть у Первой шпаги Талига. Шпагам тут, конечно, предпочитают пики, но это не значит, что я стал фехтовать хуже.              — Рокэ, вы мне не поверите, но я всё же скажу.              Это заинтриговало настолько, что он даже оторвался от разглядывания острова.              — Я здесь не для того, чтобы вас судить.              Это звучало слишком… высокоморально, высокопарно и откровенно неуместно, настолько, что у Рокэ появлялось опасное желание поверить этим словам. Сильвестер лишь усмехнулся. Его взгляд не утратил ума и не наполнился добротой, но что-то в нём изменилось.              — Решили стать праведным верующим?              — Нам был дан шанс прожить жизнь по-другому, узнать, куда вели другие пути, а вы выбрали проторенную дорожку, Рокэ? Признаться, мне скорбно слышать это. Говоря за себя, я увидел возможность познать мир и все его трудности, и воспользовался ею. Это путешествие было смесью кошмара и божественного откровения, но стоило того, чтобы отойти от дворцовых интриг.              — Никогда не думал, что услышу от вас подобные слова.              — Людям свойственно меняться. Однако, Рокэ, если позволите, друг мой, от чего бежите вы?              — Я не нуждаюсь в испов… — Рокэ осёкся, собственные слова неожиданно вернулись, чтобы ужалить его.              «Ещё меньше, чем в оруженосце, я нуждаюсь только в духовнике».              — Простите, но я вам не верю.              Рокэ тяжело вздохнул. Лгать самому себе получалось ещё хуже, чем Дораку. Жизнь продолжалась, колесо совершало свой поворот, и цепь наматывалась всё сильнее, сжимая грудь. Был ли в отрицании смысл?              Море ласково шумело. Тёплый бриз трепал волосы. Они нашли источник пресной воды на острове. Жажда уже давно не мучила, и сладость от свежих фруктов все ещё оставалась на языке. Ремонтные работы были распределены, смены и наряды составлены. Догорал закат, и команда уже завершала работы. Рокэ предпочитал не покидать корабль надолго, учитывая всю историю мятежей этой экспедиции. Вряд ли выдался бы более спокойный момент, чем этот.              — Я согрешил, святой отец, — фыркнул Рокэ, привычно сводя всё к шуткам.              — Все мы грешны, сын мой, — не повёлся на его дерзость Дорак.              — Я… Привык, что Ли с Милем все мои слова делили на два, и не подумал, — Рокэ усмехнулся, — что…              — Наивный юноша с таким общим прошлым будет воспринимать каждое ваше слово всерьез?              Не было смысла таиться. Дорак и так прекрасно понимал, о ком шла речь, и, казалось, не выказывал по этому поводу никакого возмущения или гнева. Он вёл себя настолько нетипично для человека, который когда-то был недоволен самим фактом присутствия Ричарда в столице, что Рокэ едва сдержал удивление.              — Да, — не стал отпираться он.              Был ли он также язвителен и груб с Арно? Или Берто? Рокэ никогда не избегал острот, но и не пытался ударить побольнее. Приходилось признавать, что наивная вера Ричарда в людей, которые не стоили такой чистоты, выводила Рокэ из себя. Он должен был объяснить наивному юноше, что мир был далёк от историй Дидериха; что в политике не стоило играть в благородство, но можно было научиться не терять себя. Вместо этого Рокэ бросал щенка в воду, смотрел, как тот барахтался и вытаскивал в самый последний момент, едко подмечая очередную неудачу. Собака инстинктивно знала, как перебирать лапами. Дикона он просто топил там, где должен был наставлять.              — Я отталкивал, но не желал отпускать, а он собирался последовать за Эпинэ. Я впервые осознал, насколько нуждался в нём, но ничего кроме смерти рядом со мной его не ждало бы.              — Вы долго несли груз своего проклятия, Рокэ, — негромко заметил Дорак. — Но я позволю себе высказать мысль, которую должен был сказать вам ещё тогда. Любовь не выбирает, когда прийти, она просто пребывает в нас. Никто из Савиньяков так и не предал вас. Они встретили свою смерть, как и все мы, но была ли в том карающая длань проклятия? Или хотите сказать, что они были безразличны вам?              Рокэ вздрогнул. Признаться, он никогда не задумывался об этом. Слишком… болезненной была эта тема, слишком много смерти было вокруг, и кто знает, что было хуже: неизбежность рока или примитивная трагичность жизни. Мог ли Рокэ себе позволить… просто позволить… помыслить, что всё могло сложиться иначе?              — Рассуждения о том, что могло бы быть, ещё никому не помогли и ничего не решили, — покачал головой Рокэ.              — Нет, но умение делать выводы, ещё никому не помешало.              — Вы вроде бы обещали не осуждать.              — Будьте уверены, Рокэ, я прошёл достаточно дорог, чтобы ныне не судить вас за то, что вы любили герцога Окделла.              — Я бы не назвал это так, — без запинки отмёл Рокэ.              В собственную ложь получалось верить всё меньше, но признать это вслух значило призвать все те страхи, что оставались лишь гнетущими мыслями в его голове. Дорак был прав: Рокэ ходил теми же дорогами.              — Вы кидались в меня вином — хорошим между прочим — потому что юный герцог выбрал не вас, — невозмутимо ответил Силвьестр, он был настойчив, но даже в этом Рокэ чудилась какая-то… чуткость. — Вы разыграли убийственную карту с Ариго, устроили представление со Штанцлером, и, в конце концов, вы отпустили самого Окделла к анаксу.              — Эмилеьну я тоже отпустил, и что с того? — ядовито уточнил Рокэ.              Забавно, но он не вспоминал о ней уже века. На фоне всех происходящих событий и потерь, она казалась теперь столь незначительной фигурой. Эмильена Карси просто не стоила того, чтобы о ней помнить.              — За неё вы тоже спустились бы в Лабиринт? — вежливо уточнил Дорак, но Рокэ не повёлся.              — Вы встречали Валме, — констатировал он. — Тогда вы должны знать, что Кэртиана нуждалась в Повелителе Скал.              — Если бы Кэртиане ничего не грозило, вы не пошли бы?              Какой хороший, резонный вопрос. Рокэ поаплодировал бы, да руки почему-то дрожали.              Дело было не только в пресловутой вине, которую Рокэ теперь алкал вместо Чёрной крови, не в переосмыслении всего прожитого и признания себя не слишком состоятельным наставником. Всё было хуже, потому что Рокэ прыгнул бы и без всякой угрозы конца света, потому что он любил. Венен писал: «Я был слишком молод, я ещё не умел любить» — о своей возлюбленной в юности. Рокэ наоборот — после юности своей любовью умел только изводить и терзать. Он бросался подарками, точно ядовитыми кинжалами, отвечал на наивность жестокостью и так и не смог смириться с тем, что Дикон выбирал не его.              — Это простой вопрос, Рокэ.              — Дикон сделал свой выбор, а я — свой, и вот, где мы теперь, — пожал плечами Рокэ, ничего не отрицая и не подтверждая.              Ричард выбрал не его и так тому было и быть. Сделал ли он это из долга? Из искреннего чувства? Было ли время, когда ещё можно было свести их дороги в одну? Рокэ ненавидел гипотетические вопросы.              — Я любил его.              Это было пора признать. Он мог бы продолжать и дальше веками бежать от себя самого, но… Так было ещё хуже. Признание как будто сняло невидимые оковы с его плеч, дав дозволение скучать, горевать и надеяться.              — Как мы докатились до этого разговора, Сильвестр?              — Я узнал, куда вела другая дорога. Рекомендую вам попробовать тоже. Не упустите жизнь, друг мой. Я уверен: даже она не вечна.              Тогда Рокэ нашёл эту фразу забавной. Даже ироничной. Сейчас, сидя на заднем сиденье эскалейда (он был уверен, но не мог доказать, что Эмиль приложил руку к тому, что для их офиса закупили самые непрактичные служебные машины из всех возможных), он доедал карри, пока на мультимедии шла лекция по философии стоицизма (конечно, на скорости 1.5х), и Рокэ точно знал, что Сильвестр имел в виду. Ричард ел свою тикка масалу и очевидно не знал о стоицизме ничего, что делало ситуацию ещё более комичной. Абвениев ради, Рокэ застал времена Марка Аврелия.              Ричард досматривал лекцию всю дорогу назад, и времени «миловаться», как выражалась Кончита, у них совсем не оставалось. Выходя из тёплой машины, Дикон едва не зевал, кутаясь в балмакаан и придерживая свою почтальонку с лекциями.              — Уверен, что тебя не нужно забирать сегодня? — уточнил Рокэ, поправляя шарф на своём шотландском чуде.              Ещё заболеет опять — Кончита вся изведётся.              — Да, я вернусь сильно позже тебя, да и зачем тебе по пробкам через весь город тащиться, — уверенно кивал Ричард.              — Хорошо, удачи на семинаре.              Теперь простые, бытовые во многом диалоги наполняли жизнь Рокэ, и он никогда не думал, что будет так этому рад. Ему не становилось скучно, он не ждал от себя очередного импульсивного трюка, не пил вино литрами. Жизнь, в которой была стабильность и распорядок дня, с разделением времени на работу и отдых, оказалась лучше, продуктивнее и, что, наверное, неудивительно, счастливее всего того, что Рокэ имел раньше. Он всё ещё мог сорваться куда-то спасать всех и вся, иногда оставаться в офисе на ночь и доводить конкурентов до бешенства своей гениальностью. Просто теперь это не сопровождалось мигренью; нести работу домой, где его ждал Ричард, совсем не хотелось; а спать с тёплым надорским вепрем под боком было куда приятнее, чем проводить ночи где-то ещё.              Рокэ подсознательно ждал, что в какой-то момент просто не сможет без той бешеной гонки, которой всегда была его жизнь. Он патологически не умел сидеть без дела, втягиваясь в проекты, авантюры и ведясь на уговоры Миля. Поэтому он всё ждал и ждал этого момента, строя в голове разные планы, а тот всё не наступал. Неожиданно в студии Дикона прорвало трубу, и тот остался на пару дней у Рокэ. Спустя месяц оставшийся скромный набор вещей Ричарда окончательно переехал в их квартиру, а Кончита ворковала над «chico delgado», как она его называла, изобретая испанскую кухню заново.              В некоторые моменты это почти до боли напоминало Рокэ его первую жизнь. Тогда хотелось взвыть от мысли, что это могло принадлежать ему с самого начала. Он успокаивал себя: в той жизни между ними было слишком много преград и ошибок. Сейчас Рокэ был куда мудрее Первого Маршала, а главное позволял себе честность и чувства.              Конечность жизни вдруг обрела совершенно иной смысл. Это было больше не ожидание нового начала, это была неожиданная ценность в ожидании конца. Рокэ осознал, что все эти мгновения: поцелуи на прощание, холодные ступни, вероломно прижимающиеся в ночи, и тихий вздох, который вырывался у Ричарда, когда его целовали за ухом — были мимолётны. Он не мог сохранить это в вечности, запечатав, как муху в янтаре; не мог удержать Ричарда в руках, как бы сильно не старался. Всё было временно, но вместо страха и погони за невозможным — Рокэ обнимал крепче, шептал ласковее, целовал глубже. Он пил жизнь, как Чёрную кровь когда-то.              Рокэ пошёл другой дорогой. Он позволил себе не удерживать, не отталкивать, а отпустить и просто любить. Птица, когда-то бившаяся в его руках, точно в клетке, теперь свободно летала, каждый раз возвращаясь в его объятия. Что-то в груди Рокэ медленно разжимало свои цепкие пальцы. Дышалось легче, чем за все прожитые жизни вместе взятые.              — Люблю тебя, — Дикон быстро поцеловал его на прощание.              — И я тебя, — вторил ему Рокэ.              Может, в этом и был смысл?              Хуан уже заваливал его сообщениями, напоминая о совещании и нескольких встречах. Работа не ждала, и Рокэ направил эскалейд в сторону офиса. Нет, он всё-таки собирался высказать Эмилю всё, что думал об американском автопроме в старушке Англии. Почему нельзя было остановиться на классических мерседесах? Чем этому лягушатнику не угадили хотя бы его же сраные пежо?              Совещание прошло по плану, потому что в качестве фасилитатора в этот раз выступал Чарльз Давенфорд (да, не только над фамилией Дикона жизнь посмеялась; Савингнаки юмора почему-то не разделяли). Его исполнительность импонировала Рокэ, ведь несмотря на ярую поддержку идей Ли, тот оставался беспристрастен, пока отдел развития разносили в пух и прах. Рокэ думал добавить от себя, но финансы не нуждались в помощи, когда выходили на тропу войны.              После его ждало несколько достаточно приятных встреч, которые были нужны скорее, чтобы успокоить другую сторону, нежели обсудить что-то важное. По меркам Рокэ — это был очень спокойный рабочий день, и он не собирался его усложнять. Дарёному коню, как известно, в зубы смотреть было не принято.              Ближе к вечеру пришло сообщение от Дикона:              «Отец звонил, приглашает меня и моего загадочного парня на праздники в Эдинбург. Я пока ничего не ответил, но…»              Рокэ знал, как важны были для Дикона отношения с семьёй. В этой жизни не было никакого договорного брака с Мирабеллой Карлион. Эгмонт О’келл, хозяин шотландских рудников, женился по любви на женщине по имени Айрис (некоторые вещи, связанные с некогда герцогиней Окделл, теперь представали в другом свете). Дикон был их единственным ребёнком, его любили и всячески поддерживали. Насколько знал Рокэ, они всё ещё очень переживали из-за скандала, который вынудил Дикона сбежать в Лондон, и прилетали хотя бы раз в две недели (особенно мать), чтобы вместе поужинать.              

