Хрустальные|Crystals

Гермиона не знала, что чувствует человек, когда убивает впервые, до того мгновения, когда копье, повинуясь ее воле, вонзилось в глаз Люциуса Малфоя. Даже теперь, когда Снейп вел ее по одному из мрачных коридоров поместья Малфоев, перед глазами снова вспыхивал тот короткий, ослепляющий миг. Она не чувствовала жалости. Ни к Люциусу, ни к его сыну. Краткое сожаление, мелькнувшее при виде Драко, испарилось, как только он проник в ее сознание. После этого все стало просто: Удар. Смерть. Пустота. Теперь мысли Гермионы казались неповоротливыми, словно погрузились в тягучую мглу — неспособные думать или чувствовать. Пожалуй, в этом и заключалась настоящая цена убийства. Не в крови и не в страхе, а в оцепенении. Вязком. Непроходящем. «Я убила. Впервые и осознанно. Но почему внутри так тихо? Не страшно… просто пусто. Это ведь… ненормально, да?» Гермиона покачала головой, будто пыталась вытрясти из себя это спокойствие — липкое, чужое, неправильное. Оно цеплялось за кожу, вползало под ребра, и чем сильнее она его отталкивала, тем глубже оно просачивалось. «Война не делает людей ненормальными. Она просто снимает с них кожу. И показывает, что под ней». Она споткнулась, и грубая мужская рука удержала ее, не давая упасть. «Нет. Я всегда была рациональной. А в убийстве — нет рациональности». «С чего ты взяла?» — внутренний голос был резким, почти шипящим. — «Рационально убивать одних, чтобы другие могли жить». «Я не имею права взвешивать человеческие жизни», — отвечала она самой себе. «Жизни пленных дороже жизней… пожирателей», — голос не дрогнул. — «Если понадобится — убью всех». «И судьба возьмет свое — за все, что отнято и отдано, придется платить». «Бояться кары на войне — глупость, идиотка. Здесь платят иначе». Ее размышления прервал Снейп: он резко остановился у двери. Рука больше не лежала на ее локте. Он остался в нескольких шагах, не приближаясь, будто между ними пролегла невидимая граница. Ждал, пока пленница сделает то, что должна: войдет в клетку. Гермиона обернулась. Одной рукой она придерживала платье, другой — опиралась на дверь, чтобы не рухнуть. Сердце стучало тяжело, будто оно знало, что это не просто пауза. И вдруг ей показалось — Снейп боится подойти ближе. — Я жду, мисс Грейнджер, — произнес он, приподняв бровь, скрывая эмоции за каменной маской. — Когда вы, наконец, войдете в эту дверь. — Что ж.… — она сглотнула. — Не откроете ее для меня? — Не хочу, чтобы волк отгрыз мне руку, — сухо бросил он. — Вы убили Альбуса Дамблдора, — тихо продолжила Гермиона. — Неужели зверь вам страшен? Она не верила ему. Снейп никогда не был из тех, кто знает страх. С первого курса, еще будучи профессором зелий, он демонстрировал это — хладнокровием, острым умом и презрением к смерти. Этот человек долгие годы играл роль двойного агента, и Гермиона до сих пор не знала, во имя чего. За его тенью невозможно было угнаться. — Считаете, не должен был, мисс Грейнджер? — спросил он ровно, будто речь шла о погоде. — Конечно, нет, — усмехнулась она, не скрывая горечи. — Вы убили волшебника, которого боялся сам Волан-де-Морт. Если бы он остался жив... Гарри, возможно, узнал бы больше о крестражах. Мы не блуждали бы по лесам, не прятались, как крысы. И... Гарри бы не погиб... — Он бы все равно умер, — перебил Снейп, не меняя тона. — Это было предрешено. Как только крестраж в нем уничтожил сам Повелитель, неуязвимость перестала быть его щитом. Вы ведь умная волшебница, мисс Грейнджер. — его взгляд потемнел. — Должны были догадаться об этом сами. Гермиона догадалась. Еще тогда. Когда Гарри впервые начал слышать другие крестражи, она сложила все воедино и тихо прошептала ему о своей догадке. А он… просто отмахнулся. Посмотрел на нее так, будто она сказала что-то нелепое. Улыбнулся — слишком ровно, слишком идеально, как будто натянул чужое лицо на свое. Девушка зажмурилась. Воспоминания нахлынули на нее волной, захватывая каждый уголок