Хрустальные|Crystals

Дискомфорт отзывался внизу живота — тупой, прожигающий, не отпускающий ни на секунду. Когда первый шок схлынул, внутри Гермионы осталась пустота, а вместе с ней пробудилось нечто еще — странное, необычно реальное ощущение силы, которое, казалось, не ждало разрешения и не знало жалости. Как бы чудовищно это ни звучало, она выдержала. Тело было унижено, но душа — жива, и эта тихая, неожиданная сила дала ей шанс противостоять, даже когда казалось, что вокруг — лишь боль и пустота. «Спасибо строкам из песни. Спасибо вере в себя». Раны от клятвы горели и пульсировали, но Гермиона, собравшись с силами, решилась взглянуть на Драко. Он сидел на краю кровати, отвернувшись, будто отделив себя невидимой стеной. Тихий. Замкнутый. Почти мертвый. «Он не остановится», — подумала она, ощущая холод в груди. Он вкусил ее — вкус власти над ней, частицу самой Гермионы, которую пытался запомнить, изучить, понять. «Да. Именно это он делал, когда сливался со мной телами… Пробовал. Исследовал», — мысли бродили в голове, путаясь с воспоминаниями. Его движения еще оставались в ее памяти — осторожные, выверенные, будто он учился на ходу. Его тело дрожало, но не от страсти. От неуверенности? От ужаса перед самим собой? Кто знает. Он всегда молчал в присутствии Гермионы, а теперь это молчание давило на нее сильнее любого прикосновения. Желудок сжался от голода, а холод пробирал до костей. Она мечтала о горячем душе — хоть на минуту, чтобы смыть с себя ощущение чужой силы на коже. Но произнести это вслух значило бы выдать слабость, и Гермиона вновь ощутила тяжесть того молчания, которое теперь окружало их, как стена. Поэтому, не находя выхода для слов и действий, Гермиона лишь остановила взгляд на белой, неподвижной спине Малфоя — холодной и недосягаемой, словно стена. «Кажется, он даже не дышит», — проскользнуло в голове. И вдруг — движение. Драко поднялся, провел рукой по воздуху, и одежда с пола послушно взмыла в его ладони, словно живая. Гермиона невольно затаила дыхание, следя за его медленными, точными пальцами, и почувствовала странное смешение ужаса и восхищения. В этом движении была его сила… и его одиночество. — Как… ты это делаешь? — сорвалось с ее губ почти шепотом. Она тут же пожалела, что не смогла удержаться. Чертово любопытство! Он, разумеется, не ответил. Просто начал одеваться — спокойно, неторопливо, будто рядом не было того, кого он только что растоптал. Его равнодушие било сильнее любых слов. Гермиона почувствовала, как внутри поднимается буря — злость, обида, отчаянное желание заставить его хотя бы заметить ее. «Унизить — да. Но сломать? Нет. Он получил свое и, возможно, считает, что победил. Что я — всего лишь вещь. Тень. Осколок. Пусть так. Мне уже доводилось смотреть в глаза худшему. Беллатриса, оставившая мне шрам, научила боли — а она закаляет. Так что да… было страшно, было мерзко. Но я, к его разочарованию, все еще дышу». Гермиона сжала цепи в руках, будто пытаясь выжать из них хоть каплю силы. И вдруг голос сорвался сам собой: — Эй, Малфой! — выкрикнула она, резко натягивая цепи, чтобы заставить его обернуться. — Ты еще долго будешь делать вид, что меня нет?! Драко вздрогнул. Едва заметно, но она заметила. Пальцы у него дрожали, и застегнуть манжеты получилось лишь со второй попытки. И тогда Гермиона увидела ее — тонкую алую ленту, будто детскую, но слишком значимую, чтобы быть просто украшением. Он поспешно спрятал ее под манжет рубашки. Тонкая полоска красного выглядела на нем чужеродно, как свежая рана, прикрытая, но не затянувшаяся. Знак? Обет? Любопытство кольнуло в груди девушки, перемешавшись с тревогой. Красный всегда был цветом крови… и обещаний, которые нельзя нарушить. Гермиона глубоко вдохнула, стараясь подобрать слова. — Что это за лента у тебя на руке? — спросила она, сдерживая дрожь в голосе. Пауза. — Драко, — добавила тихо. Почти нежно. Малфой замер, словно окаменел, а