«Я не против, если ты спрашиваешь меня: хочу ли я поехать»

             Рокэ искренне, правда, очень искренне надеялся, что Эгмонт не помнил прошлого и не вспомнит его неожиданно после встречи с ним. Видели Абвения, это и так было не самое простое знакомство.              «Спасибо» и сердечко следом.              Эпоха эмодзи и привычка общаться двигающимися картинками всё ещё иногда вводила Рокэ в ступор (он умел писать гусиными перьями! по пергаменту!), но Дикон буквально вбивал смайлики, как текст, юникодом… И это порой поражало больше, потому что, как любой молодой человек XXI века, он использовал эмодзи в большом количестве. Практически дословное описание Очей Сагранны видимо было только верхушкой айсберга.              «Я согласую всё с Хуаном?»              

«Ок»

             Рокэ был более чем рад отдать организацию большей части своей жизни Хуану. Более понимающего и лучшего помощника у него просто быть не могло. Шли жизни, а некоторые вещи никогда не менялись.              Рабочие часы (девяносто минут — это не переработка, если Дикона всё равно нет дома) плавно подходили к концу, и Рокэ неспешно заканчивал читать правки, которые прислали юристы. Кофе был практически идеален, не считая того, что являлся декафом. Дикон с боем уговорил его обойтись без тонизирующих напитков после четырёх вечера. По правде говоря, когда Рикардо о чём-то просил, Рокэ легко шёл на уступки. Это всё казалось такой мелочью на фоне всех прожитых жизней и искренней заботы того, кого уже не надеялся встретить. Просто сам процесс уговоров нравился Рокэ слишком сильно. Он не мог отказать себе в таком удовольствии.              — Ты, я смотрю, ещё не ушёл.              Эмиль не сказать, что был весел, но явно чем-то доволен. Возможно, он чувствовал, как Рокэ проклинал его каждое мгновение, когда пытался развернуться на какой-нибудь узкой улице.              — Очевидно, но уже собираюсь, так что у тебя есть ещё… — быстрый взгляд на часы, — десять, максимум, пятнадцать минут.              Вести машину сегодня вечером не было никакого желания, поэтому Хуан вызвал водителя. Формально, водитель также мог забирать и Ричарда после занятий, но шотландская гордость и упрямство были серьёзными испытаниями даже для Рокэ. Это вызывало некоторые вопросы, учитывая, что семья Ричарда могла позволить себе купить квартиру в Лондоне, а не снимать её, но Рокэ не собирался лезть в чужие финансы (этим занимался Хуан).              — Хорошо, перейдём сразу к фактам, — Эмиль по-деловому уселся в кресло и посмотрел на Рокэ с лукавой улыбкой, не сулившей ничего хорошего. — Ты стал встречаться с кем-то в обеденный перерыв. Это не клиент. Ты спешишь домой, стал меньше перерабатывать и, — Эмиль поднял палец, акцентируя внимание на последнем факте, — Ты. Стал. Пить. Декаф! Кто она, Росио? И почему ты ещё не познакомил её с нами? Это кто-то из нашего… прошлого? Это ведь не Эмильена? Скажи мне, что это не Эмильена!              Рокэ многозначительно промолчал, просто позволяя Эмилю немного в этом повариться. Какие наблюдательные стали. Надо же. Нет, рано или поздно он собирался рассказать им о Ричарде, но предсказать реакцию лучших друзей он не брался, даже учитывая все прошедшие века. Разговор обещал быть сложным по всем фронтам. Часть его уже предлагала несколько безумную идею: позвать Девенфорда фасилитатором и в этой ситуации. Им всем не помешал бы лишний голос разума. У Савиньяков было право злиться и задавать вопросы, но и Рокэ больше не собирался отказываться от своего шотландского счастья.              — На какой из вопросов ты хочешь, чтобы я ответил?              Эмиль многозначительно посмотрел на него. У старшенького что ли научился этому взгляду Арлетты? Практически копия матери. Один в один. С таким выражением графиня Савиньяк интересовалась, кто разбил вазу или сбежал на конюшню вместо занятий.              — Это он, — Рокэ решил начать с малого. — Я познакомлю вас, когда придёт время. У него достаточно друзей и его не слишком интересуют мои.              Эмиль присвистнул.              Это было отчасти правдой. Ричард сообщил ему, что был бы рад познакомиться с друзьями Рокэ, но никогда не настаивал. У него была своя компания в университете, друг детства в Эдинбурге и собрания поэтического клуба каждое второе воскресенье месяца.              Рано или поздно встреча должна была случиться. Рокэ не хотел, чтобы Ричард думал, будто он относится к нему, как к грязному секрету, и не собирался вечно увиливать от вопросов друзей. Однако в чём-то малодушно продолжал тянуть время.              — А ты, я смотрю, пользуешься законами нового времени на полную, — ухмыльнулся Миль. — Не надейся, что отделаешься от меня так просто, но сейчас я приму такой ответ.              — Как я мог, — закатил глаза Рокэ.              