сознания. И вот она снова оказалась там — на крыше, на площади Гриммо. Холод, запах дождя, облупленная черепица под ладонями. Медальон Слизерина, который они украли, был тяжелым и липким. Она тогда сказала: «Гарри, а если крестражи могут... слышать друг друга?» На это он лишь рассмеялся. Но теперь этот смех звучал иначе — металлически, гулко, словно записан на старую пленку. Гермиона думала, почему не заметила этого раньше и почему именно сейчас все всплыло, словно кто-то перемонтировал ее память. «Мои воспоминания, как испорченная кассета...» — вспомнила она слова Лорда и опустила взгляд на свои израненные руки. — «Клятва... действует... Я чувствую ложь». Продолжая смотреть на ладони, Гермиона вошла в комнату, будто не замечая Северуса. Пол под ногами качнулся, и она рухнула на колени, не чувствуя боли, только гул в ушах и тяжесть, давящую на грудь. «Мои воспоминания подделаны... Но какой именно промежуток? Волан-де-Морт что-то говорил про свадьбу Билла и Флер» Она заставила себя сосредоточиться. Вернуться мысленно туда — к свадьбе Уизли, к тем дням, когда они с Гарри и Роном начали поиски крестражей. Гермиона перебирала воспоминания одно за другим, словно страницы книги, в которую кто-то вставил чужие абзацы. В какой момент в ее голову могли залезть? Чтобы изменить память так глубоко, нужно не просто мастерство — нужна точность, время, холодное терпение. Она не помнила провалов. Не было обмороков, не было потери сознания, разве что редкие часы сна. И даже тогда… сон был тревожным и поверхностным. Слишком коротким, чтобы кто-то успел переписать ее жизнь. Гермиона легла на бок, прямо на пол, и начала двигаться — по кругу, будто стрелка часов, способная отмотать время назад. Воображаемый циферблат возвращал ей контроль — хрупкий, прозрачный, но все же контроль. Он сливался с другим образом: браслетом, холодившим запястье. Теперь она рисовала его в уме — такой же невесомый, такой же ломкий, удерживающий разум от распада после того, как Малфой безжалостно вторгся в ее сознание. Каждое воображаемое движение стрелки или сжатие браслета давало ей ощущение опоры, как будто она могла хотя бы на мгновение собраться и сохранить себя целой. Пульсация в голове не стихала — глухая, настойчивая, как удары изнутри. Казалось, кто-то заперт под черепом и отчаянно стучит, пытаясь проломить себе выход. Тик-так… Тик-так… Тик-так… Тук-тук-тук… Звук становился невыносимым, как и следы — от губ и рук мертвого Люциуса — они словно жили на ее коже, жгли, оставляя пульсирующую память о том, что произошло. — Непреложный обет… Стеклянная клятва… связаны… — бормотала Гермиона, вращаясь на полу. — В моем теле осколки… Тьма... режет меня. Девушка не жалела себя. Рассудок трещал по швам, попытки собрать мозаику продолжались, но деталей было слишком мало. — Мне нужно… — прошипела она, сдерживая слезы. — Мне нужно что-то делать. Я не могу просто сидеть. Мне. Нужно. Думать. Она засмеялась. Тихо и истерично. — Я хожу по кругу, — прошептала она, глядя в стену. — И ничего не понимаю… Люциус был прав: я брожу в полной темноте и отчаянно ищу выход. В ее голове вспыхнуло видение: она снова сидит за столом и собирает крошечные бумажки. «Гарри спас меня» — одна бумажка. «Год я была скрыта от чужих глаз» — вторая. «Мои воспоминания ложны» — третья. Она замерла на ней. И вдруг… отбросила. «Нет. Я не должна даже думать об этом. Волан-де-Морт не должен знать, что прячется у меня в голове. Я сама не должна этого знать. Я не смею искать ответы». Она провела ногтями по полу. «Я обязана спасти Джинни. Стиви. Криса. Билла. Остальных. Для этого… мне нужно помочь Псарю найти слабое место Малфоя». Но стоило этой мысли оформиться, как перед глазами Гермионы возник он — Драко, лежащий на полу напротив, с тем же холодным, неизменным взглядом. Будто сама судьба насмехалась над ней, напоминая: чтобы победить чудовище, придется понять его. — Ты смотришь на меня, Грейнджер, — голос вымышленного