потом медленно повернул голову. Но его взгляд не встретился с ее — лишь скользнул мимо. Это странно кольнуло Гермиону. Досада и непонятное чувство жгли изнутри. Она жаждала его взгляда, как ключа к замку: только в нем могла быть разгадка того, что творилось у него в душе. Но Драко оставался непроницаем, как каменная стена. И все же он двинулся к ней. Его шаги были уверенными, размеренными — и в этой уверенности чувствовалась настороженность, почти бережность, будто каждое движение он просчитывал заранее. Когда кончик палочки — холодный, острый — коснулся шеи Гермионы, по коже пробежали мурашки. Гермиона подняла взгляд, надеясь уловить хоть тень эмоции, но Драко снова не смотрел на нее. Он смотрел сквозь — прямо, мимо, будто перед ним был не человек, а просто сосуд, инструмент. Это только усилило ее досаду… и тревожное, почти болезненное любопытство: что скрывает его холодная маска? «Он просто не видит меня. Интересно, увидит ли когда-нибудь? А если увидит — его взгляд будет таким же ледяным, как в Хогвартсе… или станет тяжелым, будто он прожил целую жизнь за этот год?». Древко палочки скользнуло вниз, по линии тонкой жилки, и остановилось у ключицы. Гермиона ощущала прикосновение слишком остро, будто сама палочка прожигала кожу, оставляя невидимый след. Она молчала. Не потому что не могла — потому что слова застряли где-то в горле, не желая рождаться. Внутри бушевал страх — липкий, живой, и в то же время в нем пульсировало нечто другое, опасное, непонятное, заставлявшее сердце биться чаще. Малфой мог убить ее прямо сейчас — одним движением. И она это знала. Как знала и то, что он слишком самовлюблен, чтобы лишать себя права на искупление. Внезапно Драко взмахнул палочкой. Гермиона вздрогнула, напрягшись, готовая ощутить привычную боль — ту, в которой он, казалось, был мастером. Но вместо этого прозвучал лишь звонкий щелчок. Кандалы соскользнули с ее запястий. На мгновение Гермиона застыла, ошеломленная. Происходящее противоречило всему — ее страхам, ожиданиям, всему, что она знала о нем. «Свобода? Или лишь ее иллюзия?». Едва в груди успело разлиться короткое, хрупкое счастье — новые оковы сомкнулись на запястьях. Не железные — иные. Легкие, почти невесомые, но крепкие. Они обвили руки тонкими кольцами, как натянутые струны. Гермиона ощутила, как они дрогнули — в такт ее пульсу — и вздрогнула снова. Теперь не от страха, а от странного, почти интимного ощущения: будто ее собственное тело стало инструментом. Она подняла на Драко взгляд, полный недоумения, но тот, как всегда, не смотрел на нее. Его пальцы, точные и выверенные, скользили по воздуху — и струны на ее коже отозвались. Тонкая вибрация прошла по рукам, коснулась сердца, поднялась к горлу, срывая дыхание. Нежный перебор — «Я в порядке». Резкий удар по струнам — «Я в опасности». Протяжный щипок — «Прячься». Короткий аккорд — «Я жду тебя». Малфой на мгновение замер, словно собираясь с мыслями, а затем провел последнюю ноту: Едва слышимый звук — «Я рядом». Гермиона замерла, пытаясь осмыслить этот новый язык, эту неожиданную близость, и одновременно стараясь не думать о последнем сигнале. Она решилась взглянуть на происходящее с холодной, рациональной стороны — как на эксперимент, проверку основ их странных, тихих отношений. Волшебница вспомнила, как когда-то училась различать вибрации и ритмы в заклинаниях и магических защитах, как наблюдала за тем, как разные удары по струнам музыкального инструмента создают многообразные звуки и ощущения. Интуитивно она соотнесла каждый сигнал с возможной реакцией: легкий перебор — «все в порядке», резкий удар — «опасность», протяжный щипок — «скрыться». «Похоже на тайный шифр, с помощью которого я буду общаться с ним. Набор сигналов скуден, но логичен. Все необходимое для выживания здесь есть. Малфой использует вибрацию, силу и ритм вместо слов… Нужно лишь почувствовать, что именно он хочет сказать, и научиться