Хрустальные|Crystals

Август 1999 года Обнаженные ступни Гермионы глухо стучали по ледяному бетону. Ссадины и порезы на побелевшей коже жгли так, словно по ним провели раскаленным лезвием. И все же ее спина оставалась прямой. Слабость? Не сегодня. Перед Пожирателями — никогда. Чужие пальцы впивались в ее локти так, что руки немели. Ей казалось, еще мгновение, и кости не выдержат. Боль растекалась по мышцам, но Гермиона не шелохнулась. Каждый ее шаг был вызовом. Каждый вдох — сдержанным воплем, спрятанным глубоко внутри и закаленным в решимость. И в этом упрямом молчании было больше силы, чем в любых словах. — Живее, грязнокровка, — рявкнул один из Пожирателей, толкнув ее в спину. Она пошатнулась, на миг потеряв равновесие, но сумела удержаться. Сердце билось где-то под самым горлом, сбивая дыхание. Колени дрожали, норовя подогнуться, однако она заставила себя выпрямиться и осталась стоять. Пасть на колени перед этими тварями? Нет. Лучше погибнуть, оставаясь на ногах. Орден уничтожен. Гарри мертв. Магический мир рассыпался, как стекло, и превратился в хаос. И все же где-то в самой глубине ее существа сохранялась сила — едва заметная, упрямая искра. Не сломаться — это было единственное, что у нее еще не отняли. — Привели новую? — протянул кто-то у ворот. — Да это же сама Гермиона Грейнджер… правда, слегка помята. Это вы с ней так поиграли? — Пришлось применить круциатус, — холодно ответил другой. — Болтлива. Не умеет молчать, когда приказывают. — Как и ее мертвый дружок-полукровка, — хохотнул третий. Упоминание Гарри резануло ее, как острое лезвие. Гермиона вздрогнула — и в то же мгновение кулак врезался ей в живот. Воздух вышибло из легких, перед глазами потемнело, мир поплыл темными пятнами. Она согнулась, сраженная болью, но устояла, не дав себе рухнуть. — Сука играет в смелую, — с удовольствием отметил кто-то. — С такими долго не церемонятся. В Ордене Грязнокровок она и недели не протянет. Орден Грязнокровок. Гермиона уже слышала это название. Новое детище Волан-де-Морта — не просто объединение людей, а выстроенная система, основанная на идеологии. Механизм, методично ломающий волю и превращающий страх в покорность. Они говорили о «чистоте» магии, но на деле занимались лишь подавлением и подчинением. Страшный парадокс — изуродованное отражение мира: тех, кого веками презирали, заставили презирать других. Тьма укоренилась слишком глубоко — и вырвать ее теперь означало разорвать все вокруг. — У Темного Лорда на нее особые планы, — сказал один, и в его голосе прозвучала уверенность палача. — Если поймана лучшая из грязнокровок, другим нет смысла сопротивляться. Слова вязли в густом мраке и теряли смысл. Мысли Гермионы упрямо держались лишь за одно — за особняк впереди, огромный, безмолвный, затаившийся в темноте. Но разглядеть его она не успела — на глаза резко легла повязка. Тьма сомкнулась окончательно. Холодный камень под ногами пронизывал до костей. Рядом шли те, чье появление всегда предвещает смерть. Их шаги глухо отзывались у нее в груди тревогой, а каждый вдох ощущался как движение по самому краю бездны. Казалось, сам мрак испытывает ее — не сломалась ли, не дрогнула ли. — Твой временный дом, грязнокровка, — бросили сзади. Резкий толчок — и Гермиона рухнула. Колени врезались в холодный камень, дыхание застряло в груди. Мир наполнился резкой, невыносимой болью. Дверь за спиной скрипнула, шаги растворились в коридоре, и тишина упала на уши плотной, вязкой пеленой. Сорвав повязку, Гермиона не увидела света — лишь сплошную, живую черноту. Она дышала рядом, сжимала грудь, давила на мысли. Руки наткнулись на цепи — ледяные, как сама смерть. Металл жег кожу, усиливая тревогу. Страх стал осязаемым: полз по спине, сжимал сердце, давил на виски. В голове вспыхнули образы — пустые взгляды друзей, мрачные коридоры, воспоминания, от которых хотелось убежать. И все же глубоко внутри мерцал крошечный огонек. «Я должна выжить. Даже здесь. Даже сейчас». — Я… в камере, — прошептала она. Металлический запах крови подтвердил ее догадку. Время перестало существовать. День, три, неделя — все слилось в один сплошной холод и тишину. Голод сжимал живот, пустота давила на голову, ломала мысли. Сон был недостижим, воздух казался ядовитым. Каждое мгновение тянулось бесконечно. Гермиона знала: здесь невозможно ни уснуть, ни полноценно дышать, а думать о спасении — значит рисковать жизнью. И все же внутри, едва заметная, почти потухшая искра удерживала ее. — Ты не хрустальная, Гермиона… — прошептала она, всматриваясь в густую темноту. — Ты справишься. Гарри и Рон… они бы не хотели, чтобы ты сдалась. Правда? Да, правда. Друзья… — губы дрожали, голос срывался от напряжения. — Друзья спасли тебя не для того, чтобы ты опустила руки. Верно, Гарри? Ты слышишь меня?.. Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с духом, и снова едва слышно прошептала: — Помнишь, как он нас обманул?.. Волан-де-Морт. Он заставил тебя поверить, что Нагини для него важна, что она — крестраж. А на деле… все это оказалось ложью. Гермиона задохнулась. По ее щекам безостановочно текли слезы, оставляя соленые следы на пересохшей коже. — Ты… ты сделал все, чтобы спасти меня, если что-то пойдет не так! — ее голос рвался в пустоту, глох в холодной тьме камеры. — Даже план отступления был продуман… а я, «самая умная ведьма своего поколения», не смогла разгадать обман! Она зажмурилась, ощущая, как сердце бешено колотится в груди, будто хочет вырваться наружу. — Прости меня, Гарри… — прошептала она сквозь всхлипы. — Простите меня, Гарри, Рон, Джинни, Невилл… Я знаю… вы все мертвы. Иначе за этот год вы бы нашли меня. Ведь вы знали, где я прячусь… Гермиона помнила тот последний миг, когда видела друзей, — так ясно, словно это случилось вчера. Перед глазами стоял Гарри, внезапно оживший на руках Хагрида и бросившийся в свою последнюю схватку с Волан-де-Мортом — мгновение, навсегда отпечатавшееся в ее сознании. Она и Рон сражались с Нагини, и когда меч в руках Невилла пронзил скользкую плоть чудовищной змеи, они оба поняли: слишком поздно. Что-то шло не так. Крови было слишком много, но тьмы — той глухой, давящей скверны, что должна была вырваться наружу при разрушении крестража, — не ощущалось. «Как они могли так ошибиться?» — в отчаянии подумала Гермиона. Тогда времени на раздумья не было. Нужно было бежать, предупредить Гарри, спасти его. Но Рон не позволил ей сделать ни шагу. Его решимость была железной: он справится сам, но сначала должен был увести ее в безопасное место. Когда Гермиона активировала порт-ключ, мир взорвался ослепительным зеленым светом. В этом сиянии, среди хаоса, криков и грохота заклинаний, она увидела — черт возьми, увидела — мертвый взгляд Рона. Того самого парня, которого она так и не успела полюбить. Сердце сжалось, дыхание прервалось, время словно застыло. Портал, уносящий ее прочь, был одновременно спасением и проклятием: он разорвал мгновение, которое она не могла отпустить, но не дал задержаться с этим взглядом ни на секунду дольше. Гермиона всегда заботилась о мальчиках. А когда они попытались позаботиться о ней — всё рухнуло. Она погрузилась в воспоминания о светлых днях, стараясь не сойти с ума от горя и отчаяния, удерживая в себе крошечный огонек надежды. Но внезапно в ее голове что-то сжалось, сдавив разум и приковав мысли. Так всегда случалось, когда она возвращалась к счастливым мгновениям, пережитым за год до гибели Гарри. Воспоминания о свадьбе Билла и Флер дрожали в ее сознании, точно как звуки пианино, льющиеся по площади Гриммо. «Что со мной не так?» — хотела бы она об этом подумать, но внезапно дверь камеры распахнулась, и Гермиона зажмурилась, ослепленная ярким светом. На пороге стояли… Северус Снейп и… Долорес Амбридж. Старый профессор зелий наблюдал за Гермионой с ледяным спокойствием, словно высеченный из мрамора памятник, абсолютно лишенный эмоций. Амбридж же… отвратительная, коварная горгулья с широкой до ушей ухмылкой, сжимала палочку так, будто могла вонзить ее в Гермиону в любую секунду, не сомневаясь и не раздумывая ни мгновения. — Грейнджер, — ровно произнес Снейп. — Встаньте. Она не шелохнулась. — Долорес, — рявкнул Снейп, глядя на Амбридж с легким, почти незаметным укором, — даже не думайте. Круциатус убьет ее, а следом и вас, только уже из палочки Повелителя. Амбридж хихикнула. — Не учите меня, Северус, как держать палочку, — приторно протянула она, шагая вперед. — Ну что, грязнокровка… как там твои дела? Гермиона сжала кулаки до побелевших костяшек. Страх и ярость сплавились в одно — огонь, выжигающий последние остатки слабости. Амбридж, будто улавливая этот внутренний жар, склонилась к Гермионе ближе, растягивая свою злобную улыбку еще шире: — Ох, какие милые слезы… такие трогательные, правда же? Но, к сожалению, вовсе не помогут тебе. Ты даже не представляешь, что ждет тебя впереди. В голове вспыхнула резкая, режущая боль. Амбридж дергала ее за кудри с садистской настойчивостью, и каждый рывок отдавался эхом внутри, словно удар громового молота. Гермиона ощущала, как пряди волос вырываются с корнем, жгучей болью пронзая кожу головы. Она вскрикнула, но звук тут же утонул в густой темноте, оставив лишь глухую боль, расползающуюся по вискам. Руки бессильно дрожали, поднимаясь к голове, а пальцы натыкались на липкую, горячую кровь Глубокий вдох. Еще один. Гермиона крепко сжимала зубы и повторяла про себя, словно мантру: «Я не хрустальная». — Ты останешься здесь до особого распоряжения, — холодно произнесла Амбридж. Когда Снейп вышел, она слегка ударила Гермиону по плечу, едва заметно, но с явным пренебрежением и властью, словно печатью клеймила ее: «Вот твой уголок, грязнокровка». Гермиона прикрыла глаза. Мир закружился, будто пол под ногами исчезал, оставляя только тонкую нить внутри — ту самую крошечную искру, внутренний стержень, что всегда вытаскивал ее из хаоса, когда рушилось все остальное. «Я выживу. Я должна выжить». Эти слова не звучали как клятва, они были дыханием, тихим напоминанием: боль — не враг, страх — не слабость. Они говорили о том, что она еще жива. И даже в полной темноте, среди тяжелого запаха камня и крови, среди боли и давящей пустоты, Гермиона знала: сдаться — значит раствориться, а стать никем она не могла. Не сегодня. Не после того, что ей пришлось пережить.