Хрустальные|Crystals

Гермиона не понимала, почему именно этот сон навещал ее. В нем оживало воспоминание о Гарри — живом, упрямом, почти невредимом — сидящем рядом с ней на берегу моря. Ветер трепал волосы, а шум волн, казалось, выталкивал из реальности все тревоги и страхи. Тогда, после побега из Малфой-мэнора, они укрылись в «Ракушке». Там Гарри похоронил Добби — своего верного друга. Гермиона не могла оставить его наедине с горем, не могла допустить, чтобы кто-то, кого она ценила, страдал в одиночку. Даже выжженная на ее коже надпись «Грязнокровка», оставленная Беллатрисой, казалась пустяком по сравнению с этим. И теперь, спустя время, это слово уже ничего для нее не значило. Никогда не значило. — Думаешь, мы найдём остальные крестражи? — тихо спросил Гарри, не поднимая глаз с воды. Он смотрел на море. Его лицо оставалось каменным, но в голосе сквозила едва скрытая усталость. Гермиона пыталась прочесть его мысли, понять, отчего он все чаще прячет их от нее. Возможно, это лишь ее воображение, а может, война уже оставила слишком глубокие шрамы в его душе. — Думаю, да, — уверенно сказала она. — У нас уже есть меч Гриффиндора, мы уничтожили медальон. Осталось отыскать другие реликвии основателей Хогвартса. Чашу Хельги мы уже знаем, где искать. «Благодаря тебе», — подумал Гарри, едва заметно улыбнувшись про себя. Он всегда восхищался Гермионой. В их троице он был волей, Рон — душой, а Гермиона — мозгом, тем, что удерживает все вместе, когда кажется, что мир рушится. — Да… прости, — пробормотал Гарри. — Это я… слишком расклеился. — Ты потерял друга, — мягко напомнила она, и ее голос был словно опора. — А могу потерять и вас, если не соберусь с силами. Все… и так проходит слишком тяжело. Мне кажется, он опережает меня, понимаешь? Мы ведь… связаны. Вдруг он уже знает, что мы ищем крестражи? Гермиона осторожно коснулась его плеча, ощущая напряжение под руками, а потом позволила себе положить туда голову. Мир вокруг словно замедлился, и на мгновение исчезли все страхи и тревоги. — Мы справимся, Гарри. Я тебе обещаю. Эти слова эхом разнеслись в ее сознании. Они были больше, чем обещанием — они стали щитом, которым Гермиона окутала и себя, и его, готовая выдержать любые испытания. «Я тебе обещаю…» — повторяла она мысленно, словно заклинание, которое держало ее целой даже среди хаоса, боли и утраты. Слова звучали все громче, пока не вытолкнули Гермиону из сна. Она резко распахнула глаза, словно внезапно вырвавшись из кошмара. Девушка села и глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя. Сердце билось в груди быстро и тяжело. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, где она находится: под ней была мягкая, но чужая постель — слишком широкая и круглая. Ткань над ней слегка колыхалась. Гермиона подняла взгляд, стараясь понять, где она оказалась. «Шатер?.. Или палатка? Но огромная, натянутая тяжелым полотном. Где я?.. И зачем здесь?» Она попыталась пошевелиться, и страх мгновенно превратился в панику. Рывок — и холод ударил в запястья. Металлические кандалы врезались в кожу, сковывая движения. Но Гермиона поняла, что это не самое страшное. Опустив взгляд, она замерла: кожа от ладоней до локтей была исполосована тонкими трещинами. Из-под поврежденной поверхности выступала кровь, собираясь в изломанные линии. — Нет… — едва слышно вырвалось. «Стеклянная клятва…» Слова Волан-де-Морта всплыли в голове, как яд: «…что-то в голове». От этих слов тело пронзила дрожь. Гермиона с трудом сосредоточилась на собственных руках: «Смогу ли я теперь держать палочку?.. Пальцы будто изрезаны изнутри. Магия во мне… словно раскаленное стекло». Она с усилием посмотрела на себя — и оцепенела. На ней не было ничего. Ни одежды, ни даже следов прежнего укрытия, которое хоть как-то давало ощущение защиты. Сознание металось между страхом и отчаянием. «Что будет дальше? Он должен… ломать меня. Клятва требует боли. Какой ценой?.. Какой именно ценой?..» Мысль резанула, но вместе с болью пришло другое — странное, сбивающее с толку. Сердце дрогнуло не от страха, а от чего-то более опасного. От воспоминания о прикосновении — теплом, запретном. «Почему я вообще думаю об этом? Соберись, Гермиона. Ты должна найти способ защититься. Я не разобьюсь. Я ведь… не хрустальная». Она зажмурилась, стиснула зубы, будто