If you step in a nest of snakes, does it matter who bites you first?

У Люцериса Велариона пропадала одежда. Шёл всего третий день по прибытии в Красный замок, а у него уже исчезло две рубашки, один плащ — между прочим, его любимый, в искусно расшитых серебряной нитью морских коньках — и даже комплект нижнего белья. И ладно бы похищенные элементы гардероба исчезали из шкафа или, предположим, из рук прачек, но нет. Всё, что оказалось наглейшим образом выкрадено, было ношено по крайней мере несколько дней. Разве что кроме исподнего — оно было надето вчера и вчерашней же ночью чудесным образом испарилось прямо из борделя, где Люцерис изволил развлекаться с одним из мальчишек «Голубой жемчужины». Не обнаружив сегодняшним утром на привычном месте штанов — «Это ж какая наглость, выкрасть портки прямо из покоев будущего Лорда Приливов!» — Люцерис твёрдо решил разоблачить вора во что бы то ни бывало. Он пренебрёг утренней тренировкой с братом. Предпочёл откушать в своих покоях в гордом одиночеств, отказавшись посетить завтрак с венценосной матерью и приумножившимся со времён заключения мира семейством. Он даже пропустил дневное заседание малого совета, на котором частенько присутствовал в качестве преемника своего деда. Всё это время он посвятил разработке стратегии по выявлению и поимке таинственного похитителя одежды. Суть плана была довольно проста — ловить вора Люцерис собирался на живца: в частности, на ту самую батистовую рубашку, в которой провёл добрую половину дня, обдумывая мельчайшие подробности своего начинания. Обычно расхититель гардероба предпочитал воровать в людных местах вроде борделя, тренировочной площадки и пиршественного зала, так что Люцерис решил не рисковать, оставляя рубашку на видном месте в своих покоях. И всё же лишняя публика могла привлечь к процессу поимки и последующих за ней разборок ненужное внимание, так что он продумал альтернативу. Предусмотрительно захватив с собой новую рубашку и припрятав у пояса пару заточенных кинжалов, он покинул покои. Грабитель явно следил за ним как в Красном замке, так и за его пределами, так что первым делом Люцерис вальяжно прошёлся по всему внутреннему двору и сообщил о своём намерении прогуляться до берега Черноводной, чтобы поплавать. Невольными слушателями, пожалуй, стало даже большее количество приближенных, чем было необходимо. По пути к главным воротам он остановился, лениво потянулся, скинул с плеч новёхонький, не такой любимый, как с морскими коньками, но всё равно красивый, небесно-голубой плащ — было жарко — и оттянул ворот рубахи. Предоставив вору достаточно времени, чтобы сориентироваться, Люцерис направился дальше. Желай он действительно искупнуться, то предпочёл бы воспользоваться одним из изученных с детства тайных ходов, что вели к береговой линии. Однако он чётко следовал плану, дав предполагаемому похитителю возможность беспрепятственно пройти следом: едва ли у этого плута была возможность проскользнуть за ним по всем охраняемым коридорам замка среди белого дня. Погода была прекрасной — ясной и безоблачной. Люцерис удовлетворительное хмыкнул, достигнув берега: он действительно был не прочь искупаться. Приглядев укромное местечко у здоровенных валунов и засохших кустарников, он стянул сапоги и умышленно неспешно двинулся в этом направлении. Назад он не оборачивался. Коснувшись ворота рубашки, Люцерис прикусил губу, чтобы не засмеяться. Интересно, его вор был извращенцем или просто сомнительным предпринимателем, надеющимся на извлечение выгоды из дорогой одежды? Скорее уж первое: едва ли за исподнее, каким бы оно ни было качественным и искусно вышитым, можно было выручить достойную плату. Стянув рубашку через голову, он разложил светлую, расшитую серебряной нитью по вороту и манжетам ткань на согретом солнцем валуне. Стало даже как-то боязно: нормальный вор должен был уже догадаться, что всё маленькое представление Велариона было ничем иным, как ловушкой. Но Люцерис надеялся, что его грабитель был скорее дилетантом. Так что полюбовно поправил окантованный рукав, чтобы тот начал обольстительно сверкать в полуденных лучах, отставил сапоги на песок, быстро избавился от штанов и зашагал к воде. Мелкая волна ласково лизнула ступни. Люцерис на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь теплотой летнего бриза. Совсем скоро наступит осень, и ветра станут холоднее. Он не любил холод: реки и озёра замерзали, драконы семьи капризничали, а у него самого начинала ныть старая рана, полученная во время войны. Непроизвольно вздрогнув при мысли о зиме — в продуваемом со всех сторон Высоком Приливе становилось совсем тоскливо в морозы — Люцерис двинулся дальше. Вода была идеальной: чуть тёплая и чистая, спокойная, она так и манила. В самый последний момент перед тем, как нырнуть, он обернулся. Рубашки уже не было на своём месте, но Люцерис успел заметить, как за валуном мелькнула слишком уж характерная белая прядь. Не пряча злорадной, победной улыбки, он ринулся к берегу. Скрываться было негде: единственный путь в город лежал через открытое пространство береговой линии, разве что вор не решит вскарабкаться прямо по отвесной скале и крепостным стенам. Круг подозреваемых стремительно сужался. Над ним решил подшутить один из младших братьев? Что же, некоторым из них уже впору было шляться по борделям. Может, сестёр? Вряд ли. Неужели кто-то из таргариенских бастардов? Пожалуй, последних можно будет разоблачить особо красочно. Добравшись до валуна, за которым скрылся похититель рубашки, Люцерис с едва сдерживаемым азартом схватился за кинжал и рванул к растущим с другой стороны камня колючим кустам. Из глотки вырвался изумлённый и разочарованный одновременно возглас. За валуном было пусто! Ровно как и в кустах — он проверил, по неосторожности ободрав себе ладонь и колено. Яростно выругавшись, он уже решил было пойти по следам: те суетливой дорожкой вели через заросли и камни прямо к крепостным стенам — в самом деле, не мог же вор действительно вскарабкаться по отвесным скалам, — как вдруг сквозь пелену ярости почуял этот запах. Тонкий, едва уловимый, убийственно манящий, он улетучивался с каждым порывом ветра, но не исчезал, продолжал бить по рецепторам. Обладателя этого запаха — предтечного омегу, наверняка, — вовсе не хотелось как-либо карать за воровство или жестоко разоблачать. Скорее, хотелось проделать несколько жёстких вещей иного рода. Люцерис лихорадочно заозирался по сторонам в поисках источника аромата. Взгляд зацепился за дальний куст. На иссушенных солнцем ветвях серебрилась пара длинных прядей. Подскочив, он сжал клок волос в кулаке и жадно, с присвистом втянул носом воздух. Изо рта едва не побежала слюна. Какого морского дьявола он ещё не выследил обладателя этого запаха по феромонам? Видят Семеро, этот омега просто должен был лежать под ним в свою течку! Он позволил себе ещё пару немилосердно коротких секунд насладиться одуряющим ароматом, и, забыв обо всём на свете, включая одежду, пошёл по следу, как был — голый и босой. Круг подозреваемых сужался всё стремительнее. Следы были явно мужскими: ни одна женщина, будь то шлюха или леди, не носила сапог таких размеров. Они глубокими выемками тянулись до самого утёса, на котором возвышался Красный замок. Шаг был широким, отпечаток носка обуви — чётким и выраженным, а у самой скалы виднелся резкий след торможения. На этом всё обрывалось. Люцерис почесал многодневную щетину на подбородке, высматривая признаки тайного лаза, ведущего в крепость. Вор не мог просто взять и испариться или же вот так запросто вскарабкаться по скале. Здесь явно должен был прятаться какой-то ход. Хмыкнув, он хищно сощурился и принялся ощупывать голый камень утёса: так просто грабителю от него не скрыться. Исследования не увенчались успехом. Когда кожа на пальцах оказалась ободрана от старательного изучения каменистых сводов, а усилившийся ветер начал хлестать холодными порывами по голому заду и спине, Люцерис бросил свою затею. К тому же он уже успел тщательно обдумать всю собранную о грабителе информацию, сузив круг подозреваемых до одного конкретно человека. Кто из половозрелых омег дома Таргариенов, коих можно было пересчитать по пальцам одной руки, наверняка знал тайные ходы Красного замка лучше самого Люцериса? Кто из них мог похвастаться длинными гладкими волосами? Люк прокручивал подобные вопросы в голове снова и снова. Все ответы ладно сходились. Настала пора наведаться к дядюшке: авось он уже забыл давние обиды, как это сделал Люцерис. Спешно натягивая на себя портки и засовывая