отвечать тем же. Не просто, учитывая, что мы явно находимся в разных тональностях». Драко наколдовал такие же браслеты на своих запястьях и едва заметным движением коснулся одного из них, словно провел по натянутой струне. В тот же миг ее браслеты дрогнули. Не звук — легкая, почти невесомая вибрация. Она пробежала по коже, скользнула по костям, впиталась в кровь и дыхание, словно невидимая рука коснулась её изнутри. «Я рядом». Ее сердце пропустило удар. Мир вокруг исчез — остался только этот странный, невозможный отклик. Гермиона судорожно вдохнула, сжав губы, чтобы не выдать, что внутри все взорвалось — тревога, ярость и что-то еще, почти невыносимое. Она почувствовала Драко так ясно, как будто он стоял за ее спиной, хотя между ними было расстояние. Его молчание оказалось громче слов. Его прикосновения — там, где он даже не касался ее — были интимнее любого жеста. И это пугало ее куда сильнее, чем все угрозы Амбридж вместе взятые. Она хотела спросить Глашатая Темного Лорда, но слова застряли где-то в горле. Почему он молчит? Делает ли это намеренно или что-то случилось с его голосом? Как он потерял зрение? И что будет дальше? Продолжит ли пытать ее телом, как прежде, или откроет новые, еще более страшные способы сломать ее? Или отдаст ее кому-то другому? Страх и любопытство переплетались, сжимая грудь девушки, но где-то глубоко, под этим ужасом, тлела странная искра — чувство силы, которое давало ей шанс противостоять. И все же в этом странном «рядом» Малфоя скрывалась угроза, от которой некуда было деться. «Он действительно теперь будет рядом, но с какой целью?». В голове Гермионы появилась знакомая пульсация. Она приложила пальцы ко вискам, чтобы успокоить ее, и совершенно не заметила, как и когда Драко Малфой… исчез, а перед ней вдруг появился домовой эльф. — Топси, мисс. Меня зовут Топси, — маленькая эльфийка низко склонила голову, виновато пряча огромные глаза. Голос ее дрожал, словно каждое слово рвалось сквозь страх. — Хозяин Драко велел мне помочь вам. «Хм… значит, Малфой переложил на меня ответственность за бедную девочку, которая точно пострадает, если что-то пойдет не так. Мое сердце не выдержит, если с ней что-то случится». — Топси… — Гермиона с трудом собралась, чтобы говорить ровным голосом. — Скажи, пожалуйста, где я нахожусь? Эльфийка переминалась с ноги на ногу, пальцы ее нервно теребили подол серого тряпья. — Вы в лагере Ордена Грязнокровок, мисс. Им руководит Долорес Амбридж. Ее… лучше не злить. Она запнулась, всхлипнула и почти шепотом добавила: — Через час — построение. Вам нужно подготовиться. Хозяин Драко велел помочь вам. Гермиона не ответила, лишь кивнула, хотя внутри все кипело: «лагерь грязнокровок» звучало как яд на языке. Душ, который ей позволили принять, был ледяным — он не смывал грязь, а вгрызался в кожу острыми иглами. Вода стекала по телу, каждое прикосновение казалось — наказанием. Когда поток прекратился, зубы стучали так сильно, что казалось, они вот-вот расколются. Из одежды ей подали бесформенные черные штаны и грубую кофту, скорее похожие на робу заключенного, чем на что-либо приличное. — Вам лучше собрать волосы, мисс, — робко напомнила Топси. — Хозяйка не любит беспорядка на головах девушек Ордена. Гермиона глянула на свое отражение в мутном кусочке зеркала и стиснула зубы. — Нет, — выдохнула она почти зло. — Мое гнездо останется. «Лишиться своей привычной копны — значит лишиться последнего куска себя». Топси прижала уши к голове и замерла. Резкий гул заставил эльфийку забиться в угол. Он ворвался в тишину, разрезал ее, как сирена, отозвался в груди вибрацией, от которой кожа покрылась мурашками. Шатер задрожал. Полог грубо распахнулся, и внутрь ворвался пожиратель. Его шаги были тяжелыми, запах дыма и крови ударил в нос. Не произнеся ни слова, он схватил Гермиону за локоть. Стальные пальцы врезались в кожу, и боль заставила ее дернуться. — Эй!.. — голос сорвался, но