***

             Рокэ должен был признать, что в какой-то момент Дикон спелся с Кончитой и Хуаном, потому что они очевидно решили совместными усилиями сделать жизнь Рокэ лучше и здоровее. Это был единственный способ объяснить, почему в день отъезда его первым делом встретило овсяное нечто, которое совершенно не было похоже на положенные законом и Богом польворон.              — Это всего лишь овсяные лепёшки, Рокэ, не драматизируй. Я показал Кончите, как их готовить. У меня дома их всегда подают на завтрак.              Ричард был удивительно бодр для раннего утра. Он едва ли не светился от скорого возвращения в отчий дом. Ради этого можно было и овсяных лепёшек поесть, решил Рокэ. К тому же с жареными грибами, скремблом и квадратной колбасой они сочетались очень даже хорошо. Возможно, стоило сказать спасибо, что это был не хаггис, а из колбас Ричард выбрал ту, которую Рокэ уже пробовал. К тому же, Дикон ещё не успел до конца высушить волосы и надеть футболку. В принципе, за этот вид можно было простить всё остальное.              Получилось, что Рокэ был слишком занят любованием, поэтому, когда раздался звонок в дверь, открывать пошёл Ричард. Наверное, водитель приехал немного раньше и зашёл, чтобы забрать их багаж. Из коридора раздались голоса, а потом взволнованный окрик Ричарда. Рокэ нахмурился и поспешил к возлюбленному.              Арно стоял в дверях и выражение его лица колебалось между удивлением, злостью и откровенной обидой.              — Квальдето цера, — вырвалось у Рокэ против воли, хотя в Испании так отродясь не ругались.              — Росио!.. — Арно посмотрел на Рокэ и потребовал. — Объясни!              Ещё и кивнул на Дикона. Практически картина маслом: любовница и обманутая супруга. Не так Рокэ хотел начать этот разговор. Сучий случай! Знал же, что нужно было поговорить наконец-то с Савиньяками. Однако, справедливости ради, Арно учился в Сорбонне. Его вообще не должно было быть в Британии, не то что в квартире Рокэ.              — Во-первых, выбирай слова, Арно, — спокойно ответил Рокэ. — Я тебе не женушка.              У них не было времени на долгие расшаркивания. К тому же, Рокэ предпочёл бы провести черту сразу, дабы позже не возникло недопониманий. В конце концов, он пришёл к неожиданно отрезвляющей мысли: Рокэ тоже не выбирал Ричарда. После отравления выбирать было уже слишком поздно, и теперь Рокэ шёл другой дорогой.              — Во-вторых, это мой партнёр. И у него есть имя. В-третьих, близнецы в курсе, что ты в Лондоне? В-четвертых, что ты делаешь у меня дома? Помнится, я говорил тебе про крайний случай. Сомневаюсь, что за утро, что меня не было в офисе, у Савиньяков начались тяжелые времена. И, в-пятых, мы сейчас уезжаем в аэропорт, поэтому тебе придётся придержать свои вопросы до конца праздников.              — Росио, ты не можешь… — Арно явно не устраивал такой расклад, и Рокэ его за это не винил.              — Могу, — и громкими словами он тоже больше не бросался, но знал, что на лёгкие решения у него права действительно больше не было. — Если тебе некуда пойти — оставайся, но нам пора.              Арно смотрел на него со смесью разочарования и предательства. Рокэ был готов принять это, даже если в груди что-то предательски сжималось. Он не хотел потерять Савиньяков. За все жизни, что он прошёл, у него не было друзей ближе, но — во имя Абвениев! — прошли тысячелетия со времён падения Кэртианы! Рокэ устал тонуть в вине, застарелой боли и воспоминаниях, которые не несли ничего кроме разочарования.              Рокэ корил себя за то, что не поднял этого вопроса раньше. Можно было зайти издалека. Посмотреть на ситуацию честно: не один Дикон был виновен в случившихся событиях. Последнего Повелителя Скал убил Карваль; своего подопечного предал Рокэ; наивного юношу со всех сторон толкали в сторону бездны Штанцлер, Дорак и Катари. Это была коллективная, но на удивление слаженная работа. Все они преследовали совсем иные цели, но и сам Ричард никогда не желал такого конца для их мира. Никто из них не оказался ни лучше, ни хуже — за то, чёрт возьми, и платили уже не первое столетие!              Рокэ устал от этого. Он понимал, как отчаяние вынуждало искать простой ответ. Один виновник всех событий, которого никто из них не встречал уже два тысячелетия — это удобно. Вот только Рокэ сам когда-то, ещё будучи Первым Маршалом, позволял себе разглагольствовать о том, что бывают выборы простые и правильные. Да, возможно, тогда он больше издевался над олларийскими или эсператийскими учениями, но громкие слова звучали. Казаться самому себе теперь лицемером было не слишком приятно.              Приходилось признавать, что они все облажались по-своему; что цепочка предательств, неверных выборов и заблуждений началась задолго до их рождения и они банально оказались последним звеном. Однако Рокэ устал винить даже самого себя. Столько воды утекло…              Ему было больно смотреть в глаза Арно и понимать, что будущее их дружбы теперь казалось неопределённым, подвешенным на тоненьких ниточках, но он был готов с этим жить. Даже если это печально, тошно и горько. Даже если он будет потом жалеть — Рокэ устал жалеть сейчас.              Дорак был прав: всё было конечно. Даже если дружба однажды заканчивалась, даже если с Диконом их ждало расставание после этой жизни или ещё раньше… В этом и был смысл: ценить то, что имеешь; позволять другим людям выбирать не тебя и жить с этим дальше.              — Я, пожалуй, пойду, — наконец выдавил из себя Арно, и Рокэ принял этот отказ с грустной улыбкой.              Когда дверь за ним захлопнулась, он тяжело вздохнул и привычным жестом надавил пальцами на веки, пытаясь взять себя в руки.              — Я ничего не понял, но если это важно — мы могли бы перенести поездку. Родители поймут, я уверен, — предложил Дикон.              Он неуверенно обнял его, будто пытаясь понять нужно ли это сейчас ему, и Рокэ тихо рассмеялся от смеси напряжения и любви, что сидели в груди.              — Я ценю, но не стоит. Это важно, но здесь нужно пространство. Я объясню тебе всё чуть позже, обещаю — Рокэ покачал головой.              Вот только как было объяснить Ричарду про реинкарнации, прошлые жизни и обиду, которая соперничала по возрасту с самой Англией? Здесь и всей маршальской гениальности могло не хватить. Пришлось бы точно врать, а Рокэ не хотел этого.              — Ты не обязан, ты же знаешь? — от мягкости в голосе Дикона у Рокэ защипало в глазах.              Это хрупкое сердце всегда могло так любить?              Рокэ отправил одинаковые сообщения Эмилю и Ли, не отрицая ситуации и выражая надежду поговорить после праздников, предупредил Хуана, что будет недоступен и перевёл телефон в режим полёта. Он не был сейчас готов ни к звонкам, ни к ответным сообщениям.              Дикон всю поездку продолжал выглядеть крайне обеспокоено, но старался не подавать виду. Рокэ было жаль, что случившееся так сильно ударило по ним, и светящийся ещё утром Дик практически потух к приезду в аэропорт.              — Рикардо, — позвал Рокэ.              Он сжал его руку, переплетая их пальцы. Прикосновения всегда действовали лучше слов. Даже шотландская суровость не могла долго сопротивляться и таяла, как шоколад под каталонским солнцем.              — Да? Прости, я задумался, — Ричард встрепенулся и перевёл взгляд на Рокэ.              — Что мне делать, когда твой отец захочет поговорить со мной о лопате? — решил уточнить Рокэ, а заодно и направить мысли любимого в другую сторону.              Это всегда работало.              — Что? — всегда. — Да с чего бы моему отцу… Ну да, точно. О, чёрт, — дальше последовало что-то непереводимо шотландское, и Рокэ почувствовал, как напряжение начало отпускать и его.              — Я должен написать маме, чтобы она убрала его ружья, — зачистил Дикон, доставая телефон и начиная быстро набирать текст. — Но есть ведь ещё мечи, и топоры, и… О… Jobby!              Рокэ, как представитель страны, которая знала толк в сиесте, действительно нравилось, как шотландцы превратили работу и какие-либо ожидая в ругательство, обозначающие дерьмо. Это было просто великолепно на его нескромный взгляд. Нет, Рокэ, конечно не углублялся в дебри этимологии, за него это сейчас делал Ричард, вворачивая очередной оборот на скотсе, но слушать это каждый раз было забавно.              — Не стоит волноваться, — прочёл вслух сообщение Ричард. — Что значит не стоит волноваться? Да как мама не понимает… А, всё она понимает, поэтому распорядились убрать всё оружие ещё неделю назад.              Какая предупредительная женщина, подумал Рокэ.              