ноги в сапоги, он не мог перестать думать об Эймонде Таргариене. Казалось удивительным, что у подобного омеги, который и по характеру, и по телосложению, и даже по обычному запаху скорее походил на альфу или бету, могли оказаться такие чарующие предтечные феромоны. Люцерис и не верил, продолжая надеяться, что всё же учуял одного из расплодившихся по всей Королевской Гавани бастардов. Его начинало коробить при мысли, что спутанный клок белых волос, который он так истово прижимал к груди, принадлежал именно Эймонду — самому заклятому родственнику из всех возможных. Но Люцерису было нужно, физически необходимо убедиться. Уже по пути в замок, то и дело поправляя оттягивающий ткань штанов крепкий стояк, он начал задумываться о плане дальнейших действий. Он понятия не имел, что предпримет, если догадка окажется верна. Показательно высмеет дядю за кражу своих вещей? Набросится со всей внезапно пробудившейся страстью? Просто спросит, зачем? Риск расплатиться жизнью сразу или спустя какое-то время был весьма велик при любом из возможных вариантов. В том, что Эймонд Таргариен сможет постоять за себя даже на пике течки, Люцерис не сомневался. Не сомневался он и в том, что вспыльчивый, скорый на расправу дядя сможет запросто плюнуть на все мирные договорённости и сжечь его заживо заодно со всем Дрифтмарком, если окажется сильно уязвлён или унижен. Люцерис старался не думать о возможных последствиях, спешно переодеваясь — заявляться к Эймонду в одних штанах отчего-то казалось недопустимым. Зато на косые взгляды во внутреннем дворе замка, что встретили его голый торс, ему было глубоко наплевать. Но вот для Эймонда ему почему-то было важно выглядеть достойно. «Не для Эймонда», — поправил себя Люцерис, застёгивая простой и удобный, но вполне приличный камзол, — «Для обладателя этого запаха». Он посмотрелся в мутноватое зеркало ещё раз, про себя заключил, что синий бархат ему очень даже к лицу, и вышел из покоев. Комнаты Эймонда были самыми дальними. Люцерис особо не ходил по этой части коридоров — несмотря на давно воцарившейся мир, Красный замок оставался условно поделён на «зелёную» и «чёрную» части, не считая срединных покоев, где поблизости друг от друга обитали юные жертвы династических браков. Он добрался до нужных дверей за считанные минуты. Удивительно, но стражи не оказалось ни по пути, ни у самих покоев. Поколебавшись, Люцерис занёс было кулак, чтобы постучать, как вдруг его чуть не сбил с ног тот самый, сводящий с ума аромат. Он был совсем тонким, едва уловимым, легчайшими нотами тянулся из-за закрытых створок, но этого Люцерису было достаточно, чтобы почувствовать. Он вошёл без стука и замер на пороге. Эймонда видно не было: строение покоев было таковым, что перед спальней находилась просторная приёмная. Но Люцерису и не нужно было видеть, чтобы знать — Таргариен был здесь. И тёк прямо сейчас, в каких-то жалких десятках метров. Судорожно сглотнув, он двинулся дальше на чистых инстинктах. Остатки здравого рассудка возопили, что ему надо уходить, нет, бежать отсюда, очертя голову, ведь это было уже не просто наглостью, а гранью насилия — вторгаться к омеге в период течки. Другая же часть — дикая и первобытная, его внутренний альфа, исходящий слюной на этот запах, — кричала о том, что ему необходимо двигаться дальше, и дальше, и ещё на пару шажочков, чтобы наконец увидеть, услышать, почуять ещё сильнее, острее и ярче. И Люцерис шёл, повинуясь зову своей природы. Шёл до тех пор, пока не добрался до резных створок, заграждающих вход в заветную спальню. Он тронул последнюю преграду между собой и текущим Эймондом осторожно, стараясь избежать малейшего скрипа, будто сам являлся вором. Открывшаяся взору картина вынудила забыть о всякой осторожности: Люцерис издал шумный вздох, граничащий со стоном. Из спальни вторили ответным стоном — хриплым, надломленным. Застыв на месте, Люцерис во всех глаза уставился на вьющегося по постели дядю. Единственный глаз был плотно зажмурен, на месте второго не было ни привычной повязки, ни темнеющего в глазнице сапфира — Люцерис видел лишь раз, но запомнил на всю жизнь. Волосы были собраны в косу, которая уже успела порядком растрепаться. Люцерис не мог и предположить, что Таргариену будет настолько идти простая коса. Тонкие губы, обычно бледные, почти бескровные, были яркими-яркими, искусанными, и кривились во вполне себе благозвучных стонах. Впрочем, Люцерис был уверен, что сейчас ему бы показался благозвучным любой издаваемый Эймондом звук, будь то грязная брань или злейшие угрозы. Внезапно его осенило странным фактом: Эймонд ведь давно должен был почувствовать, уловить своими рецепторами его присутствие. Тем более в подобном состоянии. Но Таргариен не подавал никаких признаков узнавания, скорее, наоборот: нежился в собранном на перинах гнезде всё более упоённо, не обращая никакого внимания на стоящего у порога племянника. Люцерис стоял, как вкопанный, и тупо пялился на раскинувшегося посреди широченной постели мужчину, напрочь позабыв, как дышать, до тех пор, пока до него наконец не дошло, что именно в этой умопомрачительной картине было не так. Эймонд, клятый, Таргариен соорудил гнездо из его краденой одежды! Разумеется, не целиком. Большую часть вороха разнообразного тряпья составляли покрывала и подушки всяческих материалов и видов, но то тут, то там взгляд цеплялся за очень даже знакомые предметы гардероба. К примеру, в ногах Эймонда — бледных и длинных, по-мужски крепких, просто идеальных, — валялось не что иное, как исчезнувшие в ночи штаны. Острое колено упиралось в нечто, подозрительно похожее на одну из его рубашек. Вторая, педантично сложенная, венчала гнездо у изголовья кровати нетронутой. В правой руке находилось выкраденное из борделя исподнее, в левой — послужившая приманкой сегодня рубаха, о которую Таргариен истово отирался лицом, тычась носом то в ворот, то в пройму. А из-под мускулистых бёдер торчал кусок его любимого — того самого, расшитого морскими коньками — плаща, который Эймонд сейчас как раз самозабвенно и трахал, постанывая от удовольствия. Сразу стало понятно, почему присутствия самого Люцериса Таргариен не заметил: феромоны вошедшего альфы смешались с уже имеющимися на ношеных вещах запахами, и отдавшийся страсти Эймонд просто не заметил разницы. Прерывать омегу сейчас казалось кощунством, но всё это было так горячо и сладострастно, так порочно и грязно, так невыносимо, что Люцерил всё же не выдержал: — Какого дьявола?.. Голос дал петуха, сорвался, и Люцерис не сумел закончить фразу. К тому же вышло скорее восхищённо, чем возмущённо, но эффект не заставил себя ждать. Эймонд обернулся на звук, крупно вздрогнув всем телом. Лицо у него было такое — потерянное, испуганное и мучительно сосредоточенное одновременно, — что Люцерис едва сдержался, чтобы не кинуться к родичу с успокаивающими объятиями и пылкими поцелуями. Впрочем, выражение на тонком, нехарактерно румяном, безумно красивом лице дяди почти сразу сменилось убийственной яростью, а щёки начали стремительно покрываться жгучими пятнами стыда и гнева. — Ты, грязный бастард, — прошипел Таргариен не хуже змея, пытаясь прикрыться его же, Люцериса, испачканным плащом, — как ты смеешь?!.. — Что я слышу, дядя? — нашёл в себе силы съязвить Люцерис. Голос всё так же не слушался, но, кажется, одного эффекта от его присутствия было вполне достаточно, чтобы Эймонд не обратил внимание ни на что остальное. — Обвинения от грязного вора? Эймонд открыл было рот, чтобы ответить, тут же захлопнул обратно с тобой силой, что Люцерис явственно услышал клацанье зубов, тяжело сглотнул и вдруг отвернулся. — Забирай, если хочешь. Нехарактерно тихая, близкая к обречённой, интонация оглушила. Нет-нет, Люцерис вовсе не хотел забирать свои вещи из гнезда омеги, более того, готов был раздеться догола прямо сейчас и положить всю свою одежду до последнего лоскута к остальной. Если ему, конечно, позволят притронуться к гнезду. «И даже если нет — всё равно», — мелькнуло в голове, и он сделал пару твёрдых шагов по направлению к кровати. На мгновение Эймонд весь как-то сжался, но только на мгновение, а после глянул так — холодно, зло и измученно — что Люцерис тут же остановился и даже сделал шажок назад. Он беспомощно заозирался по сторонам. Его краденая одежда. Эймонд. Гнездо. Три простейших элемента сложились наконец в единое целое. — Ты хочешь меня, — произнёс он на одном дыхании неожиданно легко и уверенно, будто только что изложил общепринятую истину. — Седьмое пекло, ты меня хочешь! Почему было просто…не