Малфоя прозвучал спокойно в ее голове, почти устало. — Мне не нужно быть зрячим, чтобы это чувствовать. И тебе не требуется говорить об этом, чтобы я понял. Он замолчал — надолго, так, что тишина между ними стала почти ощутимой. — Забавно, правда? Иногда слепые видят больше тех, кто живет, уткнувшись в свет. Мы замечаем то, что другие прячут — страх, ложь, боль, дрожь под кожей. Он будто втянул воздух, в котором не осталось жизни. — Я вижу тебя. Всегда. Даже там, где ты сама боишься на себя взглянуть. И там, где ты уверена, что тебя уже нет. Гермиона не нашла, что ответить. Только подумала: «Если я — минутная стрелка, то ты — секундная, Малфой… Я не успеваю за твоими мыслями». — Так догони. — Остановись. — Не могу. Если я остановлюсь, все остановится вместе со мной. Что ее подсознание пыталось донести этим хаосом образов? Гермиона не понимала. Но в каждом фрагменте этого кошмарного бреда тянулась одна нить — время. Она устремила взгляд на Малфоя, и в этом взгляде заблестела надежда и страх одновременно: «Время… Что с тобой произошло? После убийства Дамблдора?» Воображаемый Драко молчал. Его взгляд был безэмоциональным, словно чернильная тьма, отражающая только ее собственные страхи. Она пыталась ухватиться за мельчайшие обрывки воспоминаний, как за соломинку, цепляясь за детали, которые могли бы спасти здравый смысл. «Ты разрушил Министерство в погоне за Гарри… Но я этого не помню…» Он усмехнулся, тихо и торжествующе, будто наслаждаясь ее растерянностью. Гермиона почувствовала, как ее голова кружится, и бессильно закачала ею из стороны в сторону. — Нет. Нет! — вырвалось из нее, дрожащим голосом. — Я не отдам тебе свою голову. Она ударяла ею о пол — сначала тихо, робко, потом все сильнее, отчаяннее. Мысли превращались в гул, в бесконечный шум, а воображаемый Драко лежал рядом, бесстрастно наблюдая за ее пыткой. Пальцы впились в ковролин, и ей показалось, что под ними не ткань, а волосы. Чужие волосы. Что они в ее рту. Что они душат. «Они везде…» — Мисс! Мисс! — тонкий голос доносился откуда-то рядом, но перед глазами стояла только красная пелена. Сквозь нее прорезался знакомый шепот, тот, что вел ее тогда к копью: «Ты не хрустальная, Гермиона. Ты не должна разбиться». — Я не могу разбиться... Она замерла, боясь рассыпаться на кусочки. Но кто‑то поднял ее на руки, и она не успела понять, кто. Тело отказывалось слушаться, веки были тяжелые, как свинец. Мир растворился в звуке собственного дыхания. Сердце глухо билось, руки дрожали, а ноги казались растворенными в воздухе. Все вокруг превратилось в смутный фон, где существовали чужие руки, удерживавшие ее на грани падения. — Мне и делать ничего не нужно, — голос Малфоя всплыл где‑то в глубине сознания, шепотом, пропитанным ядом. — Ты сама идешь к краю. Я лишь наблюдаю, как ты рассыпаешься. Он помолчал, и в этой паузе прозвучало почти сожаление. — Падение не страшно, Грейнджер. Страшно — осознать, что летишь вниз по собственной воле. «Не дай мне разбиться…» — шептала Гермиона, сама не понимая, зачем. — «Моя магия ведь нужна тебе, да? Ты не позволишь мне упасть?» Слова звучали как молитва, обращенная к врагу, который не ответил, и все же глубоко внутри она ждала, будто надеялась на отклик, которого сама не могла объяснить; в этой тишине, против своей воли, ей хотелось услышать Малфоя, чей голос казался последней нитью, удерживающей ее в реальности, единственным ориентиром среди хаоса мыслей и воспоминаний — но из него ее вырвал другой звук. Истошный крик, пропитанный яростью, рванул сквозь пространство и вонзился в грудь Гермионы. Она вздрогнула; глаза распахнулись, но все вокруг оставалось черной непроглядной тканью — повязка почти полностью закрывала голову. Мгновенно вспыхнула паника. В ушах застучало, и где-то вдалеке послышались быстрые шаги на каблуках. Они приближались, становясь все громче и отчетливее. Угроза ощущалась всем телом. — Где она? Где грязнокровка? Я убью ее! — голос