***

             Знакомство с четой О’келлов прошло максимально не так, как представлялось Рокэ. Их встречали прямо в аэропорту, причём не только родители Дикона, но и многочисленная родня. Оказалось, что шотландец без сотни дядюшек, тётушек и кузенов, это всё равно, что испанец без сотни дядюшек, тётушек и кузенов. В этом их культуры оказались весьма схожи, и всей этой родне было невероятно важно обнять Ричарда, а потом и самого Рокэ.              Их буквально закружило в семейном круговороте, потом унесло в замок, которому, конечно, было далеко до надорского, но которое всё ещё оставалось большой и старинной вотчиной, помнящим не одно поколение О’келлов. В обеденной зале уже был накрыт большой стол, куда их немедленно усадили. Рокэ ощутил знакомое, но почти забытое чувство дома. Оказалось так странно найти кусочек собственной Родины в чужом краю.              Лишь к ночи им удалось выбраться из объятий гостеприимных родственников, которые хотели знать о них и Рокэ, в особенности, всё, и добраться до спальни Ричарда. Наверное, стоило сказать спасибо за то, что их не поселили в разных комнатах. Рокэ, конечно, доводилось пробираться в чужие спальни, но обычно это были благородные барышни.              — Не думал, что нас… — Рокэ замялся на секунду, садясь на кровать рядом с Ричардом. — Встретят так тепло.              Дикон уже заканчивал свой почти ежевечерний ритуал по перечитываю томика Макферсона, и посмотрел на него несколько удивлённо, наверняка всё еще прибывая мыслями в поэме..              Сам Рокэ всегда был далёк от поэзии, даже в юношеские годы, но Ричард, как и раньше, любил стихи. Он читал иногда вслух или просто делился впечатлениями, и даже, если порой это были очень наивные слова молодого юноши, Рокэ всё равно слушал, перебирал русые волосы и думал, как много он упустил. Это с самого начала могло принадлежать ему. Что было плохого в этой наивности? Только то, что Рокэ сам её потерял слишком рано? А даже если и нужно было избавиться от неё, потому что мир вокруг был жесток и опасен, то разве необходимо было поступать так жестоко? Теперь былая желчь виделась ему порождением инфантильной глупости.              Дикон также и сочинял сам, только теперь не прятал листы и не сжигал в камине, а складывал в папку, декламировал в своём клубе и делился с Рокэ «самыми удачными», как он говорил, строками. Когда не было бесконечного стыда и осуждения, любой человек расцветал, и Ричард не стал исключением.              — А, ну… — Дикон замялся, а потом продолжил, заложив сборник закладкой. — Я признался им, что мне нравятся не только девушки, когда мне было, наверное, лет семнадцать. Мне тогда кое-кто нравился.              Дикон слегка покраснел, и Рокэ захотелось узнать больше. Намного больше. Никакой ревности, бросьте, этот юноша его со всеми потрохами, просто дополнительная информация.              — В начале это вызывало бурю в семье, но моя мама… — Дикон не сдержал смешка. — Грозилась перестрелять «всех свиней неблагодарных», если кто-то ещё раз попробует плохо отозваться о её сыне. А она отлично стреляет из своего штуцнера. И если ты вдруг не знал, с таким ружьём обычно ходят на секачей. С некоторыми родственниками мы разругались в пух и прах, но большая часть, скажем так, со временем приняла эту новость.              Какая интересная женщина, подумал Рокэ. А знакомства с тем ли О’келлом он опасался?              Уснули они довольно быстро. Утренний инцидент, перелёт и буйная родственная встреча лишили сил. Однако ночью что-то разбудило Рокэ. Какое-то внутреннее чувство, что никак не успокаивалось и зудело на фоне. Может новое место так влияло на него, может живой Эгмонт, всколыхнул слишком много старых воспоминаний, но неясный кошмар вернул его в реальность.              В комнате едва заметно горел ночник, освещая дорогу к ванной. В окно светила луна. Рокэ давно не видал таких полнолуний. В большом городе как-то легко забывалось о том, что над головой когда-то сияли звезды, и он даже умел находить по ним дорогу.              Неприятное, липкое чувство после сна не проходило, и Рокэ встал освежиться. Искать кухню не было необходимости, поскольку графин с водой стоял прямо в комнате. В нем ещё можно было заметить маленькие кубики льда, что говорило о том, что прислуга принесла его перед самым сном. Да, в доме на постоянной основе проживал персонал.              На фоне всего этого ещё более странным казалось такое сопротивление Ричарда водителю или его нежелание получать права. Рокэ нравилось самому забирать его, но их графики не всегда совпадали. Стоило уже поговорить об этом.              Рокэ тихо прошёл в кабинет, имеющий смежную дверь. Он не хотел будить Дика, но ему нужно было немного прийти в себя. Формально, это была просто личная комната Ричарда, где он учился, держал многочисленные книги, где стоял компьютерный стол, отдельно ещё и рабочий и хранились какие-то личные вещи. Спальня предназначалась исключительно для сна.              Рокэ включил настольную лампу и сел за рабочий стол. Ему просто нужно было время, чтобы привести мысли в порядок. Минуло столько лет, ему было не впервой встречаться с кошмарами. Со временем эти муки оставили его. Изгладились за давностью лет. Возможно, как было принято говорить сейчас, психика просто адаптировалась и подстроилась.              Вдруг он наткнулся на фотографию в рамке. Это был полароидный снимок, который частично смазался, но всё же Рокэ без труда смог узнать всех на фото. Лараковский отпрыск стоял в обнимку с Диконом и… Альдо Раканом?              При всём желании Рокэ вряд ли смог забыть Его Белоштанное Величество. Это вызвало в нём неожиданную вспышку ярости. У Рокэ много к кому были счёты, но анакс, которого каждый раз выбирал Дикон, ради которого его юноша отказался от второго шанса, который получил то, чего Рокэ в той жизни добиться так и не смог… Это была особенная заноза в сердце. Личная и кровоточащая вот уже сотни лет. Хотелось пойти, разбудить Дикона и потребовать ответов.              Рокэ давно не чувствовал, чтобы его кровь так кипела. Это была не ненависть, нет — Абвениев ради, это был не первый государственный переворот в истории, — всё было проще. Ревность, кристально чистая и звеняще пошлая. Сколько бы лет не прошло, но были вопросы, от которых Рокэ не мог избавиться, которые задавал в пустоту уже века.              Он вскочил, едва не опрокинув стул, и вцепился в край стола, силясь удержать себя на месте. До боли сжимая дерево, Рокэ видел перед собой лишь выражение лица Дикона на суде. По телу пробежала предательская дрожь, выдавая его с головой. Это была струна, к которой лучше было никогда не прикасаться. Это болело тысячелетиями.              Ему потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки. Биение часов отдавалось в висках, и Рокэ цеплялся за этот ритм, как за спасительную соломинку. Так было проще успокоить свой разум, направить его в нужном направлении.              Он тяжело опустился обратно в кресло и закрыл лицо руками. Привычное движение не помогло. Рокэ чувствовал себя так, будто дыра, поглотившая Надор, расползалась в его груди.              Дикон всегда выбирал анакса. В начале и в конце. Он пришёл к Рокэ слишком наивный, но уже стоящий на стороне своей семьи, а покинул, прекрасно зная, что обратной дороги не было. Ричард отдал свою верность лже-Ракану, пока его монсеньор в Фельпе строил планы днём и заливал свою скорбь вином ночью. Это отравляло.              Рокэ не знал, что делать с этими мыслями теперь. Он как-то очень удобно забыл, что если существовала возможность вновь повстречать Ричарда, значит и Альдо мог вернуться.              В таком положение его и нашёл Ричард. Рокэ настолько погрузился в свои переживания, что совсем не заметил его прихода.              — Рокэ, — сонно позвал Дикон, пытаясь прикоснуться.              Рокэ против воли вздрогнул от неожиданности, и это не укрылось от чужого внимания. Дикон нахмурился.              — Мы тебя сегодня совсем замучили? — неуверенно пробормотал он, обнимая его за шею.              Рост Дикона был почти два метра, пока в самом Рокэ было примерно на полфута меньше. Сгибаясь так низко, Дикон становился похожим на креветку, у него быстро затекала спина, но он с истинно шотландской упёртостью продолжал обнимать его. Вот же… вепрь любимый.              — Ты думаешь каталонца можно напугать большой семьёй, Рикардо? — фыркнул Рокэ, откидываясь назад и поглаживая обнимающие его руки.              Было приятно быть объектом этого волнения и заботы. Рокэ не был готов потерять это ощущение, а уж тем более делиться им.              — Вдруг. Шотландия и не такие крепости брала! — уверенно ответил Ричарда.              Многое в личности Дика было связано с его идентичностью. Рокэ понимал это, как никто другой, сам веками служил Испании или на её земле. Он с интересом открывал это в своём возлюбленном. В прошлом любое упоминание Надора скорее привело бы к скандалу, чем разговору.              Было также что-то ироничное в том, что теперь Ричард мог не любить своего монарха, откровенно демонстрируя это и придерживаясь весьма радикальной позиции выхода Шотландии из состава Соединенного Королевства. Некоторые вещи как будто не менялись.              — О, мне ли не знать, — закатил глаза Рокэ; в таких объятиях действительно можно было почувствовать себя, как ловушке (если, конечно, вы не стремились в неё попасть веками). — Великий покоритель, лучше расскажи военнопленному, кто это с тобой на фото.              Дикон неохотно оторвался от него и, явно щурясь, попытался рассмотреть снимок, на который указывал Рокэ.              — О, — многозначительно протянул Ричард и замялся.              Предательский холодок пробежал у Рокэ вдоль спины и осел в животе. Что это было ещё за «о»?              — Слева, это Наль Локар. Локары — родня отца. Их сегодня не было, потому что они живут в Уике. Утром объявили штормовое предупреждение и… Неважно. Мы дружили в детстве и часто виделись, а потом он поступил в Эдинбург и мы много общались, а потом… — начал перечислять Дикон, но запнулся. — В общем, когда между нами встало расстояние, общение само сошло на нет.              — А второй? — Наль интересовал Рокэ в самую последнюю очередь.              — Ну, — Ричард снова замялся и даже выпрямился.              Это желание отстраниться снова дёрнуло ту струну в груди Рокэ. В горле запершило, и только выдержка, привитая за сотни лет военной и дворянской жизнями, остановила его от поспешных действий. Напряжение разлилось по комнате, или Рокэ так показалось, исходя из того, как он сам замер, пытаясь вновь справиться с этим… приступом?              — Это Альдо Раканос. Не удивляйся такой фамилии, он один из прямых потомков греческой монархии. Там всё немного запутано. Его дед в Нью-Йорке познакомился с ольстерской шотландкой Марсэйли де Соулс. Де Соулсы кстати ещё более древний род, чем Раканосы, когда-то они были Хранителями Шотландии и даже претендовали на трон вместе с нами. Но это лирика… Они остались жить там и получили гражданство США. К сожалению, родители Альдо погибли в теракте одиннадцатого сентября и дед тоже не прожил долго, — зачастил Дикон, явно избегая главного вопроса, который, очевидно, интересовал Рокэ. — Поскольку у нас весьма обширная общая история, то когда мой отец узнал о непростом положении леди Раканос, он посчитал своим долгом помочь ей. Совместными усилиями им помогли вернуть и получить Британское подданство и привести в порядок родовое гнездо де Соулсов в Лиддесдейли. Между нами около часа езды, так что нас можно назвать друзьями детства.              Рокэ даже не удивился тому, как повернулась судьба. Он уже привык, что перед тем, как отвесить пинок, она в прелюдии ласково сжимала его горло. Конечно же, анакс вернулся вместе с Ричардом. Разве могло быть иначе? Всё тот же древний род и О’келлы на защите, только теперь абсолютно законно. Конечно же, Альдо Раканос оказался тем самым другом Ричарда, с которым он поддерживал переписку, которому отправлял подарки на праздники…              — Это всё? — уточнил Рокэ, прекрасно зная, что Дикон не договаривал.              — Ну, прости, — Дикон снова зарделся. — Мне немного неловко рассказывать это тебе, но я был влюблён в Альдо, наверное, лет с пятнадцати. Я долго отнекивался от этого, а потом нам исполнилось семнадцать, мы сбежали на какую-то тусовку… Алкоголь, все дела. Я признался родителям, леди Раканос всегда была свободных взглядов, и мы начали встречаться. Даже поступать планировали вместе.              — Что изменилось? — спросил Рокэ, он надеялся, что его голос звучал ровно и спокойно, ничем не выдавая внутренней бури.              От чего-то было неприятно даже смотреть на такого смущённого Ричарда. Рокэ чувствовал себя так, будто у него снова отбирали что-то важное. Если они расстались, то почему все ещё поддерживали связь?              — Там плохая история, — Ричард покачал головой и весь сразу погрустнел. — Он связался с плохой компанией, сел пьяный за руль, не справился с управлением. — Ричарда аж передёрнуло всего при упоминании этого инцидента, а у Рокэ сложился паззл.              — Ты был с ним в машине?              Дикон стыдливо отвёл глаза.              — Я тоже не был пай-мальчиком. После этого у меня с автомобилями… сложно. Не доверяю чужим людям за рулём.              — Мы часто ездим с моим водителем, — заметил Рокэ.              — С тобой — не страшно, я тебе верю, — бесхитростно ответил Дикон.              Рокэ точно омыло тёплой, ласковой волной. Злость ушла, оставив после себя лишь неприятный осадок из неуверенности. Дикон ему доверял, и Рокэ хотелось быть достойным этого чистого чувства. Было достаточно просто спросить.              — После этого вы расстались?              — Да, это было сложное расставание, я оправдывал его, оправдывал себя, винил его, винил себя и так по бесконечному кругу, но родители были рядом и я справился с этим.              Как удивительно всё-таки любящая и крепкая семья влияла на людей. Трудности закаляли характер, говорил отец когда-то. То, что нас не убивало, делало нас злее, отвечал Рокэ. Сейчас казалось глупостью предполагать, что от чрезмерной нагрузки сталь крепла, а не шла мелкими трещинами. Глядя на Ричарда, Рокэ чувствовал запоздалое раскаяние. Как и отец, он умел ломать даже самый крепкий металл, а не придавать ему форму.              — А вот у Альдо в крови нашли не только алкоголь. Формально, никто не пострадал и дело замяли. — Ричард нахмурился, он протянул руку, чтобы взять рамку и рассмотреть фото поближе. — Леди Раканос нашла для него клинику, ему помогли и с тех пор он чист. После его выхода мы снова встретились, чтобы обсудить всё. Ну, знаешь, как взрослые люди. Мы согласились, что нам не стоило переходить черту дружбы. Рядом друг с другом мы теряли разумность. Былого общения было уже не вернуть, но мы знали друг друга с детства, понимаешь? Пришлось выстраивать всё заново. Потом забавно вышло, но он поступил в Эдинбург, когда я перевёлся в Лондон. Как будто…              Дикон неопределённо взмахнул рукой, и Рокэ закончил:              — У судьбы были на тебя другие планы?              Он не мог сдержать улыбки. Вселенная тоже считала, что этим двоим стоило держать расстояние. Дикон закатил глаза.              — Ты невыносим, — но в противовес своим словам, он отставил рамку и склонился к Рокэ, опираясь на спинку кресла, — тебе очень повезло, что я люблю синеглазых засранцев.              — Очень повезло, — согласился Рокэ, глядя только на губы Ричарда.              — Ты ведь совершенно меня не слушаешь, не так ли? — прошептал Ричард, оказываясь совсем близко, Рокэ мог различить чужое дыхание.              — Почему же, — Рокэ чуть подался вперёд, оставляя смазанный поцелуй на подбородке. Ричард выдохнул. — Я отчётливо слышал, как ты признавался мне в любви.              — Ты просто невынос… — Рокэ не дал ему закончить, наконец-то целуя своё шотландское чудо.              Оказалось, что против «Да как вы смеете» всегда существовало эффективное средство. Рокэ только не додумался его использовать раньше. Его потеря безусловно, потому что под всей этой северной холодностью скрывалось столько страсти и пыла, что жаль было упускать и ещё меньше хотелось об этом кому-то рассказывать. Не даром марикьяре не могли пройти мимо северных кос. Они явно знали, что таил в себе суровый край.              В этот раз вёл Ричард, он не торопился и смаковал Рокэ, как дорогое вино, которое никогда не умел пить. Дикон был у себя дома, и вёл себя, как полагалось хозяину. Рокэ запустил руки в русые космы, сжимая пряди на затылке и вслушиваясь в тихий, едва слышный стон. Лучшая музыка на свете.              Дикон всегда заводился с пол-оборота, вот и сейчас ему потребовалась всего небольшая стимуляция, чтобы начать плавиться. Поцелуи обрели жадность, с которой брали чужие земли, а не возлюбленных на руки. Два метра О’келловской конституции были не шуткой. Может в самом начале их отношений, Рокэ ещё мог проделывать то же самое, но теперь шотландская кровь брала своё. Ричард отъелся на готовке Кончиты и набрал массу, соответствующую росту. Рокэ был в абсолютном восторге от этого. Большие ладони сжали бёдра и сразу нагло полезли выше.              — Спальня, — выдохнул Рокэ.              Он с трудом оторвался от любимых губ, удерживая себя одной силой воли и обхватив лицо Дикона ладонями. Как бы ему не хотелось начать с осквернения кабинета, но смазка и презервативы остались в дорожной сумке.              Дикон ответил что-то нечленораздельное и провёл носом вдоль бьющейся жилки. Сладкая дрожь спустилась вдоль спины и устремилась к паху. Рокэ знал, что должно было последовать дальше, поэтому предусмотрительно зажал рот рукой, когда горячие поцелуи обрушились на его шею.              — Рикардо, — напомнил Рокэ, потому что один из них обязан был сохранять рассудок.              Дикон оторвался от его шеи со вздохом великомученика, будто его лишили любимого угощения. Мальчишка! Только дай разойтись в волю.              — Слышу, — заворчал Дикон.              Ему сейчас казалось практически нереальным пройти всего несколько метров, что разделяли их и маячащую в дверном проёме кровать.              — Кстати, — Ричард поудобнее перехватил свою драгоценную ношу, — комнаты звукоизолированы.              — С этого и стоило начинать, — воодушевлённо ответил Рокэ.              