сказать? — Издеваешься? — прохрипели в ответ. Да, звучало и впрямь неразумно. Пожалуй, Люцерис бы даже поднял дядю на смех, причём публично, решись тот попросить у него, скажем, рубашку, или, тем более, признаться в желании провести вместе течку. Но сейчас то всё было иначе! Об этом Люцерис и заявил, то краснея, то бледнея, разом растеряв своё красноречие. Эймонд вцепился в края одного из одеял и натянул на себя в попытке прикрыться, когда Люцерис сделал осторожный шаг по направлению к кровати. Таргариен упорно молчал, но вид у него был такой, словно он мог вот-вот сорваться и убить племянника голыми руками. — Я не собираюсь у тебя ничего забирать. Обещаю, — произнёс Люцерис абсолютно искренне. — И вообще не сделаю ничего, если ты не захочешь, — здесь он уже слегка покривил душой: Люк не был уверен, что сможет сдержаться, если Эймонд вдруг предложит ему лечь рядом. Таргариен продолжил молча буравить его тяжёлым взглядом. — Эймонд, — вкус имени дяди разлился по языку терпким послевкусием. Люцерис не помнил, когда в последний раз звал его по имени. Тот весь подобрался на постели, но продолжил молчать. Люцерис осторожно, медленно-медленно, будто имел дело с диким зверем, которого можно было запросто спугнуть неосторожным движением, зашагал по направлению к Таргариену. Когда до кровати оставался один крохотный шаг, и он уже потянулся к резному изножью, Эймонд вдруг издал нечто среднее между болезненным шипением и мученическим стоном, и Люцерис на инстинктивном уровне понял: дальше идти не стоило. Впрочем, он всегда мог попробовать попросить: — Ты разрешишь мне лечь рядом? — Нет! — Только лечь. Не больше. Люцерис не обманывал — он действительно планировал начать именно с этого, ну, а куда всё могло бы зайти дальше, одним Семерым было известно. Эймонд его увещеваниям, однако, не внял — презрительно хмыкнул и подтянул колени к груди, натягивая одеяло выше. — Ну же, Эймонд, — постарался произнести Люцерис как можно более мягко, вкрадчиво: по личному опыту знал, что такие интонации на омегах работают. — Я лучше вчерашней рубашки. И, пожалуй, даже лучше вот этого, — он окинул красноречивым взглядом всё ещё сжатое в бледных пальцах исподнее. Эймонд прошипел проклятие на валирийском и откинул его бельё прочь. — Я не притронусь к твоему гнезду, даю слово, — заверил он до того искренне, что даже поверил в эту ложь. Гнездо Таргариена уже носило его отпечаток: подвыветрившиеся феромоны, запах кожи и пота с ношеной одежды, и сам Люцерис резонно не считал себя в этом гнезде лишним. — Просто полежу рядом. Тебе ведь так будет легче, правда? — Так и скажи, что хочешь меня трахнуть, бастард, — оскалился Эймонд. Его нежелание подпускать племянника ближе читалось буквально во всём, начиная от горящего взгляда и заканчивая позой. — Ещё как хочу, — «Смысл отрицать?», — Но не стану. Я не беру омег без согласия. — И многих омег ты взял? — последнее слово Эймонд буквально выплюнул в его сторону. Люцерис стушевался, мысленно пытаясь пересчитать. Многих. Но, справедливости ради, ни с одним не тревожился так, как сегодня. Он открыл было рот, чтобы ответить, но Эймонд опередил: — Я возьму твою одежду, — заявил безапелляционно, прервав неловкую паузу. — А? — Хочешь облегчить мне жизнь — отдай рубашку. — Но я лучше рубашки! — не сумел сдержать возмущения Люцерис. — Вздор, — искусанные губы растянулись в измученной кривоватой полуулыбке. — Твоя одежда держит язык за зубами. «Даже в течку такая же язва», — пробормотал Люцерис, кажется, вслух, покорно расстёгивая камзол. Как он мог отказать? По голове неожиданно жёстко прилетело подушкой. От второй он ловко увернулся, на ходу стягивая с себя рубашку и думая лишь о том, что сейчас яростный, атакующий его подушками, Эймонд казался нехарактерно милым. Аккуратно устроив снятую одежду в изножье, Люцерис натянул на голые плечи камзол и обратил внимание на взгляд дяди. Тот смотрел жадно, диковато, по-странному голодно прямо на его голый живот. Люцерис невольно напряг мышцы пресса, хотя был уверен, что и без того выглядит достаточно привлекательно — его торс был мускулистым и поджарым, а грудь и часть живота покрывал ровный слой коротких тёмных волос. Взгляд Таргариена вкупе с усилившимся запахом течки не оставлял места сомнению — он действительно хотел. — Эймонд, — решил попробовать Люцерис ещё раз, пока магия внезапной почти-близости не улетучилась, но его перебили прежде. — Пошёл вон. Эймонд тяжело сглотнул и отвернулся, даже не посмотрев на оставленную рубашку. Уходить не хотелось. Впрочем, как и сделать на зло, хотя Люцерис и был уверен, знал наверняка — набросься он на дядю сейчас, накинься на него прямо в гнезде, сопротивление было бы минимальным. Уже после Эймонд наверняка попытался бы его прикончить, но это было бы потом. Что-то внутри вопило о том, что так поступать было нельзя, что этот омега — его омега, как тут же поправили подсознание, — должен был сам дать согласие на его общество, и насилие являлось абсолютно недопустимым. — Я хочу остаться, — ответил Люцерис скорее себе самому, борясь с двумя противоборствующими полюсами: первобытным, велящим немедленно овладеть текущим на расстоянии вытянутой руки омегой, и разумным, требующим подчиниться вполне простому требованию. — Вон отсюда, — прошипел Эймонд, определённо решивший, что сказанное предназначалось ему. Разум одержал верх над чувствами, когда Таргариен вновь поднял глаза, на этот раз к его лицу. Люцерис сразу вдруг понял: Эймонд не приказывал, он просил уйти. Не сыпал угрозами, не запугивал, не пытался чем-то уязвить. Просто хотел остаться один. Люцерис молча кивнул и, бросив на стройные обнажённые голени дяди последний страждущий взгляд, на негнущихся ногах зашагал к резным створкам, ограждающим спальню. Отойдя на приличное от кровати расстояние, он всё же решился обернуться и добавить: — Ты…зови в любое время. Люцерис прекрасно знал, как абсурдно прозвучало его предложение: чтобы Эймонд Таргариен, извечный враг и соперник, вдруг решил его позвать? Бред умалишённого. Но Люцерис счёл нужным предложить всё равно. — Рубашки, плащи, что захочешь. В общем, ты, кхм, держись. Пробормотав ещё что-то прощальное напоследок, Люцерис зашагал прочь от манящей постели. Он с особой тщательностью закрыл за собой двери и поплёлся к собственным покоям, ругая себя на чём свет стоит за показавшееся абсолютно неуместным: «Ты держись». Весь оставшийся вечер Люцерис Веларион провёл за неоднократными актами самоудовлетворения, которые не особо помогали. Стоило оторвать испачканные семенем пальцы от члена и устало откинуться на подушки после очередной разрядки, прикрыв веки, как перед глазами сию же секунду представал образ заклятого дядюшки, раскинувшегося на постели посреди его одежды. Чего только не вытворял Эймонд в его влажных фантазиях: и самозабвенно вколачивался эрекцией в разнообразные элементы гардероба, и запихивал пальцы в свою текущую дырку, и насаживался на его, Люцериса, узел, поскуливая от наслаждения. Иногда на месте пальцев или члена в заднице Таргариена даже оказывались не предназначенные для подобного использования посторонние предметы. И от каждой услужливо подкинутой воображением картинки Люцерис через какое-то время был вынужден вновь опускаться ладонью к своему стояку. Сперва он даже злился на Эймонда, что тот неволей втянул его в этот порочный круг бездны желания. Но ближе к полуночи задумался, что самому Таргариену, пожалуй, ничуть не лучше, если не хуже. Подуспокоившись, Люцерис успел перекусить давно остывшим ужином, который велел подать в покои, прежде чем в дверь негромко постучали. На пороге оказался один из рыцарей Королевской гвардии. Он молча вручил Люцерису аккуратно сложенную записку, на которой размашистым, но чётким почерком были начертаны три слова: «Мне нужно ещё». Ни подписи, ни инициалов, ни иных опознавательных знаков не наблюдалось, но Люцерис и без этого понял, от кого было письмо. Велев обождать, он наспех умыл лицо, шею и руки, накинул на плечи всё тот же камзол и, не застёгиваясь, сообщил, что сам намерен заглянуть к принцу Эймонду с ответом. Гвардеец так же молча кивнул и зашагал к покоям Таргариена. Люцерис двинулся следом, про себя думая, а не дал ли этот рыцарь — судя по отсутствию запаха, бета, — ещё и обет молчания вкупе с обетом безбрачия. С каждым шагом Веларион неволей начинал переживать сильнее. Было резонно предположить, что раз передавший письмо гвардеец никак не отреагировал на желание наведаться с ответом самостоятельно, значит и сам Эймонд не был против личного прихода племянника. Это