она все равно выкрикнула, больше для себя, чем для него. Он не обратил внимания. Тащил ее вперед, словно она была не человеком, а вещью, которую можно перебросить с места на место. Гул становился все громче, как набат, и Гермиона невольно ускорила шаг. Пожиратель тащил ее сквозь ряды шатров, будто по узкому коридору в пасть чудовища. Воздух был густым и тяжелым, пропитан гарью и влажной землей, с примесью сладковатого, тошнотворного запаха крови. Каждый вдох обжигал легкие. Когда они вышли на площадь лагеря, Гермиона едва не оступилась. Ряды волшебников тянулись до горизонта — ровные и неподвижные. Десятки одинаковых черных фигур. Без дыхания. Их молчание резало слух сильнее барабанного боя — гулкого, мерного, в такт пульсу. И на этом мертвом фоне — она. Долорес Амбридж. В розовом, как всегда. Но это розовое не имело ничего общего с уютом. Оно горело, как химический яд, чужеродно и липко, врезаясь в глаза. Лицо Амбридж сияло самодовольной улыбкой, а взгляд был острым, холодным и фанатичным, словно у палача, уверенного в собственной святости. — Грязнокровки! — голос Амбридж прокатился по площади. — Орден растет. Орден крепнет! Толпа дернулась разом, словно единый организм, и строй зашевелился, но в этих движениях не было ни капли жизни. Лишь пустая механика и рваные вдохи под чужую руку. Гермиона внезапно поймала себя на мысли: почему ее не поставили в этот строй? Почему выделили, оставили в стороне, под рукой Пожирателя, который привел ее сюда? Сердце девушки колотилось, грудь стянуло, но она заставила себя поднять голову. Взгляд метался по рядам, лихорадочно выискивая хоть что-то знакомое. Рыжую макушку… да и не одну. — Наш Лорд ясно дал понять, что больше не будет прощать ошибок. А это значит, что завтрашняя вылазка должна принести нам как можно больше грязнокровок. Идеально — если добудете голову Псаря грязи. Сделка остается в силе: в обмен на него вы получаете свободу. «Сильно сомневаюсь». — И еще, напоминание для всех, особенно для новеньких: ежевечерняя сдача крови обязательна. Кто вздумает сопротивляться — того подвешивают на паутину. Там кровь выкачают насильно. Но не десятки миллилитров, а два литра, до последней капли. Так что советую не испытывать судьбу. «Что? А это еще зачем?» Гермиона всмотрелась в лица стоящих в строю, надеясь уловить хоть тень протеста, хоть искру сомнения. Но увидела лишь пустоту. Обреченность. Тяжелое, выжженное отчаяние, застывшее в глазах — словно шрам. Ни удивления, ни ужаса — только смирение, привычка, превращающая ужас в рутину. «Да, Гермиона. Они уже привыкли. А ты? Ты пряталась на острове, отрезанная от мира, как трусиха, пока другие учились терпеть и ломаться молча». — О… — голос Амбридж был сладким, почти певучим. Она повернулась в сторону Гермионы, и на пухлых губах растянулась улыбка, в которой не было ни капли тепла. — Как вы уже знаете, у нас появилась одна весьма любопытная новенькая. Гермиону грубо вытолкнули вперед. Толпа сомкнулась взглядами, сотни глаз ударили, как плетью, прожигая ее насквозь. Сердце дернулось, дыхание сбилось, но она заставила себя выпрямиться, расправить плечи. Пусть смотрят. Амбридж склонила голову набок, с наслаждением изучая ее, словно редкое насекомое, прибитое булавкой к бархатной подушке. — Лучшая подруга Поттера, — протянула она голосом таким сладким, что от него сводило зубы. — Грязнокровка, решившая войти в наш Орден. «Будто по своей воле». — Если уж она попала в наши руки, то и остальных ждет та же участь! — громко заявила Амбридж, ее голос разрезал воздух, как плеть. А затем с неестественной бодростью добавила: — Время ужина! Не забывайте о правилах! И помните о наказании за их неповиновение! Толпа дернулась, зашевелилась, но в этих движениях не было жизни — лишь выученное подчинение. Следующие минуты для Гермионы прошли словно в тумане. Мысли путались, но одно осознание било по голове снова и снова: лагерь огромен. Здесь