разрезал тишину, хриплый и дикий. «Беллатриса» — Мадам Лестрейндж, успокойтесь, прошу вас! — чей-то голос дрожал. — На эту комнату наложено множество защитных чар! — Мне наплевать! Я уничтожу их всех! — Господин Малфой запретил кому-либо входить в его покои! — Что тебе непонятно, тварь? Умолкни — или умрешь первой! Гермиона не знала, чего ждать от Беллатрисы. Возможно, та сумеет разрушить защитные чары Малфоя — Пожирательница Смерти владела множеством темных талантов, и это лишь усиливало ужас, охвативший девушку. И именно этот ужас подстегивал ее отчаянно обрести зрение. Она резко дернула повязку, но та была туго затянута на затылке. Ногти впивались в ткань в районе глаз, не щадя пальцев. — Грязнокровка! — голос Беллатрисы дрожал от злобы и безумной радости. — Выходи, мерзавка… или я взорву эту дверь, и кости твои разлетятся по коридору! Гермиона смогла приоткрыть один глаз — едва. Воздух вырывался из груди рывками, громко и прерывисто. — Слышу тебя, куколка… как дышишь, прячешься, трясешься за дверью, — протянула Беллатриса, голос капал сладкой, тягучей злобой. — Выходи, не заставляй тетушку ждать. Ах, хочу видеть твои глаза, когда страх обнажит тебя догола. Праздник… пир страдания! — она визгливо рассмеялась. — Наконец-то достану тебя, маленькая грязнокровка, жалкая выскочка, возомнившая себя разрушительницей моей семьи! «Разрушительницей семьи? Это она о смерти Люциуса?..» — Мой племянник мучается от рук Повелителя из-за тебя, мерзавка! А ты в тепле и безопасности. Выходи, и я покажу тебе, что такое настоящая кара! Гермиона вздрогнула при одном лишь упоминании Драко — в памяти вспыхнула сцена, как он корчился от укуса змеи. Теперь ее не было рядом с ним. Она не могла даже мысленно коснуться его, не могла поддержать. Дыхание сбилось; страх и отчаяние сплелись в каждом вдохе. Она не желала ему смерти. Драко был той единственной нитью, на которой держалась ее жизнь в этом аду. Потерять его — значило потерять все. Она знала: не допустит этого. Ни за что. — Что здесь происходит? — Ох, Астория, милая моя… — слова Беллатрисы лились медом и ядом. — Подскажешь, как пробраться в покои твоего мужа? Он у Повелителя. Видела бы ты, как он страдает, что с ним творят. Все это из-за этой мерзкой грязнокровки, что убила мужа моей сестры. Я больше не могу сдерживаться. Перебью их всех. Они отняли у меня самое дорогое и теперь хотят забрать еще и племянника. Я этого не допущу. — Драко… у Темного Лорда? Он… он с ним? Гермиона попыталась сесть, но тело отказало — весь корпус пульсировал болью. Она с трудом подтянулась и осела у края кровати; ладони метались по покрывалу в поисках хоть какой-нибудь опоры. — Да, да, ты ведь знаешь, — голос Беллатрисы дрожал от восторга и ярости, — как Повелитель злится, когда не может видеть, а лишь слышать его воспоминания… — Да, но… — голос Астории дрожал, она словно пыталась заглушить собственный страх. — В последний раз, когда я вошла в комнату Драко, он сказал, чтобы я больше этого не делала. Гермиона опустилась на колени у стола и, почти вслепую, начала ощупывать его ящики, ища хоть что‑то, что могло бы послужить оружием. Каждый взмах руки натыкался на пустоту, металлический звон или хруст старой бумаги. Все было тщетно. Повязка превращала поиск в хаотичный танец пальцев по гладкой поверхности, и даже слегка приоткрытый глаз не давал возможности ориентироваться и нащупывать что‑то уверенно. «Как Малфой выживает в этой беспросветной темноте целый год?» — мысленно прошептала Гермиона, и холод скользнул по спине. — «Настоящий кошмар… Хотя, может быть, он был прав: слепые видят больше, чем видящие. Жаль, что это не про меня. Я все еще блуждаю во тьме». Послышался резкий хлопок, от которого девушка вздрогнула, и тут же раздался крик Беллатрисы: — Трусиха! — Прошу вас… — дрожащим голосом отвечала Астория Гринграсс. — Я не могу рисковать! Малфой заберет у меня дочь, если я ослушаюсь, а вы знаете… из-за проклятия моего рода