обнадёживало. И волновало. Как вести себя с приближающимся к пику течки Таргариеном он просто не представлял, а полагаться на природную интуицию было явно не вариантом — Эймонд ясно дал понять, что не желает с ним близости, несмотря на физическую тягу. Завидев в дали коридора заветную дверь, Люцерис пришёл к выводу, что никакое «волнение» и рядом не стоит с той бурей эмоций, что накалялась в нём с каждым шагом. Его потряхивало от гремучей смеси напряжения и нарастающего несмотря на тревогу возбуждения. Запах Эймонда — Люцерис мог с уверенностью поклясться, что теперь узнает его из тысячи и запомнит на всю жизнь не хуже сапфира в глазнице, — усилился раза в два и чувствовался уже отсюда, хотя до покоев оставалась ещё пара десятков шагов. Добравшись до дверей, он растерянно глянул на сопровождавшего рыцаря. Тот выудил из-под нагрудника ключ, вручил Люцерису и молча кивнул на дверь. Войдя в покои, Люк спешно заперся изнутри, принял решение оставить ключ в замочной скважине и заозирался по сторонам. В приёмной Эймонда оказалось внезапно светло — по периметру горели все светильники, а на широком низком столе с разложенной картой и нетронутым подносом еды стоял здоровенный канделябр. Все свечи были зажжены, как если бы хозяин покоев вот-вот собирался отужинать за изучением политической географии. По рецепторам снова резануло так и манящими к Таргариену феромонами. Люцерис нахмурился и переступил с ноги на ногу. Ему стоило просто взять и направиться в спальню? Или как-то оповестить дядю о своём присутствии? Впрочем, Эймонд уже наверняка почуял его. Может, от него требовалось всего лишь оставить очередную ношеную рубашку на спинке одного из кресел и уйти? Из раздумий его вырвал сам Эймонд. — Так и будешь трусом мяться на пороге? — раздалось из спальни надсадное, но достаточно отчётливое, чтобы расслышать каждое слово. Люцерис считал себя наглецом, балагуром, временами даже распутником, но точно не трусом. Насупившись, он двинулся на голос и с силой толкнул приоткрытые створки, ведущие в спальню. Едва зародившееся возмущение выветрились, как не бывало, стоило бросить взгляд на кровать. Эймонд выглядел…плохо. Лицо, плечи и даже часть безволосой груди покрывали пятна нездорового румянца, которые казались особенно контрастными на фоне близкого к сероватому оттенку кожи. Под нижними веками залегли глубокие тени. У правого, рассечённого застарелым — его работой — шрамом, синюшные следы усталости смотрелись особенно жутко. На упрямом лбу блестела испарина, а губы, на этот раз почти белые, были сжаты в одну обескровленную полоску. — Как ты? — прохрипел Люцерис первое, что пришло в голову. Соображалось с трудом: несмотря на пугающий внешний вид, источаемые дядей феромоны стали ещё более соблазнительными, а сам Таргариен иррационально казался самым привлекательным омегой на свете. Эймонд невесело хмыкнул на его вопрос, поправив выбившуюся из растрёпанной косы прядь, что липла к щеке. Его пальцы била мелкая дрожь. — А сам как думаешь? — вопреки ожиданиям, голос Таргариена зазвенел сталью и вызовом. — Можно к тебе? — вопросом на вопрос отозвался Люцерис. Собственный голос показался жалким блеянием. Ему не ответили, но кивнули. Затаив дыхание, Люцерис приблизился к постели, не отрывая взгляда от дяди. Тот смотрел с таким же вниманием и долей опаски. У изножья Люцерис замер, но сопротивления не встретил и, сделав ещё один шаг в сторону Таргариена, опустился на краешек кровати. Кажется, Эймонд тоже на время перестал дышать, наблюдая, как рука племянника медленно скользит по направлению к краю его гнезда. — Всё хорошо, я не притронусь, — честно пообещал Люцерис: ему хотелось дать Эймонду чуть больше своего запаха, подарить ощущение тепла и защиты. Он просто знал, чувствовал, что так было нужно. — Ты можешь, — озадачил ответом Таргариен и вдруг придвинулся ближе. Люцерис тяжело сглотнул и подчинился: заскользил пальцами дальше, пока не тронул край одного из одеял, что составляло гнездо Таргариена. Наткнувшись на часть незамысловатой конструкции, он крупно вздрогнул всем телом и внезапно осознал, что ничего не знает о том, как нужно ухаживать за омегой в течке. То есть он, конечно, бывал с омегами в подобные периоды, но его участие всегда заключалось непосредственно в сексе, животном и страстном, и на этом вся роль заканчивалась. — Эймонд, ты…хочешь чего-нибудь? — спросил он, стараясь подавить волнительные ноты в интонации. Ответа не последовало, но Эймонд вдруг изогнулся и вжался лицом в его ладонь так тесно, что всё стало понятно без слов. Его лоб и щёки горели огнём. Люцерис осторожно, так, чтобы не потревожить проявившего инициативу дядю, повернул кисть внутренней стороной запястья кверху, давая Таргариену возможность приникнуть к источающему феромоны месту. Тот задышал шумно, загнанно, с присвистом втягивая носом аромат племянника. — Хочу пить, — прохрипел он, не отрывая носа от загорелой руки. Люцерис беспомощно заозирался по сторонам. Два графина, кубки и пара каких-то склянок стояли на высоком резном столике рядом с кроватью, но у него не получилось бы дотянуться, не отстранившись от Эймонда. Споро взвесив все «за» и «против», он попытался вытянуть руку из плена Таргариена, но его кисть с озлобленным рыком притянули обратно и принялись тереться лицом с двойным усердием. Хватка Эймонда была такой же беспощадно жёсткой, как и всегда. — Я только налью тебе воды и сразу вернусь, — заверил Люцерис и несмело погладил дядю по горящей щеке. — Пустишь? — Вина, — кивнул Эймонд после непродолжительных раздумий и с откровенной досадой выпустил его кисть из захвата. Люцерис молча плеснул в бокалы вина и быстро разбавил водой наполовину, повернувшись спиной так, чтобы Таргариену не были видны его действия. Эймонд осушил протянутый кубок парой жадных глотков и, кажется, даже не заметил подмены. Люцерис осторожно притронулся к своему кубку. — Что это? — взгляд зацепился за склянки, подозрительно похожие на те, что он видал у мейстеров. Люцерис подцепил одну из них и принюхался. Она оказалась пуста, но терпкий запах трав сразу ударил по носу. — От боли и жара, — коротко пояснил Эймонд, подтягивая к себе большую подушку, — А то, — он взглядом указал на нетронутый сосуд, — от возможных нежелательных последствий. — Почему не маковое молоко? Вопрос был резонным. Самому Люцерису это средство в своё время успешно снимало и боль, и жар после ранения. — Дурманит разум, — дёрнул плечом Эймонд и небрежным жестом протянул пустой кубок. — Зато помогает, — парировал Люцерис, решив предусмотрительно промолчать о том, что разум Таргариена уже был недурно затуманен: иначе он просто не потерпел бы общества опального племянника. — Ещё? Люцерис перевёл тему, поиграв кубком в пальцах. Эймонд кивнул. На этот раз вино удалось разбавить даже больше, чем на половину. Если Таргариен и заметил разницу, то вида не подал. Осушив кубок, он вновь потянулся, чтобы отдать племяннику, но вдруг задушенно охнул, крупно вздрогнул всем телом и разжал пальцы. Люцерис успел поймать кубок на лету, столкнувшись с бледной ладонью своей. Эймонд издал высокий мученический звук — нечто среднее между стоном и всхлипом — дёрнулся, как будто не знал, куда податься — назад, к знакомой безопасности гнезда, или, наоборот, вперёд, к альфе, который в это гнездо неволей и вторгся, но, судя по всему, не показался лишним. — Прости, — шепнул Люцерис, поспешно отстраняясь. Эймонд протянул что-то неразборчивое и хриплое в ответ, мотнул головой и весь сжался, как если бы его внезапно скрутило болезненным спазмом. А впрочем, возможно, так оно и было. По некоторым любовникам Люцерис знал: иногда течки бывают очень мучительны. — Хочешь, дам тебе рубашку? — предложил он, растерянно осматривая явно страдающего сильнее, чем прежде, дядю. Эймон грозно шикнул и приподнялся на локте, явно собираясь что-то сказать, но снова упал на кровать, болезненно заламывая брови. Он прикусил губу с такой силой, что в уголок рта затекло алым, а затем — Люцерис подавил внезапный порыв податься к дяде, чтобы хоть как-то утешить, — молча повернулся на бок лицом к противоположной от племянника стороне. Тишина ещё никогда не казалась такой тревожной. Люцерис судорожно сглотнул и сцепил руки в замок, пытаясь унять дрожь в пальцах. Вроде как вовсе не его сейчас изводила течка, но Люцерис всё равно чувствовал себя на редкость беспомощным. В голове крутилась лишь одна идея, которая казалась логичной и безумной одновременно. Эймонд на кровати заёрзал, подтягивая колени к груди и обнимая одеяло. Люцерис сделал