одной лишь волей могла скрепить трещины на коже, удержать себя от распада. Воздух вокруг будто откликнулся — натянулся, затих, слушая ее дыхание. Напряжение стало почти осязаемым. И вдруг — хлопок аппарации. Звук прорезал тишину, как удар. Гермиона застыла. Перед ней стоял Долохов. Его улыбка была омерзительной и слишком самодовольной. Взгляд Пожирателя скользил по ее обнаженному телу, будто он уже присвоил себе каждую ее клеточку. Девушка инстинктивно поджала колени, пытаясь прикрыться. Но это движение только усилило его сальное удовольствие: он шумно облизнулся, как зверь, учуявший добычу. — Почему отпрыску Малфоев всегда достается самое лучшее? — протянул он, медленно проводя пальцами по краю кровати. — Я столько лет грызу землю ради Повелителя. Всегда верен. А он… — голос его сорвался в глухое рычание. — Он даже Дамблдора убить не смог, зато теперь ходит с видом, будто весь мир в его руках. Долохов прищурился, оценивая каждое ее движение с точностью хищника на охоте. Тело Гермионы, скованное страхом, предательски застыло; каждое движение сопротивления словно предавало ее. Горло сдавило сухим комом, дыхание прерывалось. «Нет… он же не собирается…», — мысленно прошептала она, но сердце уже знало правду: опасность реальна. Пожиратель залез на кровать и полз к ней медленно, нарочито, смакуя каждую секунду её паники. — Я всегда был безупречен в подчинении приказам, — сказал он, упираясь ладонями в простыню и приближаясь к ее ногам. — А вот Малфои только и делают, что подставляют себя и других. И все же… Темный Лорд ценит каждого из этой семейки, особенно Драко, который в последний год работает, как секира, и не щадит никого, в том числе детей, что даже мне противно. Девушка дернула ногой в отчаянной попытке оттолкнуть его, но он успел среагировать: всей тяжестью тела навалился на нее, пронзая отчаяние давящей массой. Из груди вырвался крик — хриплый, пронзённый ужасом. Долохов прижал ладонь к ее губам. Его пальцы вонзились в щеки, не давая вдохнуть. — Что в тебе такого, Грязнокровка? — прошипел он, наклоняясь так близко, что она ощутила гнилой запах его дыхания. — Умная? Да. Я не настолько глуп, чтобы отрицать очевидное, — его рука резко потянула за ее белую прядь, что сильно выделялась на фоне каштанового беспорядка. — Но что толку от ума, если ты здесь, прикована, как добыча в капкане? Пожиратель схватил ее за руку и резко надавил на изрезанную кожу. Гермиона вскрикнула, чувствуя, как боль пронзает руку. — Я не знаю всех тонкостей, — протянул Долохов с мерзким удовольствием, смакуя каждое слово. — Но слышал: в твоих запястьях — осколки того самого стекла. Говорят, это хуже, чем непреложный обет. Знаешь почему? Потому что их невозможно вытащить. А если рискнешь… — он наклонился ближе, и горячее дыхание обожгло ее кожу. — К тому моменту из тебя уже вытечет вся кровь. Ты просто сдохнешь. Он ухмыльнулся. — Интересно, что придумает Драко, чтобы эти разрезы росли дальше? — произнес он с едкой усмешкой. — Столько вариантов… и каждый хуже предыдущего: прилюдная порка на площади… — он заметил растерянность в ее глазах. — Ах да, ты там еще не была. Не переживай. Скоро тебе проведут экскурсию. Может… это даже буду я. Костяшки его пальцев скользнули по ее щеке, потом ниже — к ключицам. От этого прикосновения Гермиону передернуло, будто кожа задымилась от ожога. В ее глазах плескались ужас и бессилие. — Думаю, Драко позволит мне немного поиграть с тобой. Ему ты для таких дел не нужна — у него есть жена. А вот я… Внезапно раздался резкий хлопок — аппарация. Долохов дернулся, резко обернувшись. Его лицо вытянулось и побледнело, словно он заранее чувствовал приближение неизбежного. В проеме шатра стоял Глашатай Волан-де-Морта — Драко Малфой. Мрачный, молчаливый, скрытый под тяжелым шлемом. Его присутствие ощущалось в воздухе, как ледяной ветер, мгновенно выхолаживающий все живое вокруг. «Странно радоваться его появлению… учитывая обстоятельства. Но лучше пусть он, чем Долохов». — Драко! — воскликнул Антонин, слишком радостно, хотя голос предательски дрожал. — Я тут решил тебе помочь! Он медленно отстранился, сделав осторожный шаг к Малфою. Гермиона отметила: в Долохове было не только звериное насилие, но и холодный расчет. За грубой силой пряталась хищная хитрость — коварная, как яд под кожей. В