***

             Лёжа в постели, Рокэ не мог налюбоваться своим Рикардо. Нега все ещё плескалась в венах, Дикон лежал на животе, уткнувшись носом в подушку и практически дремал. Не хотелось делать ничего. Рокэ позволил себе только небольшую мелочь: невесомо, едва касаясь пальцами поглаживать крепкую спину. Он обводил контур мышц, точно вычерчивал линии в мраморе, соединял родинки вместе и думал, что это всегда должно было принадлежать только ему. Не Марианне; не — упаси Абвении и Создатель! — Катари; не какой угодно другой, достаточно сумасшедшей, чтобы уехать в Надор, женщине. Нет. Раздражало, что в этой жизни белоштанное Величество успело опередить его, но чёрт с ним, теперь всё было в руках Рокэ.              Он оставил нежный поцелуй у лопатки, вслушиваясь в фырканье Ричарда.              — Хватит пялиться — иди спать, — пробурчал он в подушку.              — Я любуюсь, — возразил Рокэ.              — Чего ты там не видел?              — Я и закат множество раз видел, и каждый раз он всё также прекрасен, — чистая правда.              Рокэ не мог до сих пор надышаться своим счастьем и, наверное, никогда не сможет, пока память оставалась при нём.              — Ты невыносим, — снова покраснел Ричард.              — Повторяешься, любимый, — покачал головой Рокэ, оставляя ещё один ласковый поцелуй, но на другой лопатке.              Не мог же он выбирать себе любимчиков.              — Ты не заслуживаешь большего, — о, эта гордость, к ней ещё обычно прилагался вздёрнутый подбородок и нахмуренные брови.              — Ты говорил то же самое, когда я позвал тебя в первый раз на свидание, — не согласился Рокэ, — и судя по результатам, я уже получил намного больше.              Дикон застонал в подушку и перевернулся. Он попытался использовать свой укоряющий взгляд (Рокэ делал вид, что это работало), но свет от лампы оказался слишком ярким, и Дикон стал больше похож на совёнка, жмурящегося и перебирающего озябшими лапками. Пришлось накинуть одеяло повыше, скрывая столь прекрасную картину.              — Ты, — Дикон ткнул в него пальцем, — невыносимый шантажист. Угрожал не принять моих извинений, если я не схожу с тобой на свидание.              Рокэ только довольно ухмыльнулся, перехватывая руку Ричарда и всё также невесомо целуя пальцы. Это всегда обезоруживало Дикона. Этот раз не стал исключением, и Рокэ услышал длинный, немного нервный вздох.              — Оно того стоило, разве нет? — мягко уточнил Рокэ.              Стоило признать, что тогда ему немного, самую малость, сорвало голову ко всем чертям собачьим и кошкам Леворукого вместе взятым. Самую малость. Хуан его тогда привёл в чувство, и как лучший помощник из всех возможных, проигнорировал прямые указания Рокэ, который запланировал нечто слишком грандиозное для первого свидания, и организовал всё сам.              — Думаешь, я не знаю, что наше первое свидание спланировал Хуан? — Рокэ и забыл, что Ричард тоже умел так хитро и нагло ухмыляться. — Хочешь открою тебе секрет, Рокэ?              Ласковые пальцы нежно огладили скулу, мазнули мочку уха и добрались до слабого места Рокэ. В конце концов, как у пособника Леворукого, у него должно было быть нечто общее с его любимицами? Стоило нежно провести за ухом, как сладкая дрожь пробегала вдоль позвоночника, лишая его всякой воли. Это был подлый и такой сладкий приём. Когда только Ричард успел?..              — Я учился у лучших, — ответил Ричард, и Рокэ понял, что последнюю мысль озвучил вслух.              Как ловко.              — Моё восхищение, юноша, — хрипло пробормотал Рокэ.              Это всколыхнуло старые воспоминания, подняло, как песок со дна. Что-то остро кольнуло в груди, но он не успел на этом сосредоточиться. Слишком ласковы и уверены были прикосновения.              — Хуан отправил мне букет от тебя, — вернулся к их разговору Ричард.              Рокэ поспешил вставить слово:              — И это был единственный раз, когда цветы для тебя выбирал он.              — Я знаю, ты слишком хорош, — фыркнул Ричард. — Всегда знаешь, чего я хочу сегодня.              Рокэ не хватало только распушить хвост для полноты картины.              — Так вот, к нему прилагалась записка. От Хуана. Где он написал, что его босс влюбился с первого взгляда, как мальчишка, и теперь изводит своих и даже чужих подчинённых, что ему очень жаль, если ты был груб при первой встрече и что это не похоже на твоё обычное поведение, что он просит дать его боссу шанс, а в случае нежелательного поведения обратиться по указанному номеру.              Рокэ даже не пытался скрыть удивления. Интересно, чей контакт там был указан?              — Даже не соврал почти нигде, — смог только резюмировать он.              — Кроме того, что быть невыносимым засранцем — это твоё обычное поведение, — закатил глаза Ричард.              Рокэ прочистил горло. Ему стоило поговорить с Хуаном по возвращению и выписать премию, или лучше сразу выдать отпуск?              — Но ты так и не ответил на вопрос.              Взгляд Ричарда смягчился, и он поддался вперёд, почти касаясь губ Рокэ своими.              — Конечно, стоило, Росио, — Дикон ласково протянул его домашнее имя, от чего что-то внутри Рокэ предательски сжалось.              В следующую секунде он уже целовал своего Рикардо, мягко прихватывая чуть обветренные губы.              Это как будто был ответ на вопрос, который Рокэ часто задавал самому себе. «Оно того стоило?» — звучало в голове каждый раз, когда очередная волна воспоминаний грозилась поглотить его. «Оно стоило всего», — Рокэ хотелось ткнуть судьбу в это носом.              

***

             Утро встретило Рокэ одиночеством. Ричард, вопреки всем законам совиного племени, встал раньше и сбежал. После того как Рокэ привёл себя в порядок, его встретила управляющая, которая сообщила, что господа О’келлы уехали с утра пораньше по срочным делам. Они приносили извинения и обещали вернуться к обеду, а молодой господин уже позавтракал и отдыхал в галерее, ожидая мистера Алву. Забавно, как быстро Дикон стал господином, а Рокэ переквалифицировался в простого мистера. В этом было что-то особенно ироничное.              Галереей называлась крытая пристройка к дому, сделанная должно быть уже после рождения Ричарда. Это был даже скорее небольшой флигель, который выходил на внутренние владения О’келлов.              Заснеженные просторы теснил еловый лес. Вдалеке виднелись кристально белые холмы и покрытые ледяной шапкой горы. Извивалась река, огибая конюшни и хозяйственные постройки. Арочный мостик чистили люди. Зима буквально скрипела морозом и снегом в противовес слякотному Лондону.              Главная причина, по которой галерея должна была быть построена в этом веке, заключалась в том, что окна были панорамными. Более того, в отличие от всего остального дома, где за ночь морозные узоры украсили своими завитушками каждое оконце, эти явно были с подогревом, дабы вид на заснеженную долину всегда оставался чистым.              Ричард сидел за круглым столиком возле одного из окон в мягком кресле с высокой спинкой и массивными подлокотниками. Он задумчиво крутил в руках карандаш, что-то быстро перечёркивая в блокноте, который обычно использовал для стихов.              — Доброе утро, — Ричард поднял взгляд и получил свой незаслуженный утренний поцелуй.              — Так подло было бросить меня одного в этой кровати, — Рокэ ещё раз быстро коснулся любимых губ, и его голос опустился до соблазнительного шёпота: — Особенно, после того, что мы вытворяли там ночью.              — Рокэ!              Это было куда лучше всяких «Да как вы смеете». Всю жизнь бы слушал.              — Садись завтракать, — Ричард мягко оттолкнул его и схватился за свой блокнот, пока горничная выставляла на столик завтрак.              Аромат кофе и пряничная посыпка добавляли зимнего уюта всей комнате. Даже традиционный шотландский завтрак был сдобрен польворон.              — Я же знаю, что ты любишь пить кофе с ними, — пожал плечами Ричард на невысказанный вопрос. — Так что я не собирался тебя мучить шотландской любовью к овсу вечно.              Рокэ благодарно коснулся плеча Дика и сел в соседнее кресло.              — Не прочтёшь, что навеяло тебе возвращение в отчий дом? — поинтересовался Рокэ после первого глотка кофе.              Ветер за окном гнал позёмку, которая разбивалась о добротные каменные стены конюшен и взлетала вверх, морозными росчерками. Рокэ наблюдал за этим с примесью ностальгии, вспоминая проклятые Альпы, и восхищения. Было понятно, почему Дикон пришёл сюда искать вдохновения. Вся красота Шотландии оказалась прямо на ладони. Просто бери и рисуй туристическую открытку.              — Нет, — твёрдо ответил Ричард.              Обычно Рокэ не стал бы лезть глубже, но ответ показался ему слишком поспешным, а Дикон скорее смущённым, чем недовольным. Однако стоило зайти с другой стороны.              — У вас большое хозяйство? — спросил Рокэ.              — Да, держим около двадцати лошадей для охоты и спорта, — не отрываясь от блокнота, ответил Ричард. — Ты бы видел, как мама виртуозно стреляет верхом.              — Я уже понял, что не того О’келла боялся.              Ричард тихо рассмеялся себе под нос.              — Ты просто ещё плохо знаком с моим отцом. Про таких, как он, обычно говорят: «Долго запрягает — быстро едет».              Рокэ возразил бы, что прекрасно знал, что по масштабности Эгмонт Окделл мог переплюнуть даже свою жену, но оставил это при себе. Не лучшие воспоминания для тихого шотландского утра.              — И всё же, дорогой, — Рокэ пошёл на небольшую хитрость, — расскажи, на что тебя так вдохновили виды Шотландии, что ты не можешь оторваться от блокнота.              Ричард покраснел и поспешил отвести взгляд, но Рокэ уже поймал его на горячем, буквально.              — Рикардо.              Обычно работало.              Ричард прикрыл лицо руками и тихо застонал.              — Ты невыносим, — Рокэ согласно кивнул, — просто ужасно невыносим.              Рокэ снова кивнул, с интересом ожидая к чему вся эта речь.              Ричард тяжело вздохнул, точно готовился нырнуть в воду, и начал читать:              