глубокий вдох и опустился на перины, обещая себе, что если не поможет, он какой-нибудь хитростью заставит-таки Таргариена выпить макового молока. Подмешает в вино, в конце концов. Смотреть на его мучения было выше всяких сил. Подступаться к Эймонду Таргариену со спины казалось самоубийством. Люцерис почему-то был уверен: несмотря ни на какие течки, спазмы, боли и прочее, дядя сумеет осадить так, что он потом будет чувствовать себя нашкодившим щенком. Хвала Семерым, если живым: в том, что у Эймонда где-то здесь припрятан нож, он не сомневался. Люцерис знал — дядя почувствовал, как он ложится рядом с самым краем гнезда. Почувствовал, как его жаркое дыхание тронуло волосы у макушки. Прекрасно почувствовал, как кончики пальцев коснулись затылка. Люцерис медленно, мягко-мягко зарылся чуть глубже в растрёпанную косу, массируя у шеи. Эймонд мелко задрожал. Дыхание сбило напрочь, когда он внезапно подался назад, буквально вдавливаясь в его руку затылком. — Давай лучше вот так, — шепнул Люцерис и свободной ладонью аккуратно скользнул под жилистую шею. Кожа была горячей и липкой от пота, но трогать голую шею Эймонда оказалось внезапно приятно всё равно. Тот беспокойно завозился. — Всё в порядке, — заверил Люцерис, протискивая руку чуть дальше, — я осторожно. Он продолжил бормотать что-то не особо связное, но успокаивающее дальше — так было морально проще. Эймонд, судя по всему, не возражал. Устроив руку под шеей дяди так, что теперь тот снова мог при желании без особых усилий ткнуться во внутреннюю сторону запястья носом, Люцерис спросил: — Лучше? Он знал ответ — сложно было не понять по шумному вдоху и последовавшему за ним тихому стону, — но отчего-то очень хотелось услышать. — Эймонд, — позвал он и, не сдержавшись, сам тронул кончиком носа влажные от пота серебристые пряди, а затем втянул воздух всей грудью, как будто пытался украсть кусочек чего-то священного. В отличие от дяди, он застонал громко, несдержанно, даже не думая скрывать испытанной бури эмоций. Пожалуй, он ещё ни разу не чуял столь совершенного запаха: нагретая солнцем сталь, горечь палёных трав и дух дракона. Вряд ли последний оттенок принадлежал самому Эймонду, скорее просто сохранился с последнего полёта, но это было не важно. Все рецепторы разом как будто взбунтовались, взорвались чистым удовольствием от близости феромонов Таргариена. Люцерис был готов поскуливать от восторга, заливая волосы Эймонда — ароматные, мягкие, по-идеальному валирийские — слюной. Он не сразу заметил, как дядя затих: перестал потираться носом о его запястье и ёрзать по перинам. Почти перестал дрожать. Люцерис поспешил отстраниться от растрепавшейся его стараниями окончательно косы: кажется, его реакция была слишком уж яркой. Было страшно задумываться о том, что могло приключиться, будь он сам в гоне. — Прости меня, Эймонд, прости, — зашептал Люк, страшась за состояние Таргариена куда больше, чем за своё собственное после недавней несдержанности. — Я не хотел. То есть хотел! Очень, просто ты…ты такой, — он цокнул языком, не в силах подобрать нужного описания: остатки красноречия улетучивались так же стремительно, как и самоконтроля. — Красивый, — выдал в итоге он то, что давно крутилось на языке, и судорожно сглотнул, ожидая, что, пожалуй, вот сейчас дядя его и погонит. Но тот продолжил молчать. — И отзывчивый, — добавил Люк, ласково перебирая пальцами спутанные волосы. — Само совершенство, — заключил он совершенно искренне, дурея от желанной близости: возможно, ему так казалось под властью омежьих феромонов, но сейчас Эймонд был идеалом. Эймонд не ответил. Но спустя пару бесконечно долгих секунд грузно повернулся в его сторону всем корпусом, не выпуская из рук одеяла. Бровь над единственным глазом была иронично изогнута. — Подумай ещё раз, — прохрипел он и — сердце зашлось в груди раненым зверем, — вдруг усмехнулся сухо, но совершенно беззлобно. Эймонд Таргариен был куда большим, чем просто совершенством, когда улыбался. О чём Люцерис с полной уверенностью и заявил, даже не опасаясь схлопатать в глаз за неожиданное признание. Эймонд какое-то время напряжённо молчал, пытаясь высмотреть что-то на лице племянника, а затем…улыбнулся. Люцерис сперва не поверил собственным глазам. Действительно. Эймонд улыбался. Криво, как будто натянуто, левым краем рта и совсем слабо, но улыбался. Сердце заколотилось где-то в пятках, дыхание разом спёрло, а в яйцах отдалось болезненной тяжестью. Люцерис только сейчас понял, насколько был возбуждён. Впрочем, всё это было неважно, ведь Эймонд Таргариен ему улыбался. Люцерис сверкнул в ответ белозубой улыбкой и счастливо рассмеялся. Он успел тронуть дядю за руку и ласково погладить, прежде чем тот успел как-то возмутиться внезапному смеху. — Можно тебя поцеловать? — спросил Люцерис с улыбкой, сходя с ума от собственной наглости. Лицо Эймонда забавно вытянулось. Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут же захлопнул обратно. Опьянённый близостью и отзывчивостью желанного омеги, Люцерис подался вперёд, без спроса пересекая край гнезда. Эймонд вздрогнул, но не отстранился, наоборот — его рот вновь приоткрылся, совсем чуть-чуть, но вполне красноречиво, чтобы стало понятно — быть может, неосознанно, но он ждал поцелуя. Склонившись над дядей близко-близко, так, что его жаркое, сбитое дыхание начало ощущаться на губах, Люцерис озорно улыбнулся и скользнул к покрытой мурашками шее. Эймонд сокрушённо застонал, стоило коснуться поцелуем беззащитно бьющейся артерии, где запах был наиболее ярким. Люцерис честно не собирался заходить дальше невинного касания шеи губами. Но этот звук — несдержанный, надсадный, пронзительный — разом переклинил что-то в мозгах, и он со всей страстью впился в оказавшуюся убийственно нежной кожу жестковатым поцелуем-укусом. На утро наверняка останется след, но от этой мысли лишь стало слаще. Перехватив Таргариена поперёк туловища, Люк притянул того ближе — хотелось навалиться сверху самому, но нарушать границы гнезда сильнее без разрешения он себе позволить отчего-то не мог, — и принялся покрывать покрасневшую шею хаотичными кусачими поцелуями. Эймонд вторил шумными стонами, которые то и дело срывались на хрипы. Когда Люцерис спустился к груди, прикрытой одеялом, то попытался стянуть мешающий кусок ткани ниже, но Эймонд вдруг взбрыкнул. — Пожалуйста, Эймонд, позволь мне, — зашептал Люцерис, поглаживая дядю по волосам, но от груди послушно отстранился. Тот мотнул головой и всхлипнул, хватая ртом воздух. — Но ты же хочешь, — упрямо продолжил Люцерис. Взгляд напротив стал каким-то затравленным, и он поспешил сменить тактику. — В смысле, тебе ведь легче, когда я рядом, — протянул Люцерис, краем затуманенного желанием разума понимая, что привёл довод, далёкий от логичного. Реакция Таргариена ожидаемо не изменилась. Сделав пару глубоких вздохов, Люцерис усилием воли убрал руки от мелко подрагивающего дяди. — Пекло, да, я хочу тебя безумно, — выдохнул он, как на духу. — Но я…я сдержусь. Не сделаю ничего, если ты будешь против. Я просто…куда больше хочу, чтобы тебе стало лучше, понимаешь? — Да ну? — прохрипел Эймонд после короткой паузы. — Скажи, чего тебе хочется? Я сделаю, что угодно, — Люцерис вновь приблизился к самому краю гнезда, устроившись так, чтобы оказаться с дядей лицом к лицу. — Массаж, горячую ванну, ещё вина? Хочешь, попрошу мейстера приготовить тебе макового молока, а потом буду охранять твой покой? Я тебя не трону, обещаю. Хотя бы сможешь поспать. Ещё могу сделать тебе горячего мёда со специями, рецепт с Севера. Это вкусно и помогает при лихорадке. Хочешь? — Мне и так жарко, — отозвался Эймонд, судя по всему, благополучно пропустив остальное мимо ушей. — Велю положить льда, — пожал плечом Люцерис, улыбнувшись: пожалуй, он сейчас готов был хоть лично смотаться до Стены, если Эймонд попросит. — Нет, — ответили внезапно твёрдо. — Хочу, чтобы ты остался. — Конечно, — пересечь границу гнезда в очередной раз хотелось до трясучки, но Люцерис мысленно пообещал себе контролировать инстинктивные порывы. По крайней мере постараться. — Мне просто остаться рядом? — спросил он с лёгкой надеждой. — Ближе, — выдохнул Эймонд и вдруг подался назад. Сперва показалось, будто Таргариен хочет просто подразнить или что-то вроде, но затем до Люцериса дошло: он освобождал место рядом. Место для него, Люцериса. Место в своём гнезде. — Пекло, — выдохнул Люк, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Эймонд тем временем уже лежал на порядочном расстоянии, сверкая шальной полуулыбкой и, кажется, прекрасно