я больше никогда не смогу иметь детей! — Пошла вон! Без тебя справлюсь! В ту же секунду по двери ударило мощное заклинание — комната задрожала. Гермиона впилась руками в ножки стола, стараясь не потерять равновесие. «Она же разрушит поместье...» — Мадам Лестрейндж, прошу, успокойтесь! — дрожащим голосом выкрикнул кто-то. — Поместье и так трещит по швам! Вы причиняете ему боль! — Заткнись! — взревела Беллатриса, выпуская новое заклинание в дверь. Та снова задрожала. — Либо я разнесу все здесь к чертям, либо грязнокровка выйдет сама! «Она действительно настолько безумна… способна разрушить все вокруг...» Гермиона вспомнила Топси, которая плакала из-за трещин в стенах поместья. Что же будет, если эта безумная ведьма доведет все до конца? Эльфийке будет больно. Ведь как бы это место ни было пропитано тьмой, оно остается домом для многих… в том числе для дочери Малфоя. И именно эта мысль заставила Гермиону собраться, несмотря на дрожь и боль. Она поднялась на дрожащих ногах, слегка скукожившись от боли в голове и спине, и тут же заметила рядом знакомую фигуру — эльфийку. Топси. — Мисс Гермиона, что же вы? — щебетала она, схватившись за уши. — Ведьма за дверью так сильно зла! — Я… я выйду к ней… — Нет! Я не могу вам этого позволить! — встревоженно сказала Топси. — Хозяин Драко накажет! — Тогда помоги мне сбежать. Окно…? — Оно заколдовано. Вам через него не вылезти. «Ну да... ожидаемо» — А… ты сможешь аппарировать меня? — спросила Гермиона, ее голос дрожал от надежды. Эльфийка отчаянно покачала головой. — Аппарация для вас заблокирована, мисс. При попытке вы будете полностью расщеплены. Гермиона сжала кулаки. «Клетка есть клетка». — Тогда… — она сглотнула. — Я выйду к ней. И прежде, чем Топси успела перебить, добавила: — А ты окажешь мне помощь… Найди Блейза. Блейза Забини. Колдомедика. Он может быть в лагере. «Или Драко», — уже мысленно добавила она. Эльфийка кивнула и исчезла, а Гермиона изо всех сил дернула повязку на лоб. Ткань туго вжалась в брови, впиваясь острыми краями в кожу, и каждый рывок заставлял сквозь зубы прорываться через резкую боль. «Хотя бы так…» — Грязнокровка?! — пронзительно крикнула Беллатриса за дверью. — Я выхожу! — прокричала Гермиона. — Остановись! Девушка медленно направилась к двери. «Она зла на меня… Наверняка не станет убивать сразу. Будет медленно пытать. Это даст мне время…» Гермиона глубоко вдохнула, стараясь собраться. «Малфой прав… Ему даже не нужно стараться. Плен сам меня разрушит». Собрав последние силы, Гермиона медленно открыла дверь, но не сделала шаг вперед — порог стал для нее крошечной преградой, щитом между ней и безумием за дверью. И тут же Беллатриса встретила ее взглядом: в нем сверкали жадность и зловещее предвкушение. — Выходи, — прошипела Пожирательница, накручивая локон на палочку с манерой, будто вяжет узелок на ветке человеческого страха. — Я жду. Мое терпение иссякает. Ведьма оскалилась, бросив холодный, оценивающий взгляд на руку девушки. — Нам никакие смертельные заклятия не нужны, — продолжила она, голос дрожал от удовольствия. — Мы с тобой развлечемся иначе. Шрам на твоей руке покажется тебе детской шалостью. Гермиона стояла, как вкопанная, не подчиняясь, чувствуя, как страх пытается охватить каждую клетку, но воля удерживала ее на месте. Беллатриса фыркнула, развернулась и, словно выбирая сценическую декорацию для своей жестокой игры, проговорила с улыбкой, в которой скрипнула сталь: — Грэхэм говорил, что у тебя слабость к детям. Может… — она на миг обернулась, и в ее глазах заплясал хищный блеск, — навестить малышку Астрею? Уронить на нее пару тяжелых камней... — Она — внучка вашей сестры и дочь вашего племянника, — сдавленным голосом прошипела Гермиона. Взрыв ярости промелькнул в лице Беллатрисы; она вздернула подбородок, но ее эльф поспешил вмешаться: — Мадам Лестрейндж! Прошу вас, помните… — дрожал голос эльфа. Беллатриса небрежно махнула рукой, и в ее глазах вспыхнул лед. — Не