шатры и строения стояли рядами, образовывая лабиринт. Заблудиться в нем проще простого, а сбежать — почти невозможно. На каждом углу маячили фигуры в черных мантиях, и их взгляды были тяжелы, как кандалы. Но настоящий ужас поджидал ее впереди. Гермиона замерла, когда взгляд зацепился за то, о чем предупреждала Амбридж. Паутину. Она тянулась вдоль забора — густая, вязкая, словно сотканная самой смертью. В этой сети, точно жалкие мошки, застыли человеческие тела. Мертвые. Безликие. Одни иссохшие, другие еще свежие, с искаженными лицами. Но самым чудовищным было не это. Нити не были ни черными, ни серебристыми. Они светились розовым. Ядовито-розовым, как платье самой Амбридж. Местами этот цвет темнел до багряного — до цвета крови. Гермиона ощутила, как в горле поднимается тошнота. Казалось, сама земля здесь напитана чужими муками, а этот розовый цвет — цвет не милой детской беззаботности, а извращенного ужаса. «Вот она, наша истинная клетка». Не успела она полностью осознать свои ощущения, как ее грубо втолкнули в один из шатров, лишив возможности отступить. Внутри пахло дымом, кислым потом и чем-то прогорклым. Несколько длинных деревянных столов были уставлены глиняными мисками с какой-то серой похлебкой. За ними сидели пленники — бледные, исхудавшие, с опущенными плечами. Большинство лиц было ей незнакомо, и от этого становилось только тяжелее. Но сердце предательски дрогнуло, когда одна из голов повернулась в ее сторону. «Джинни». — Гермиона! — голос подруги прорезал гул шатра, звонкий, как удар колокола. В следующее мгновение Джинни уже оказалась рядом, заключив ее в объятия. Руки Уизли дрожали. Гермиона ощутила, как влажное тепло слез коснулось ее щеки — и собственные глаза тут же заслезились. Горло сжало так, что казалось, вот-вот вырвется крик. На короткий миг холодный, мертвый лагерь исчез. Было только это объятие — отчаянное, судорожное, живое. «Как же мне не хватало этого». Тело Джинни казалось для Гермионы совсем другим. Рыжие волосы теперь были более блеклыми, да еще и короткими — подстрижены до плеч. «Уверена, по приказу Амбридж». Они сели за стол, стараясь больше не привлекать к себе лишних взглядов. Ложки в руках пленников стучали о миски, создавая гулкий, почти ритуальный шум. Джинни тут же наклонилась ближе, ее голос был едва слышен: — Какого черта ты здесь делаешь, Гермиона? Ты должна была быть в укрытии. Гермиона поднесла ложку к губам, попробовала серую похлебку и тут же едва не выплюнула ее обратно — вкус грязи ударил в небо. Она с трудом удержалась, чтобы не оттолкнуть миску. — Я… сглупила, — выдохнула она, будто оправдываясь самой себе. — И… — голос сорвался, она резко подняла глаза на Джинни. — Почему я должна была продолжать отсиживаться в стороне, когда вы все здесь страдаете? Джинни откинулась назад. Ее губы дрогнули, но взгляд стал жестким. — Потому что ты ничего не сможешь изменить, Гермиона, — она отвернулась, будто боялась встретиться глазами. — А зная твою вечную манию всех спасать… я боюсь, что ты натворишь глупостей. Сейчас нужно думать только о себе. Сердце Гермионы ухнуло вниз. Она едва слышно спросила: — А что именно происходит? Гарри… Гарри ведь он… — Мертв. — Джинни почти прошипела, но губы ее тут же задрожали. — Лорд убил его. Авадой. А потом повесил его тело во внутреннем дворе Хогвартса, чтобы все видели. Гермиона замерла. Нет. Это невозможно. Внутри что-то отчаянно сопротивлялось — крошечная искра надежды, что все это неправда. Джинни опустила взгляд, глотнула воды из грязного стакана. — Мы проиграли последнюю битву, — ее голос ломался, каждое слово давалось с болью. — Мне, Фреду и Джорджу удалось сбежать с помощью порт-ключа, который Гарри дал нам заранее. А все остальные… — Джинни судорожно втянула воздух. — Моя семья… мама, папа, Чарли… все они погибли. Рон… думаю, тоже. Гермиона стиснула зубы, но произнесла тихо: — Да. Он помог мне активировать порт-ключ, но