понимая, какой производит эффект. — Ты же, — Люцерис быстро облизнулся далёким от эротичного жестом: губы сохли слишком стремительно, — ты разрешаешь мне? Да? Он понимал — ответ был очевидным и по позе, и по взгляду, и по освободившиеся месту среди одеял и собственной смятой одежды, но не мог не спросить всё равно. — Да. Забираться в гнездо Эймонда было до дрожи волнительно, почти страшно. Ему даже не верилось, что это всё было взаправду. Но когда влажные от пота и — Люцерис сглотнул тут же набежавшую слюну, — смазки покрывала оказались вокруг, а сам Эймонд внезапно подался навстречу, оставшиеся сомнения в реальности происходящего отпали, как не бывало. Он осторожно, боясь ненароком спугнуть, обнял дядю за плечо. Тот с присвистом втянул воздух сквозь зубы, прижался вплотную и, зарывшись носом ему в шею, задышал глубоко и часто. Люцерис послушно замер на месте, позволяя Таргариену справляться так, как тому хотелось. Поначалу Эймонд с плохо скрываемым удовольствием просто отирался лицом о его ключицы, шею и волосы, жадно втягивая носом воздух и время от времени с силой прикусывая. Постепенно он начинал наваливаться сверху, вжимаясь не только лицом, но и всем телом. Люцерис позволил себе перехватить дядю за талию теснее, когда по бедру проехалось ощутимое сквозь несколько слоёв одеял и штаны возбуждение: у Эймонда стоял едва ли не крепче, чем у него самого. — Я мог бы помочь, — шепнул Люцерис с светлую макушку, щекоча дыханием волосы, и аккуратно надавил бедром омеге между ног. В ответ коротко застонали. — То есть трахнуть? — переспросил Эймонд хрипло, но вовсе не язвительно после короткого раздумья. — Не обязательно, хотя, сам знаешь, это помогло бы лучше всего, — улыбнулся он и осторожно поднялся ладонью к неприкрытому тканью плечу. Недовольства не последовало, так что Люцерис ласково погладил дядю по голой коже. — Я мог бы сделать тебе пальцами, — шепнул он, склонив голову чуть ниже: так, чтобы почти касаться губами ушной раковины. — Или ртом. Могу одновременно. Я умею. Эймонд слушал так внимательно, будто от этих слов зависло нечто куда большее, чем продолжение ночи: замерев на месте и даже затаив дыхание. — А могу и трахнуть, — продолжил Люцерис. — Нежно, медленно. Или жёстко, как скажешь. Как тебе нравится. А можешь, — он вновь облизнул пересохшие губы: того, что он собирался предложить Таргариену, он не предлагал ещё ни одному омеге. Да и альфе тоже, хотя в жизни всякое случалось: Люцерис в целом был человеком широких взглядов и предпочтений. Но Эймонду был готов, нет, хотел предложить. — Можешь сам меня трахнуть. Если захочешь. Пожалуй, я буду лучше плаща, — усмехнулся Люцерис, припомнив их сегодняшнюю первую встречу. — Что скажешь? Эймонд поднял глаз и глянул с прищуром, прежде чем выдать: — Я хочу метку. — Ты хочешь?.. — Метку, — подтвердил Таргариен и будто в подтверждение своих слов потёрся носом о его шею ещё раз. Глаза Люцериса загорелись пьянящим изумлением и азартом: его метка на теле Таргариена, даже поставленная на обычно прикрытом одеждой месте, будет кричать о его принадлежности всем вокруг до тех пор, пока не заживёт. То есть от недели до месяца или даже дольше, если Люцерису, конечно, будет позволено сомкнуть зубы достаточно сильно, чтобы оставить серьёзный укус. По всей видимости, его взгляд был достаточно красноречив, чтобы Эймонд понял его чувства без слов. — Нет уж, Стронг, — хищно сощурился Таргариен, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу укусить тебя. Люцерис растерянно захлопал ресницами. Омеги не кусали своих партнёров! Они, конечно, в теории могли, но Люцерис такого не то, что не видел, он о подобном даже не слышал. Так было просто…не принято. Ни по вестеросским обычаям, ни по валирийским. — Готов дать трахнуть в задницу, но не укусить в шею? — поддразнил Эймонд и слегка прикусил под челюстью. Люцерис жалобно застонал. Укус повторился, такой же короткий, но более жёсткий. Очень даже приятный. За ним последовало контрастно мягкое прикосновение губ. От макушки до копчика побежали сладкие предвкушающе мурашки, и Люцерис тихонько всхлипнул, подставляясь под ласки омеги. Стало интересно: если в следующий раз Таргариен сомкнёт зубы сильнее, станет ещё лучше? Те же эмоции испытывали и омеги, когда альфы оставляли на них свою метку? Из глотки вырвалось нечто среднее между стоном и скулежом, когда Эймонд широко и мокро прошёлся языком по кадыку и вновь прихватил кожу зубами. Он хотел укусить в шею — не в плечо, под ключицей или на внутренней стороне бедра. В шею. Участок, где метка наверняка будет заметна, и каждый сможет не только почуять, но и увидеть. Зубы сомкнулись на мочке, и Люцерис шумно выдохнул. У Эймонда были чертовски острые резцы. Ушную раковину опалило горячим дыханием, а по рецепторам внезапно шибануло новой волной феромонов. Он инстинктивно повернул голову на запах и обнаружил устроенное у самого носа бледное запястье. Как будто ему и так было мало калейдоскопа запахов Эймонда! Дошло до Люцериса не сразу, лишь когда его удивительно нежно погладили по лицу, а под самым носом весьма красноречиво провели запястьем. Пекло, да Эймонд его соблазнял! Наглейшим образом совращал на метку, окутывая своим запахом сильнее, чем прежде. Люцерис сам пару раз так делал, пробивая границы сомневающихся омег настойчивыми феромонами, но распознал эту тактику в собственную сторону с трудом: в голове плыло от близости желанного мужчины, а колебаний становилось всё меньше. В конце концов, он действительно готов был предоставить этому омеге свой нетронутый зад. С такой же девственной шеей как будто всё было не так уж и страшно. — Хорошо, я… — начал было Люцерис, но между ног неожиданно втиснулось колено, с нажимом проехавшись прямо по возбуждению наверняка специально, и он сорвался на стон. — Я не спрашивал разрешения, — протянул Эймонд и вдруг придавил сверху всем своим жилистым телом. «Спрашивал, и ещё как, только не прямо. Даже дал время решиться», — хотел было возразить Люк, но обжигающее дыхание коснулось беззащитно открытого места у перехода шеи в плечо, и все слова разом выжгло. Его дразнили и дразнили специально. Люцерис дёрнулся — чисто для виду и с целью проверить, а не потому что действительно хотел вырваться. Эймонд ожидаемо не пустил, более того, обманчиво мягко завёл его кисти наверх, к изголовью и зафиксировал одной рукой крепко, но не жёстко. Люк вновь шевельнул кистью. Его руки сжали сильнее. Возможость освободиться, конечно, была, но Эймонд ясно давал понять, что ему бы этого не хотелось. Когда клыки наконец сомкнулись на шее, Люцерис весь сжался, заломив брови в ожидании укуса, но его не последовало. Эймонд лишь слегка прихватил кожу и, усмехнувшись, заменил зубы губами. — Да сколько можно дразнить!.. — взвыл Люцерис почти обиженно и, схватив дядю за бёдра, с силой вжал в себя. Эймонд приглушённо рыкнул в ответ, мазанул губами по челюсти и совершил резкое поступательное движение навстречу, имитируя фрикцию. Во рту пересохло, колени задрожали, и Люцерис неловко, с трудом преодолевая какой-то незримый внутренний барьер, развёл ноги в стороны, позволяя омеге устроиться между. Таргариен вновь обожёг шею кусачим поцелуем и — Люцерис тихонько заскулил от желания и засучил ногами, — принялся двигаться, ритмично потираясь о его пах своим. Укус — настоящий, глубокий и жёсткий, до крови — пришёлся на основание шеи аккурат в тот момент, когда Люцерис сам начал подаваться бёдрами навстречу, инстинктивно пытаясь перехватить инициативу. Вцепившись в загорелую кожу, Таргариен продолжил совершать рваные поступательные движения. Его хватка на запястьях оставалась такой же неумолимой. Люцериса дьявольски возбуждала мысль о том, что его-течный-омега-Эймонд-Таргариен удерживал на месте оба его запястья одной рукой, и задумываться об имеющейся возможности высвободиться совершенно не хотелось. В какой-то момент Люцерису показалось, что ещё немного — и он просто задохнётся, так ему было душно, остро и больно одновременно, но Эймонд разжал зубы. Впрочем, давление на кровоточащую метку вернулось почти сразу: Таргариен принялся с нажимом вылизывать плечо и шею, хрипло постанывая и бешено втрахивая его в перины сквозь одеяло и штаны. Люцерис был не против происходящего, более того, наслаждался, несмотря на граничащую с удовольствием боль: одобрительно нашёптывал в серебристую макушку, целовал, до куда была возможность дотянуться, и сам подавался навстречу. Эймонда предсказуемо не хватило на долго: он кончил с диким, надломленным стоном, подозрительно похожим на