его взгляде скользнуло презрение к Малфою, и это лишь подтвердило то, что она уже слышала. «Что же сделал Малфой, если даже такие, как Долохов, позволяют себе дерзить ему? Убийства? Или преданность Повелителю уже не гарантирует уважения к его правой руке?» — Что, даже не поприветствуешь меня? Хотя бы… — начал Долохов, но не успел договорить. Драко шагнул вперед, грубо схватил мужчину за воротник и одним движением вышвырнул его наружу. Гермиона оцепенела. Откуда у него столько силы? Долохов даже не успел вытянуть палочку, а вход в шатер уже сомкнулся — и она осталась один на один со своим школьным врагом. Но был ли этот враг тем, кем она его помнила? Все годы учебы Драко был для Гермионы идеально отточенным хрустальным кубом — без трещины, без пылинки, сверкающим так, что одно неверное прикосновение могло расколоть его. Возможно, именно поэтому парень тянулся к тьме — она была ему родной, вплетенной в кровь, в дом, в фамилию, в саму душу. Он казался ей оплотом, вокруг которого складывалось чувство безопасности. Но теперь Гермиона не могла быть уверена: была ли эта крепость действительно прочной? Давно не видя Малфоя, не слыша его голоса и не получая ни единого шанса понять его по-настоящему, она ощущала между ними зияющую пустоту. Стоя к ней спиной и тяжело дыша, Драко казался полностью закрытым — словно оболочкой, за которой скрыта тайна. И, будто желая снять хотя бы верхний слой этой защиты, он начал раздеваться. Сначала снял шлем. Свет шатра скользнул по знакомым платиновым волосам, и сердце Гермионы дрогнуло… но то, что произошло дальше, мгновенно обдало ее ледяной волной. Драко обернулся. Черты его лица стали резче, грубее, чем в Хогвартсе. Но его взгляд метался из стороны в сторону, словно не видел. Гермиона едва не задохнулась. «Он что… слеп?» — громко сглотнула она. «Это тот самый дефект, о котором говорил Волан-де-Морт… тот, который наша клятва должна исцелить?» Гермиона давно не видела Драко — ни в Малфой-мэноре, ни во время последней битвы за Хогвартс. Она ожидала встретить того самого самовлюбленного мальчика, каким он был раньше, но перед ней стоял другой человек. Лицо больше не играло привычной легкостью; морщинки на лбу и между бровей словно впитывали годы тревог и потерь. А взгляд… холодный, глубокий, невидящий взгляд проникал прямо в сердце, будто читал все ее мысли и страхи одновременно. Лицо Малфоя оставалось бесстрастным. Медленно он начал снимать мантию. Гермиона заметила легкое подрагивание его плеча — то ли от напряжения, то ли от скрытого предвкушения. Она пыталась понять, что движет этим новым, почти чужим человеком, и почему он одновременно вызывает тревогу и странное чувство притяжения. Он оголял верхнюю часть тела, и на мгновение Гермиона позволила себе оценить идеальные линии торса — белоснежная кожа, чётко очерченные мышцы. Но следующий его жест — руки, снимающие брюки — мгновенно вернул ее в суровую реальность. Минуту спустя перед ней стоял верный слуга Лорда — полностью обнаженный, спокойный и уверенный, как будто это было обычное дело. Гермиона ощутила прилив ужаса: каждая деталь его позы, каждая грань лица словно кричали о контроле, полном отсутствии страха и готовности к любому действию. «Нет… все что угодно, даже удары плетью, но не это…». Она дернулась при первом шаге Драко. Второй шаг вызвал новую резкую реакцию. Третий раз — с криком — и Малфой нахмурился едва заметно, но достаточно, чтобы Гермиона поняла: его слух крайне чувствителен к звукам. — Малфой… не надо… — шептала Гермиона, голос дрожал. — Я понимаю, мы были врагами в школе, но, пожалуйста… насилие надо мной не сломает меня. У тебя ничего не выйдет. Она бормотала бессвязно, слова цеплялись друг за друга, но Драко, медленно и почти бесшумно, оперся руками о кровать и начал ползти к ней — точно так же, как недавно Долохов. — Малфой… ты вообще слышишь меня? — Гермиона начала терять терпение. — Может, ты еще и глухой? — Парень невольно вздрогнул, но никаких эмоций не показал. — Почему ты молчишь? Ты ведь всегда любил бросаться в меня грязными словами. Драко оставался глух к ее словам. Ни звука, ни движения, ни малейшего признака того, что он слышит ее. Его молчание давило тяжелее любого прикосновения, превращая воздух между ними в неодолимую стену, через которую невозможно было