поймал аваду в последний миг. Джинни крепко зажмурилась, но лишь коротко кивнула, будто подтверждая собственное предчувствие. — Я знала… — шепнула она, и на миг Гермионе показалось, что Джинни состарилась на десятки лет. — Что было потом? — спросила Гермиона. — Мы скрывались в Ракушке, — Джинни заговорила быстрее, словно боялась, что голос предаст ее. — Думали, что там будем в безопасности. Держались, сколько могли… месяц… два. Но мы устали, Гермиона. Слишком устали. Родителей больше нет. Гарри нет. Ты — пропала. Власть захвачена, — ее глаза вспыхнули на секунду отчаянием. — А потом они пришли. Пожиратели. Гермиона на миг замолчала, сжала кулаки. — Я слышала, что тех, кого поймали после последней битвы… казнили. Жестоко. На глазах у всех. Макгонагалл. Невилла. Дина. И многих других, — голос Джинни дрогнул, но она заставила себя продолжать, стиснув зубы. — Малфой. Это сделал Малфой. Он убил их. И продолжает убивать. Держись от него подальше, Гермиона. Насколько сможешь. Он… он просто безумен. «Ох, Джинни… если бы ты знала, насколько я теперь к нему близка. Но сказать тебе? Нет. Пока я не буду уверена, что твоя жизнь не рухнет от одной только правды». — Он никогда не разговаривает. Всегда ходит в этом проклятом шлеме Глашатая, — в голосе Джинни прорезалась горечь, почти детская обида. — Недавно он казнил одну из близняшек. Они должны были спать в разных отрядах, но их застали вместе. Одну он убил сразу. Другой… — Джинни запнулась, глотнула воздух. — Другой он позволил прожить еще один день. Всего лишь день. С этим знанием. С этой болью. Но, к счастью, на следующий день девочку освободил Псарь грязи. — Кто такой Псарь грязи? — Уже год он появляется там, где мы меньше всего ждем. Загадочный человек в красной маске. Он мешает поимке грязнокровок, вырывает их из рук Пожирателей. Никто не может его поймать. Никто. Его поимкой занимается сам Люциус. Гермиона слушала, и каждое слово Джинни вонзалось в нее, как раскаленная игла. Гарри мертв. Рон мертв. Почти все мертвы. Она чувствовала, как дыхание становится рваным, как мысли в голове мечутся, вызывая знакомую пульсацию. «Значит, все это правда… Я пришла слишком поздно. Или слишком рано. В любом случае — бессмысленно». Но в то же время в груди Гермионы разгорался странный, не поддающийся ее пониманию огонь. Ее боль переплавлялась в решимость, будто сама тьма пыталась закалить ее дух. Откуда брались эти силы — она не знала, и, возможно, лучше было не задаваться этим вопросом. Она зачем-то представила лицо Малфоя. Его руки — осторожные и одновременно властные; молчаливые сигналы через вибрацию струн — невидимый язык, понятный только им двоим. «Монстр. Палач. Убийца. И… манипулятор. Он медленно проникает под мою кожу. Один его сигнал — и я уже всеми фибрами души ощущаю опасность, которая одновременно полезна… необходима. Иначе я никогда не смогу понять его. Хотя, конечно, он искусно владеет чарами разума, но в свою голову он меня вряд ли пустит…». — Кстати, что это за интересные браслеты у тебя и…? — глаза рыжей девушки распахнулись. — Боже, Гермиона, что с твоими руками? Но прежде чем Гермиона успела ответить, внезапный шум привлек ее внимание. Она подняла голову и заметила, как один из Пожирателей — Долохов — держал палочку на шее мальчика лет двенадцати. — Что ты сказал про еду, сопляк? Тебе не нравится? Жри. Жри, я сказал! Он резко схватил мальчика за волосы и окунул его лицо в миску с похлебкой. Ребенок закашлялся, брызги разлетелись вокруг. Гермиона в ужасе раскрыла глаза и дернулась в сторону, но Джинни схватила ее за локоть, удерживая. — Нравится? А теперь вкусно, малыш? — продолжал Долохов, его голос скользил по шатру, как ледяной нож. Внезапно его взгляд пересекся с глазами Гермионы. — О, Грязнокровка, хочешь присоединиться? Он стоял на противоположной стороне, словно бросая вызов, и Гермиона чувствовала, как внутри все сжимается: злость, страх, отчаяние. Сердце