«Я узник Голубоглазой музы, Которая Взглядом взяла И связала Мои извилины в Узел».

             Рокэ подавился кофе.              — Знаю, — Ричард заботливо похлопал его по спине. — Я пришёл, чтобы понаблюдать за снегопадом, хотел написать что-то домашнее или праздничное, но на ум лезет только всякая глупость.              Рокэ выпил воды и только после решился что-то сказать. Однако несмотря на всё своё хвалёное красноречие, слова упорно не находились. Это было так… Нет, он даже не знал как. Конечно, стих прихрамывал на обе ноги и в целом выглядел больше, как баловство, но… В груди сразу стало так тепло от мысли, что всем, о чём Дикон мог думать в отчем доме, был Рокэ. Кому бы это не польстило?              — Ну чего ты так смотришь? — спросил Ричард чуть устало, но не готовясь к обороне.              Он знал — его не ранили бы резким словом.              — Нравится, — честно ответил Рокэ.              Ричард покачал головой, и этого показалось мало. Рокэ, конечно, не был поэтом, да и давно ничего вслух не читал, но и строчки Шекспира были бы неуместны на этом тихом завтраке. На ум лезло такое же хромающие, а потому идеальное:              

«В тебе столько обаяния. Это вовсе Не лесть. Знаешь, ты как Испания — В тебе Солнце есть».

             Ричард наконец-то рассмеялся. Блокнот позабылся, остался лежать на коленях, Рокэ отставил кофе, не желая отвлекаться, не желая упускать это спокойное, довольное счастье.              — Ты просто ужасен, — прошептал Ричард.              Когда он так улыбался, Рокэ был готов согласиться с чем угодно.              — Не вздумай меняться.              За окном портилась погода, предвещая настоящую снежную бурю. Эдинбург оказался на удивление капризен в этом году, а Рокэ думал, что дорога домой, к Ричарду, оказалась очень долгой, но того точно стоила.              