дышать. Гермиона не могла понять, как ему удается ориентироваться в пространстве. Его холодные глаза скользили по ней, а движения оставались медленными, но уверенными, будто каждый жест был заранее отточен. Тело девушки задрожало, когда холодная ладонь обхватила ее ступню, и по позвоночнику пробежал ледяной озноб, от которого невозможно было отшатнуться. «Что я могу? Единственная свободная часть тела — ноги, но против Долохова они были бесполезны, а Малфой гораздо сильнее. Я только потрачу силы на тщетное брыкание…» Он приблизился носом к коже ее ноги и глубоко вдохнул. Глаза были прикрыты. Лицо не выдавало эмоций. «Если Драко слеп, значит, обоняние и слух обострены… И он целенаправленно игнорирует мои слова». Когда его нос коснулся внутренней стороны бедра, Гермиона вздрогнула, будто ее ударили током. Она закричала, отчаянно надеясь вызвать хоть какой-то дискомфорт у насильника, но Драко вновь удивил ее: он открыл глаза — холодные, как лед — и лишь недовольно нахмурился. Ее крик тут же погас в тишине, словно его просто выжали из нее. «Он применил силенцио… но как? Без палочки, без слова — это невозможно…» Глашатай резко лег на девушку всем телом, полностью прижимаясь к ней. Тепло его тела, его вес, холодное дыхание — каждый дюйм его присутствия казался для нее невыносимой пыткой. Гермиона не могла смириться с новой реальностью. Что‑то внутри ее черепа пульсировало, с каждым мгновением усиливаясь, как гул за закрытой дверью. Пальцы Драко вцепились в ее волосы, сжали виски, и этот ритм стал невыносимо отчетливым, словно внутри нее кто‑то стучал, прокладывая путь к сознанию. Она зажмурилась, упорно отказываясь видеть его лицо. Хотелось, чтобы кто‑то закрыл ей уши — чтобы не слышать ни движения, ни дыхания, ни шелеста ткани. Хотелось исчезнуть из этого мира, перестать ощущать запахи, тепло, давление, прикосновения. Стать пустой. Стеклянной. Недоступной. «Насилие над телом — это не просто боль. Это удар, от которого на душе проступает трещина, как на тонкой скорлупе. Но я не хрустальная. Не я. Я чувствую, как во мне дрожит стекло, как мир зовет к распаду — а все же я держусь. Я верю. И пока вера теплит внутри хоть искру света — я целая. Пусть израненная, пусть на грани, но все еще я». Девушка чувствовала, как Драко прижался к ее промежности членом. Слышала его неравномерное дыхание. Ощущала дрожь мужского тела, словно он сгорал от нетерпения. «В первый раз будет больно…» Фраза отозвалась эхом, прежде чем смысл прорезал сознание. Боль накрыла внезапно, резкой вспышкой, и крик застрял в горле, вырвавшись лишь беззвучным, разорванным дыханием. Мир сжался до этого мгновения, до пульса в висках, до тепла крови под кожей. И сквозь все — одно упрямое, цепляющееся за жизнь дыхание мысли: «Я не хрустальная. Я не разобьюсь». Драко не спешил двигаться, словно давал ей секунду освоиться, но каждая следующая минута делала ее состояние все более напряженным. Он прижимал большие пальцы рук к ее вискам, и Гермиона ощущала, как тело будто застряло между страхом и сопротивлением. Дыхание сбивалось, сердце колотилось, а руки инстинктивно сжимались в кулаки, пытаясь удержать себя от паники. «Ненавижу… пусть он тоже пленник, пусть его терзает собственная тьма… все равно я ненавижу», — думала она, позволяя гневу стать щитом. Малфой часто дышал, его тело дрожало, и каждая мелкая дрожь становилась все заметнее. Гермиона продолжала держать глаза закрытыми, чтобы ни в коем случае не встречаться с ним взглядом — страх и настороженность держали ее в оцепенении. «Ты думаешь, что тонка, что хрупка, Что трещины проглотят твой свет внутри. Но я вижу: ты - огонь под стеклом, И ни один шторм не сможет тебя сломить». Гермиона тихо произнесла эти строки про себя, словно шептала давно забытую песню, происхождение которой оставалось для нее тайной. Уже более года она невольно возвращалась к ним в самые мрачные моменты своей жизни, и именно сейчас эти слова вновь понадобились ей. «Твои пальцы, сжатые в кулаки, - не для слез, А чтобы держать весь мир». Она испытала облегчение, когда все завершилось. Когда пустота внутри наконец достигла сознания, она решилась открыть глаза — и сразу пожалела: Малфой все так же нависал над ней, неподвижный, а его взгляд пронзал насквозь, будто он читал все тайны ее души, каждый страх и каждую мысль.