его, Люцериса, имя. Запах течки усилился, приправленный нотами мускуса: кажется, от смазки и спермы насквозь промокли все слои ткани, что находились между ними. Дождавшись, когда Таргариена отпустит последняя судорога оргазма, Люк сам высвободил руки из ослабевшего захвата, обнял подрагивающего дядю поперёк спины и ласково тронул губами взмокший висок. Эймонд что-то тихонько проскулил и завозился, пытаясь вжаться плотнее, хотя это уже не предоставлялось возможным. Собственное возбуждение было болезненно твёрдым, метка ныла, а влажные штаны неприятно липли к коже, но Люцерис лишь сделал глубокий вздох и вновь поцеловал отходящего от разрядки Таргариена — его удовольствие и комфорт сейчас были гораздо важнее. Эймонду потребовалось не больше минуты, чтобы восстановить дыхание и поднять голову с его груди. — Ну как, стало легче? — спросил Люцерис осиплым голосом, поглаживая дядю под поясницей. Эймонд забегал по его лицу встревоженным взглядом и, кажется, даже перестал дышать. Как будто от него сейчас могли просто взять и уйти. Или накричать. Или вовсе поднять на смех. — Эймонд, — позвал Люцерис и, не дождавшись новой реакции, с улыбкой прикоснулся к пересечённой шрамом щеке, — ты в порядке? Таргариен открыл рот, чтобы ответить, но из глотки вырвалось что-то на вроде хрипа. Откашлявшись, он кивнул и осторожно ответил: — Пожалуй. Улыбка неволей стала шире. Люцерис прекрасно знал, чувствовал, что это суховатое «пожалуй» едва ли отражает весь спектр испытанных Таргариеном чувств, равно как и его состояние: Эймонда наконец перестало скручивать в спазмах, бледные руки больше почти не дрожали, а дыхание выровнялось. Нездоровый румянец и синяки на веках, конечно, никуда не делись, но — Люк был уверен, — должны будут поубавиться после сна. Конечно, Эймонду вряд ли сейчас, на пике течки, хватит одной быстрой разрядки, чтобы спокойно уснуть, но Люцерис и не собирался останавливаться на достигнутом. Он мягко погладил Таргариена по спине и, пробежавшись пальцами по скрытым тонким одеялом позвонкам, спросил: — Хочешь ещё? — Укусить или снова спустить, как юнец, тебе на ноги? — поинтересовался Эймонд иронично, но беззлобно. — Для начала можем избавить тебя вот от этого, — Люцерис подцепил край мешающего добраться до тела омеги одеяла (которое, хвала Семерым, кажется, было одно, просто очень большое): в него Эймонд был завернут на манер кокона, так что скинуть просто так бы не вышло. — А там посмотрим, что дальше. Эймонд внезапно насупился и упёрся ему в грудь: — И ты тогда разоблачайся. — Без проблем, — согласился Люцерис, и уже собрался было отстраниться, но ему не позволили. Эймонд навалился сверху снова и, прижав за плечи к кровати, ткнулся лицом в основание шеи. — Пекло, — выдохнул Таргариен почти несчастно, шумно втягивая носом воздух у припухшей метки. — Теперь пахну ещё лучше, да? — поинтересовался Люцерис, позволяя ощупывать края укуса языком. Было больно, но не настолько, чтобы лишать омегу этого удовольствия. — Ты пахнешь мной, — зачем-то пояснил Эймонд очевидное: уж Люцерис-то знал, как работает метка. Понятливо хмыкнув, он обнял дядю чуть крепче и откинул голову назад, давая больше простора. Эймонд заскулил жалобно, по-звериному, вжался в ранку лицом и снова начал потираться о него всем своим телом. — Хочу, чтобы ты остался, — выдавил он на новом вдохе. — Конечно, останусь, — заверил Люцерис. Он не собирался уходить, пока дядя не удовлетворит свои потребности ещё хотя бы раз и не забудется долгим сном, а там уже можно будет и подумать о собственных нуждах. Для себя он твёрдо решил: состояние Эймонда сейчас было первостепенной задачей. — Нет, — Эймонд мотнул головой и провёл носом за ухом. — На весь…период. Видят Семеро, Люцерис не собирался отстранять от себя ищущего его общества омегу, но после внезапного предложения пришлось. Едва ли не силком отодвинув от себя Эймонда за плечи, он поймал взглядом единственный глаз и спросил негромко, но чётко: — Ты приглашаешь меня провести с тобой течку? Взгляд Эймонда стал тяжелее, чем тогда, ненастной ночью в Штормовом Пределе. Ему потребовалось какое-то время, чтобы ответить: — Приглашаю. Это уже было серьёзно. Куда серьёзнее спонтанного — по крайней мере так считал Люцерис, — воровства вещей, обоюдного притяжения или даже приглашения в гнездо. Будь Эймонд Таргариен обычным омегой, а сам Люцерис — не женат на кузине, после такого он просто обязан был сделать дяде предложение. Впрочем, собственный брак казался не таким уж существенным препятствием по сравнению с характером самого Эймонда. Люцерис нахмурился, рассеянно поглаживая дядю по голым плечам. Тот ждал ответа молча и напряжённо, то и дело водя носом возле его шеи так — опасливо, воровато — будто в любой момент мог этого лишиться, но Люцерис уже знал, что скажет «да». На последствия было плевать: весь двор и так будет о них шептаться после поставленной метки. — Сколько у тебя обычно длится? — выяснить, сколько дней он провёт в покоях дяди, всё же хотелось. — Не знаю, — тут же отозвались глуховато. — Как не знаешь? — У меня не было, — Эймонд поморщился, — вот этого всего лет пять. Может шесть. Точно не помню. — Шесть лет?! Да ты с ума сошёл! Люцерис, конечно, не был экспертом, но знал — хоть течки и бывают нерегулярными, но хотя бы раз в полгода должны были случаться у каждого здорового омеги. Эймонд больным ему никогда не казался. По крайней мере физически. — И что мне было делать?! — взвился Эймонд в ответ. — На войне, знаешь ли, не до того, а потом… Таргариен осёкся. Досадливо прищёлкнув языком, он снова повёл носом, но тут же одёрнул себя. Люцерис привлёк его вплотную к своей груди, позволяя снова уткнуться лицом в метку. — Прости, — шепнул он в серебристую макушку, — я не хотел кричать. Просто это, — он запнулся, подбирая слова, — странно? Разве ты не должен течь с некоторой периодичностью? — Я, вообще-то, не в восторге от этой перспективы, — пробормотал Таргариен, вполне довольно тычась лицом в его шею. — Валяться ничком с текущим задом и стоящим членом мало кому может прийтись по душе. — Резонно, — согласился Люцерис: сам он тоже вовсе не был рад регулярным гонам. Благо хоть обходилось одним стоящим членом. — Но как? — Магия, — хмыкнул Таргариен. — А? Если бы такая магия существовала, пожалуй, ей бы пользовалось большинство омег. Да и альф тоже. — Проклятье, Люцерис! — Эймонд аж оторвался от его шеи. — Медицина, как ещё. Живу на мейстерских зельях. Жил, — поправил себя он. — До прошлой недели, пока ты не приехал. Тогда и почувствовал, что начинается, и никакие примочки тут уже не помогут. И ты не дал ответа. — Согласен, — выпалил он, неволей прижал Таргариена ещё плотнее. — Конечно, согласен. Эймонд задышал шумно, загнанно. А затем вдруг отстранился сам и потянул с себя одеяла, лишая единственной преграды. Люцерис взялся за пуговицы своего — «Какого дьявола одежда до сих пор была на нём?» — камзола, но Эймонд отбил его руки. — Хочу сам. Люцерис не стал возражать. За камзолом, что бесформенной кучкой повалился к остальным вещам в гнезде, последовала рубашка. Штаны с исподним они стянули совместными усилиями: Эймонд запутался в завязках, грязно выругался на трёх языках попеременно — общем, валирийском и, внезапно, одном из диалектов Вольных городов, который Люцерис мельком слышал от деда, — и едва не разорвал ткань со злости. Люцерис тогда тепло усмехнулся, погладил бледные пальцы и предложил разобраться вместе. — Ты же понимаешь, что мне будет очень тяжело не трахнуть тебя, правда? — спросил он, склонившись к самому уху, и легонько прихватил мочку зубами. Пара светлых волосков попала на язык. Выпустив нежный комочек плоти изо рта, Люцерис заправил серебристую прядь за ухо и прошёлся по раковине языком. — Мне тоже, — выдохнул Эймонд и потянул его на себя, слегка разволя колени. — Хочешь меня трахнуть? — поддразнил Люцерис. Не преминув возможностью, он навис сверху, осторожно устроился между жилистыми ногами и вдавился пахом в чужой. Прикосновение кожой к коже без каких-либо преград полоснуло по оголённым нервам огнём. Изо рта вырвался несдержанный стон: Эймонд внизу был скользким от смазки и твёрдым опять, одуряющий запах лишь усиливался. Таргариен ответил почти таким же звонким звуком и подкинул бёдра навстречу. — А сам не чувствуешь? — поинтересовался он лукаво, потираясь горячим и мокрым стояком о его. — Я думал, у омег в течку это работает по-другому. И не только в течку, — отозвался Люцерис, с охотой двигаясь навстречу: казалось, ещё немного, и он обкончает мускулистые бёдра партнёра от одного лишь