VENI

VIDI

VICI

AMAVI

                    Примечания после части:       Пришел. Увидел. Победил (зачеркнуто). Полюбил.              *«Caritas vero nihil odit, nihil repudit, nullum spernit, nulli non compati, nulli non congaudet.» — «Истинная любовь [Caritas] ничто не ненавидит, ничто не отвергает, ничем не пренебрегает, сострадает каждому, сорадуется с каждым.» Его автор — Петр Дамиани (1007–1072 гг.), итальянский богослов и кардинал, один из великих умов XI века.              Собираюсь ли я объяснять когда-нибудь, как работает вся вуду-магия с перерождениями, забудет ли Рокэ, как некоторые другие персонажи, и где всё это время тусил Ричард, как он расплачивался? i dont know i dont know💅 это вообще драббл. Да, на 17к слов, но я не виновата. Вините мой гиперфикс на Этерне и то, что из-за него я умудрилась даже грипп у себя проморгать. Я сдохла, но вымучила эти 17к слов.              Да, теперь Дикон запоминает дословно не земельные описания, а коды эмодзи. Какое время, такое и землеописание, и что вы мне сделаете, я ёбнулась ещё 15к слов назад.              Я знаю, что здесь как будто не хватает разговора с Савиньяками и, может, даже с Эгмонтом, но на самом деле — это больше для дополнительных историй, потому что здесь все выводы уже сделаны. Рокэ делает свой непростой выбор; не отказывается от него, когда становится сложно; сталкивается с последствиями; признает, что примет любой результат разговора с Савиньяками… Его путь действительно окончен и чем кончится разговор с друзьями — это уже неважно. Пис вам люди.        Я обсуждаю свои фф с ии: ищу исторические несоответствия, стилистические ошибки, повторы и тд. Это не всегда хорошо получается, но я бы хотела поделиться с вами самыми яркими заметками ии, которые запали мне прямо в душу.              «В контексте персонажа Ричарда автор использует намёки, чтобы показать, что суть личности остаётся, но обстоятельства и опыт меняют форму.»       «Тогда: Наивный, идеалистичный юноша, раздавленный долгом, политикой и чужими манипуляциями. Его верность была обращена не на того человека (анаксу), что привело к трагедии.       Сейчас: Он всё ещё способен на глубокую верность (родителям, Рокэ), но его наивность прошла через горнило личного опыта. Он научился выстраивать личные границы (расставание с Альдо, переезд в Лондон). Он по-прежнему поэт и романтик, но его романтизм стал осознаннее».                     «В персонаже Рокэ раскрывается эффект «сломанной пластинки»: Его сознание постоянно возвращается к ключевым точкам провала: предательству короля Санчо, отравлению, потере Ричарда. Это не просто вина, а невротическое навязчивое состояние, из которого он не мог вырваться веками».              «Саморазрушительные паттерны Рокэ: его «юношеская горячность» и импульсивность (оттолкнуть, чтобы не потерять; спровоцировать предательство, чтобы подтвердить свою правоту о жестокости мира) — это классическое поведение травмированной личности, которая сама создаёт ситуации, подтверждающие её худшие ожидания».       «Неумение любить Рокэ: Вы точно попали в нерв, когда связали это с цитатой из «Маленького принца». Рокэ не не умел любить — он умел любить ядовито, как наносить удар кинжалом: через подарки-обязательства, через ревность, через желание контролировать. Его любовь была формой владения».              «Трансформация сознания Рокэ: от «Надора» к «Лондону». Исчезновение эпитета «надорский» из его мыслей к концу текста — немой маркер исцеления. Он больше не меряет мир по лекалам погибшей родины».              «Рокэ — это не герой, который победил зло. Он герой, который превозмог себя. Его история — не о завоевании трона или мира, а о завоевании права на обыкновенное человеческое счастье».              «Его финальное «Amavi» («Полюбил») весомее любого «Vici» («Победил»), потому что это победа над собственной разрушительной природой».              «Рокэ — пленник своих воспоминаний. Они настигают его не как уроки, а как травматичные вспышки, стирающие настоящее. Память здесь — не хранилище опыта, а орудие самоистязания, подпитывающее чувство вины и обречённости («чёрная нить судьбы всё вилась»)».              «Автор раскрывает идею: судьба не предопределена. Кажущаяся цикличность («та же пьеса в других декорациях») — результат неизменных психологических паттернов героя, а не внешнего рока».       «Развитие этой идеи в тексте: Рокэ долго винил судьбу («надорскую упёртость»), являвшую ему одни и те же ситуации. Его прозрение в том, что «каждый раз это был его выбор». Ловушкой были не обстоятельства, а его гордыня, страх уязвимости».               «Прошлое Рокэ: Его «любовь» была ядовитой — это были манипуляции, ревность, желание подчинить («отвечал на наивность жестокостью»). Он любил как собственник, поэтому терял».       «Трансформация: Любовь к Ричарду становится для него практикой: он учится заботиться без подавления, ценить быт, уступать, признавать свои ошибки. Это акт смирения перед свободой другого».              «Осознание конечности (смерти, расставания, хрупкости момента) — не трагедия, а источник глубины и смысла».       «Развитие в тексте: Только столкнувшись с хрупкостью своего счастья (конфликт с Арно, конечность человеческой жизни Ричарда), Рокэ начинает по-настоящему ценить настоящее. Он перестаёт жить в ожидании следующего круга и начинает вкушать каждый миг («Он пил жизнь, как Чёрную кровь когда-то»). Финал («Amavi» — «Полюбил») — это победа качественного, глубокого переживания над количественной бесконечностью страдания».              «Рокэ проходит путь от внешней локализации вины (Боги, судьба, проклятие, Савиньяки, Ричард) к её полному принятию на себя. Он понимает, что предавал не потому, что его вынудили, а потому, что выбрал самый болезненный и разрушительный путь в моменте ярости или обиды. Это и есть его главное искупление — не страдание, а трезвое признание своей агентности».              «Смысл существования — не в победе над миром или в бегстве от страдания, а в мужестве жить в хрупком настоящем, принимать ответственность за свой выбор и любить без условий и обладания».              «Идеи принятия того, что не можешь изменить, и следования долгу являются антитезой пути Рокэ. Он столетиями боролся с судьбой, кипятился и пытался всё контролировать. Его нынешний покой — результат отказа от этой борьбы, что созвучно стоической атараксии, но достигнуто через любовь, а не через подавление страстей».              «Исторические параллели подчёркивают, что сценарии повторяются, пока не изменится сам человек».              «Предательство Рокэ/Эль Сида — не импульс, а холодный, циничный, почти экспериментальный выбор («захотелось взглянуть… мрачная мысль скользнула»). Он позволяет убийству случиться.       Здесь впервые вина становится активной, а не пассивной. Он не просто страдалец судьбы (как в жизни Ганнибала) — он автор своего падения. Это ключевой момент для его характера: он проверяет судьбу, играет в циничного божество и проигрывает».              «Сцена в Санта-Гадеа де Бургос: это кульминация аллюзии. Легенда гласит, что Сид заставил короля Альфонсо поклясться, что тот не виновен в смерти брата.       Ваша трактовка: Вы переворачиваете смысл. В этой сцене виновным чувствует себя не король, а Рокэ. Вопрос Эмиля («Почему, Рокэ? Почему ты не остановил его?.. Меня?..») — это суд над ним. Взгляд Ричарда, стоящего у алтарной преграды, отделяет его от прощения. Эта сцена становится концентрированным образом всей его вины — перед другом, перед братьями, перед тем, кого любил».              «Аллюзия на Ганнибала показывает Рокэ как жертву судьбы. Аллюзия на Сида показывает его как виновника своей трагедии. Именно в этой жизни он из страдающего наблюдателя превращается в активного разрушителя, и именно этот грех становится центральной раной, требующей исцеления через все последующие века».              «Впервые за многие жизни с Рокэ говорит не жертва его поступков и не собственное мучительное прошлое, а трезвый, сторонний наблюдатель, который видит корень проблемы — его неспособность принять любовь и простить себя. Это семя, которое прорастёт позже».              «Если Ганнибал — это аллюзия на обречённость, а Сид — на вину, то Элькано — это аллюзия на передышку, рефлексию и первый проблеск иного пути. Это момент, когда вечный бег по кругу начинает превращаться в осознанное путешествие, цель которого — не побег, а возвращение домой другим человеком. Это подготовительный этап, без которого был бы невозможен финальный выбор Рокэ в современности — выбор покоя и любви».              Более развернутая историческая справка для тех, кто не читал её в тексте или занимался гугл-фу:              1) Ганнибал Барка (247-183 гг. до н.э.) — карфагенский военачальник. Считается одним из величайших полководцев и государственных деятелей древности. Был заклятым врагом Римской республики и последним значимым лидером Карфагена перед его падением в серии Пунических войн. В возрасте девяти лет дал клятву быть врагом Рима. Став главнокомандующим карфагенскими войсками в Испании, развязал вторую Пуническую войну, напав на Сагунт.       Переход Ганнибала через Альпы — одно из важнейших событий Второй Пунической войны, считается одним из самых примечательных достижений в военном деле времён античности.              2) Родриго Диас де Вивар «Сид Кампеадо́р» (рож. между 1041 и 1057–1099 гг.) — кастильский дворянин, военный и политический деятель, национальный герой Испании.       Когда Родриго Диас был молод, умер его отец. Родриго попал ко двору инфанта Санчо (Лионеля), сына короля Кастилии и Леона Фердинанда I, и был им воспитан. При дворе инфанта Родриго вырос и обучился военному искусству, литературе, письму, он присутствовал на заседаниях Королевской курии. Инфант Санчо (Лионель) посвятил Родриго Диаса в рыцари.       В 1065 году Фердинанд I Великий умер, разделив страну между детьми. Три сына стали королями: Санчо II (Лионель) — в Кастилии, Альфонс VI (Эмиль) в Леоне, Гарсия (Арно) в Галисии.       После смерти в 1065 году Фердинанда Великого Санчо II Кастильский первоначально жил с братьями в мире. Но в 1068 году Санчо II начал войну против Альфонсо VI Леонского. Родриго Диас Кампеадор помог королю Санчо победить его брата Альфонсо в нескольких сражениях. Во второй битве Альфонс попал в плен к брату. В этих битвах Родриго был знаменосцем.       В 1071 году Санчо II подчинил и Галисию. Гарсия бежал в Севилью. Альфонс также умудрился бежать из плена и обосноваться в Толедо. 12 января 1072 года Санчо был коронован императором. Но вокруг Саморы стала собираться недовольная Санчо леонская знать. Армия Санчо II осадила Самору. Родриго Диас активно проявил себя. По словам «Истории Родриго» он «в одиночку сражался с пятнадцатью противниками: семеро из них были в кольчугах; одного он убил, двух ранил и сбросил с коней, остальных заставил бежать своей отчаянной смелостью». Но 7 октября 1072 года во время осады Санчо II был убит лазутчиком. Родриго Диас сопроводил тело Санчо в монастырь Онья в Бургосе.       Дальнейшие отношения короля Альфонсо и Родриго были весьма сложны и напряжены, включали в себя службу, изгнание и практически прямое неподчинение. А в 1094 году Родриго захватил Валенсию, став фактически её королём.              3) Хуа́н Себастья́н дель Ка́но (Элька́но — при рождении; ок. 1486, Гетариа, провинция Гипускоа, Королевство Кастилия и Леон, ныне Испания — 4 августа 1526, Тихий океан) — испанский мореплаватель, один из 18 человек (участников экспедиции Фернана Магеллана, вернувшихся в Испанию на единственном уцелевшем из четырёх судов, «Виктории»), первыми обогнувших земной шар.       В молодости был наёмником и воевал в Италии. Заработав денег, обосновался в Севилье, стал капитаном торгового судна. В 1510 году Элькано участвовал в осаде Триполи. Так как испанское казначейство отказалось выплатить деньги для расчёта с экипажем, Элькано пришлось взять в долг у савойских купцов. Позже кредиторы стали требовать уплаты долга, и Элькано был вынужден продать свой корабль, что в то время считалось преступлением. Скрываясь от суда, Элькано бежал в Севилью, где ему помогли устроиться на флотилию Фернана Магеллана.       Обратный путь Элькано был рискованным, так как во избежание встреч с португальцами он вёл «Викторию» через южные воды Индийского океана и вокруг Африки, не приближаясь к берегу. Хотя часть экипажа стала требовать от капитана взять курс на принадлежащий португальской короне Мозамбик и сдаться в руки португальцев, большинство моряков и сам капитан Элькано решили любой ценой попытаться доплыть до Испании. «Виктория» с трудом обогнула мыс Доброй Надежды и затем два месяца без остановок шла на северо-запад.       За данную экспедицию император Карл V присвоил Элькано личный герб, на котором в числе прочего был изображён земной шар с девизом Primus circumdedisti me (лат. Ты первый обогнул меня), и назначил ежегодную пенсию. После этого Элькано стал дель Кано.              4) Анто́нио Франче́ско Пигафе́тта (итал. Antonio Pigafetta) — итальянский мореплаватель, участник первого в истории кругосветного плавания — экспедиции Магеллана-Элькано (1519—1522).       Дневники Пигафетты стали основным источником сведений об экспедиции Магеллана, а также первым доступным в Европе документом о себуанском языке Филиппинских островов.       Антонио Пигафетта родился между 1480 и 1491 годом в республике Венеция, в городе Виченца, был родом из богатой семьи. Сам Антонио Пигафетта утверждал, что в молодости он занимался изучением астрономии, географии и картографии, и преуспевал в этом начинании. В 1518 году сопровождал нунция папы Льва X, Франческо Кьерикати, по пути в Испанию.       В начале своей карьеры служил на кораблях госпитальеров.       Находясь в Севилье, Пигафетта узнал о планируемой экспедиции под руководством Магеллана, целью которой было открытие краткого пути к Индии, и принял решение наняться в качестве внештатного члена команды. В документах он значился как пассажир и был записан как «Антонио Ломбардо». В начале плавания у него были трудные отношения с Магелланом, но позже Пигафетта смог завоевать его доверие, служил картографом и лингвистом.