смей что-либо говорить о моей сестре, мерзость, — выпалила она. — Она стоила тысячу жизней по сравнению с твоими жалкими дружками, которых мы отправили туда, где им самое место! — Ребенок тут ни при чем! — вскрикнула Гермиона, вытянув из себя последние силы. — Для мести за сестру я использую все, что под руку попадется, — промолвила Беллатриса с тихим, наслаждающимся шепотом. — Малфой вам этого не простит. — Он — слепой крот. Ни я, ни сам Темный Лорд не боимся его, — холодно ответила Беллатриса, демонстрируя уверенность и пренебрежение к угрозам. Гермиона невольно подумала: «Только та, что не боится Глашатая, могла напасть на его покои», — осознавая всю опасность ситуации. — Я не люблю, когда меня заставляют ждать, Грязнокровка, — прошипела Пожирательница. Гермиона сделала шаг, понимая, что выбора у нее нет. Она лишь молилась про себя, чтобы Топси успела привести помощь. Но стоило ей оказаться в метре от двери, уже по другую сторону, как Беллатриса внезапно схватила ее и прижала к стене. Палочка с глухим скрипом оказалась у самой шеи, а черные, гнилые зубы сверкнули прямо перед носом. Изо рта исходил запах гнили и разложения — смесь чужой боли и трупного смрада. Беллатриса буквально источала смерть, жестокость и ненависть, и Гермиона ощущала это всем телом. — Какая же ты жалкая… — прошипела она, словно вкусив удовольствие от собственного слова. — Интересно, что останется от тебя через шесть месяцев заточения? — Беллатриса наклонилась ближе, и ее глаза сверкнули дикой игрой безумия. — Хотя, если говорить начистоту… я сомневаюсь, что ты доживешь и до третьего месяца. Пожирательница провела кончиком палочки по шее Гермионы — легкий, издевательский штрих, и воздух в комнате стал острее. — Ты знаешь, — медленно проговорила она, — что твое тело — твой храм? Гермиона молчала, прижавшись к холодной стене. Мысль о том, с какой целью начался этот монолог, даже не успела оформиться — страх заглушил все остальное. — Сила волшебника — в магии, — произнесла Беллатриса, медленно, с наслаждением выговаривая каждое слово. — Но скоро ты лишишься и ее. Она фыркнула; губы изогнулись в усмешке, в которой не осталось ничего человеческого. — И ты еще и грязнокровка. Почти магл. — Беллатриса склонила голову набок, словно разглядывая редкий изъян. — Вы плодитесь, как муравьи: старых не успеешь изловить, как новые уже ползут из-под земли. Ее голос опал до шепота — густого, как яд. — Пора наказывать вас всех. Палочка коснулась живота Гермионы. Она вздрогнула, вся сжалась, будто кто‑то вонзил тонкий штырь в живот. — Если ты выживешь, — прошептала Беллатриса, голосом, в котором путаются яд и нежность, — Драко сам доведет дело до конца. Убьет тебя… или оставит гнить среди маглов. Я не стану рисковать. Она наклонилась ближе, так, что дыхание обожгло кожу. — Твои потомки… новая раса грязнокровок… — на миг ее губы дрогнули в сладком безумии. — Это моя погибель. — Нет… — едва вырвалось у Гермионы. Слезы текли сами по щекам. — Да. — Беллатриса кивнула. — Нет… — шептала Гермиона, заглушая собственный страх. Палочка вырвалась вперед — прямо в центр живота. Огненная стрелка рванула по жилам. Боль — острая, как раскаленный нож. Дыхание сбилось, сердце рванулось к горлу, разум сдался. Беллатриса наклонила лицо так близко, что Гермиона ощутила ее горячее, пряное дыхание. Глаза ведьмы сверкали безумием, и каждое движение напоминало о неминуемой угрозе. — Чувствуешь? — прошептала она, и дрожащая палочка словно отражала весь ее садистский азарт. Гермиона не могла ответить, скованная ужасом и невыносимой болью. Все ее тело кричало, а разум сливался с паникой, оставляя лишь тупое ощущение угрозы. В ее голове вспыхнула одна мысль: «Я никогда не стану матерью». Она обожгла ее изнутри, и Гермиона сжала ладони до боли; ногти впились в кожу, оставляя маленькие рубцы от бессилия. Взгляд, бессильно устремленный в потолок, искал хоть какой-то смысл… но его не было. Разве это и есть