стучало так громко, что казалось, Джинни слышала его тоже. — Не трогай его, — прошипела она, напрягая все мышцы, чтобы скрыть дрожь в голосе. Пожиратель высокомерно поднял бровь и небрежно отпустил юного волшебника. Тот рухнул на пол рядом со столом, закашлялся, тяжело переводя дыхание. Долохов достал палочку; его улыбка была ледяной и бездушной. — Круцио! — прокричал он, словно наслаждаясь предстоящей болью. Гермиона закрыла глаза, готовая испытать ужас, но ничего не почувствовала. Тишина внутри нее была странной, холодной, почти болезненной. Только сердце стучало как молот, напоминая, что она все еще жива. — Круцио! — его голос сорвался в ярости. — Империо! Снова ничего. Пустота. Гермиона медленно открыла глаза. Долохов стоял перед ней, растерянный и злой одновременно. Остальные же наблюдали за происходящим, боясь произнести хоть слово или сделать движение. — Что ж, — Долохов усмехнулся, пряча палочку в мантии. — За непослушание ты все равно получишь, Грязнокровка. Она не понимала, что он имел в виду, пока другие пожиратели не схватили ее и насильно не посадили на колени. Джинни пыталась вмешаться, но ее оттащили в сторону, и теперь Гермиона оказалась одна, окруженная холодными, безжалостными лицами. «Опасность». Резкий удар по браслетам — и он придет. «Драко… может, придет и поможет? Конечно. Ему важно, чтобы я осталась живой. Иначе он не сможет излечиться. Только Малфой знает, как ломать меня так, чтобы треск боли правильно разливался по телу. Не зря Волан-де-Морт доверил это именно ему». Девушка попыталась дотянуться пальцем до браслета на руке, но пожиратели выкрутили ей руки за спиной. Каждое движение причиняло острую боль, заставляя зубы стиснуться. «Он наблюдает. Он чувствует. Он знает», — шептала она себе, отчаянно цепляясь за рассудок. — «Он слышит меня. Они все слышат меня. Гарри. Рон. Они рядом. Они все рядом. Он рядом». — Что с ней будем делать? — спросил один из Пожирателей. — Непростительные на ней почему-то не действуют. — Давай, как всегда: вырвем ей волосы, — хмыкнул другой, и Долохов не стал ждать. Его рука, внезапно холодная и уверенная, схватила Гермиону за локоны, и она почувствовала, как мир накренился. — Отличная идея, — прорычал он так близко, что дыхание шевельнуло ей у уха. — Я сделаю это сам. Держите ее. Гермиона сорвалась в крик — короткий и режущий, как хрустальный бокал, треснувший в ладони. Ее глаза метались в поисках знакомых лиц: тени Гарри и Рона, будто призраки, скользнули по краю сознания, но до них не дотянуться. Внутренний голос шептал еще громче, горячее: «Ты не хрустальная». Пока очередной рывок и острая боль не заставили сознание помутиться, Гермиона почувствовала, как что-то теплое и липкое потекло по ее коже — собственная кровь. Сердце забилось так сильно, что казалось, оно рвется из груди, и в этом ударе она снова ощутила пульсацию в голове, достигшую невероятной силы. Девушка ощутила, как старые порезы на руках, спрятанные под одеждой, словно ожили, ползут вверх по коже, раздирая ее изнутри. Боль вспыхнула вдвойне, резкая и непрерывная, сковывая каждое движение. — Вот так, — прошептал Долохов, его голос был низким, хриплым, как скрежет старого железа. — Глядишь, и я помогу Драко избавиться от тебя быстрее. Он схватил ее за остатки волос. Гермиона не знала, сколько их у нее еще осталось. И ей было так жаль… жаль, потому что она любила свои волосы. Любила расчесывать их, любила, когда это делала мама или Джинни. Любила, когда Рон аккуратно, почти нежно, заправлял их за ухо. Она знала, что не должна позволять себе эти воспоминания, эти маленькие мягкие кусочки жизни, но мгновенная холодная пустота охватила ее. На мгновение она позволила себе забыться — достаточно, чтобы притупить боль и не ощущать, как Долохов со всей силы швыряет ее на пол, и голова ударяется о холодный камень. И тогда она почувствовала это… едва заметное касание на браслете. «Я рядом».