наказание? Жизнь за жизнь, холодная, циничная арифметика, где человеческая боль не учитывается. Люциус прожил свои годы, его дни были измеримы и ощутимы; а тот невоплощенный ребенок был лишь обещанием, недописанной страницей, которой даже не дали шанса на первую букву. В этом несоответствии заключена вся жестокость мира: измерять цену человеческой жизни по длине лет все равно что спорить о том, что важнее, мимолетный шепот или старая симфония. Почему чей-то столп памяти стоит непоколебимо, а чья-то крошечная наработка души даже не успевает произнести свое имя? И на этом фоне, среди неумолимой арифметики судьбы, все внутри Гермионы плавилось. Каждая клетка горела, и голос Беллатрисы лез в мозг, как яд. Ее запах, слова, присутствие, все сжимало девушку сильнее любых чар, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Она искала спасения взглядом, но не находила. Был только этот звук, ее собственный, рвущийся из груди крик, подавляемый чужой тишиной. И в этом крике отражалась вся несправедливость, вся невозможность вырваться. «Ты не хрустальная…» — снова прозвучал знакомый голос в голове. «Я не могу… я больше не могу…» — тихо прошептала Гермиона в ответ, ощущая, как тяжесть боли сжимает грудь. Гермиона почувствовала, как тело становится тяжелым, а движения — непослушными. Каждая клетка словно отказывалась подчиняться. Она едва удерживалась на ногах, когда внезапно Беллатриса отступила, словно потеряв контроль. В этот момент кто-то схватил мучительницу и резко оттащил ее в сторону. Гермиона, уже осевшая на холодный кафель, не сразу поняла, что происходит, и лишь через мгновение заметила Малфоя. Он схватил свою родственницу за шиворот платья и со всей силы швырнул ее в стену. В ушах гремел рев — дикий, звериный, как у волка, разрывающего добычу. Беллатриса кричала, глаза метались по полу в поисках палочки, но та лежала слишком далеко. — Грейнджер… черт… мать твою… — шептал Блейз, неожиданно оказавшийся рядом. — Главное, не отключайся. Но Гермиона едва слышала его — все внимание было приковано к Малфою: к его движениям, к силе, в которой она ощущала угрозу каждой клеткой. «Топси, никого сюда! Заглушающее!» — проревел он, и Гермиона вздрогнула от громкости голоса в своей голове. — «Теперь поговорим…» Она уже не различала слов, но видела, как Беллатриса шептала что-то Драко, когда он сидел верхом на ней, сжимая шею. — Выпей это! — Блейз поднес к губам склянку с темной жидкостью. Гермиона почувствовала ее холод на языке и сжала зубы, проглатывая через силу. — А теперь лежи ровно и не смей засыпать... Сознание Гермионы медленно растворялось в прострации, но глаза фиксировали все: Малфой подносил большие пальцы к глазам Беллатрисы и давил на них с чудовищной силой. Лежавшая женщина кричала, извивалась, но вырваться не могла. И затем он коснулся ее виска палочкой. Маленькое заклинание пронеслось в воздухе, Беллатриса замерла, ее крик оборвался, но грудь все еще вздымалась. Гермиона на мгновение отключилась. Когда очнулась, рядом был Малфой. Его холодный взгляд скользил по ее телу, но затем остановился на лице, и Гермиона замерла. В глазах не было привычного хладнокровия, презрения или насмешки. Там жили отчаяние, страх и паника — то, чего она никогда раньше не видела. Сердце дрогнуло, дыхание сбилось, и на мгновение ей показалось, что она все выдумывает… но ощущение было слишком острым, слишком настоящим, чтобы быть иллюзией. Малфой снял окровавленную перчатку. Его пальцы коснулись ее лица — осторожно, будто он прикасался к чему-то опасно хрупкому. В этом движении было непривычное, почти болезненное бережное тепло, словно он касался едва живой розы. Он провел рукой от ее бровей к губам; каждое движение дышало настороженной мягкостью. Внутри у Гермионы что-то болезненно сжалось; страх и странное тихое тепло переплелись внутри, смешавшись с ужасом. Она едва дышала, когда тихий, почти шепчущий голос Драко произнес: «Темнота моя. Свет твой».