трения точно так же, как недавно сделал сам Эймонд. — В смысле, вам нравится, когда берут. А не наоборот. — Это работает так же, как и у остальных, — протянул Эймонд после непродолжительной паузы и вдруг — из глотки вырвался сдавленный вскрик, — резко перевернул их обоих, подмяв Люцериса под себя. — Так что, твоё щедрое предложение ещё в силе? — В силе, — кивнул Люцерис, мысленно борясь с двумя противоборствующими сторонами. Одна из них была всецело за согласие, убеждая в том, что желание своего омеги необходимо было удовлетворить, тем более в течку. Другая же вопила о том, что подобные практики для альф были противоестественны, ведь именно альфы должны были оставаться теми, кто брал. Пока помешанные с любопытством желание побеждало предрассудки. К тому же Люцерис отчего-то был уверен, что с этим мужчиной ему понравится быть «снизу», а если что-то и пойдёт не так, Эймонд позволит остановиться. — Ты…уже делал это? — на всякий случай уточнил Люцерис. — Брал альфу? Отчего-то стало необходимым услышать отрицательный ответ. — Я спал только с бетами, — отозвался Эймонд, — но принцип везде одинаковый. Люцерис насупился: лучше бы Таргариен сказал, что вообще ни с кем до него не спал. Эймонд тем временем отстранился и, устроившись на некотором расстоянии, зашелестел чем-то в на прикроватном столике. — Ляжешь на бок? — попросил он, не оборачиваясь. — Сначала поцелуй, — потребовалось Люцерис близким к капризному тоном, как будто это он тут был течным омегой. Эймонд не ответил. Но почти сразу повернулся к нему и, отложив что-то у края гнезда, повалил на перины, целуя. Вот так сразу, без предупреждений, прямо в губы. Вышло пылко и глубоко, но нежно, до того чувственно, что Люцерис почти заскулил в жестокатые губы, этим жалобным звуком умоляя Таргариена не останавливаться. И Эймонд понял: не открывался от не него ни на секунду, пока спускался ладонью вниз по груди и животу, пока обхватывал мозолистой от постоянных тренировок с мечом ладонью страждущий член, а свободной рукой нежил оказавшийся пугающе чувствительным сосок. Так бессовестно страстно, увлечённо и напористо его не ласкал ещё ни один омега. Да и остальные — тоже. Так что когда Эймонд оторвался от его губ с громким влажным звуком и снова велел — «Нет, попросил», — лечь на бок, Люцерис подчинился без колебаний. Его ногу плавно согнули в колене, а затем промежности коснулись внезапно скользкие пальца. Вновь без какого-либо предупреждения. — Эймонд, — позвал он заполошно. Голос дал петуха. — М-м? — протянул Таргариен, с нажимом поглаживая у мошонки, но не продвигаясь дальше. — Я, кхм, как бы это сказать, — храбрости заметно поубавилось, ровно как и решимости, — впервые в таком положении, — на всякий случай признался Люцерис вслух и обернулся на омегу через плечо. — Я догадался, — Эймонд кривовато улыбнулся: тоже нервничал. — Тебе со мной понравится, — он нехарактерно ласково погладил племянника по кудрям, — И мы можем попробовать иначе, если хочешь. — Нет, я хочу тебя, очень, просто тревожусь. — Тогда расслабься. Эймонд слегка сжал его волосы у корней, вынудив откинуть голову назад, и коснулся губами оставленной метки. Его пальцы скользнули дальше, к плотно сомкнутому анусу. Люцерис честно попытался расслабиться. Вышло скверно. Впрочем, принять один палец получилось на удивление легко. А когда Таргариен вдруг мягко надавил на нужное место внутри, его и вовсе выгнуло на перинах. Это оказалось хорошо. Очень, очень хорошо. «Так вот, что испытывают омеги», — пронеслось в голове, когда чуткое давление внутри повторилось. Зачастую его возбуждённым партнёрам-омегам не требовалась особая подготовка, но Люцерис разрабатывал пальцами всё равно, и когда находил простату, добивался таких же реакций, которые выдавал сейчас сам. Стоны сами собой рвались из глотки, бёдра подмахивали чутким ласкам, а руки то и дело тянулись вниз, к истекающему предсеменем стволу, но Эймонд пресекал эти попытки каждый раз, жарко нашёптывая, что хочет увидеть, как Люцерис кончает на его члене. Таргариен и сам был на пределе. Его ладони подрагивали от возбуждения, он жадно втягивал носом воздух у свежей метки и порывисто вылизывая шею, но не торопился и постоянно добавлял пахнущее травами масло, давая достаточно времени, чтобы можно было привыкнуть сначала к одному, а затем и к двум пальцам внутри. До третьего дело не дошло, хотя Люцерису и хотелось. Пальцы Эймонда покинули его растянутый вход с громким хлюпаньем и небольшим количеством воздуха. Люцерис невольно сжался и почувствовал, как начинает краснеть. — Расслабиться — основной принцип, помнишь? — шепнул Таргариен на ухо и несильно прикусил мочку. — Тебе легко говорить, ты же — омега, — огрызнулся он в ответ, дёрнув плечом. — Это тоже работает у всех одинаково, — парировал Эймонд, а затем, нависнув над ним на руке, нежно коснулся губами его. Поцелуй вышел совсем коротким и смазанным, так что Люцерис потянулся за новым, обернувшись через плечо. Эймонд ответил, целуя ласково и неспешно, почти лениво. — Так что, мне продолжить? — спросил он, шепча прямо в рот. Люцерис поймал нижнюю губу партнёра зубами и, легонько прикусив, оттянул. Перспектива продолжения пугала его и обжигала предвкушением одновременно. Помешанные с любопытством желание исправно побеждало тревоги, а утяжелившийся аромат течки действовал лучше любого афродизиака. — Продолжай, — отозвался Люцерис таким же хриплым шёпотом и опустил голову обратно на постель. Между ягодицами мягко провели пальцами, распределяя новую порцию масла. Консистенция вдруг показалась какой-то другой: более вязкой, тягучей. Да и температура стала значительно выше: используемое Таргариеном масло уж точно не ощущалось так тепло. По рецепторам шибануло запахом Эймонда. Ещё острее и ярче, чем до этого. Всё внизу скрутило жгучим вожделением, и твердокаменный ствол заныл без внимания. Люцерис обернулся снова, глядя непонимающе и изумлённо. Эймонд коварно ухмыльнулся и надавил сразу двумя измазанными скользкой субстанцией пальцами на внезапно расслабившийся сфинктер. Вошло даже лучше, чем по маслу. Эймонд что, решил использовать вместо него… — Эймонд! — позвал Люцерис заполошно. — Это же… — Моя смазка, да, — подтвердил тот догадку, бережно разводя пальцы внутри. — Тебя что-то не устраивает? — поинтересовался он лукаво и, хищно улыбнувшись краем рта, согнул фаланги, безошибочно упираясь в нужное место. Люцерис коротко охнул. Осознание происходящего полоснуло волной чистого удовольствия едва ли не беспощаднее, чем удачная ласка: судя по идеальному углу и силе нажатия, у Эймонда опыта в этом деле было даже больше, чем у него самого. — У-устраивает, — промычал Люк и в который раз потянулся к изнывающему без ласки члену: ему было нужно, физически необходимо к себе прикоснуться. В который раз его звонко шлёпнули по руке. — Эймонд, — заныл он снова, бессильно толкаясь тазом в воздух, — я прошу тебя, дай мне… — Хочешь мой член? — горячее дыхание опалило ушную раковину. — Да-да, я хочу, что угодно, пожалуйста… Люцерис не врал: ему действительно хотелось, и в целом уже было всё равно, чего именно, лишь бы поскорее появилась возможность кончить. Так что он продолжил бормотать ещё что-то просительное и не особо связное до тех пор, пока вместо пальцев в растянутый анус не вдавилась головка члена. На мгновение стало до того тревожно, что затряслась нога, услужливо поддерживаемая Эймондом в согнутом положении под коленом. Как будто сейчас должна была пересечься некая незримая грань, линия невозврата. Но все мысли и эмоции разом выбило из головы, стоило смазанным пальцам наконец скользнуть к его паху, а крепкому стволу вторгнуться внутрь. Он весь стал оголённым нервам, натянутой на арфе слишком туго струной, которую Эймонд Таргариен проверял на прочность убийственно ласково. — Дьявол!.. — вырвалось из глотки, когда о его ягодицы шлёпнулись гладко выбритыми яйцами. Интересно, Эймонд избавился от волос на теле специально, прежде чем позвать его в свои покои? Или он брил там и в подмышечных впадинах всегда? — Больно? — тут же спросил Эймонд, замерев внутри. Его голос прозвучал обеспокоенно. Было остро и волнительно, очень жарко, непривычно и в целом приятно от нового ощущения предельной наполненности как физически, так и морально, но никак не больно. О чём Люцерис с уверенностью и сообщил, припечатав в конце ноющим: «Мне хорошо». Ведь стало действительно хорошо, когда пальцы Таргариена вдруг сомкнулись на члене плотнее и задвигались чертовски правильно — жёстко, но не быстро, именно так, как Люк и любил. А после Эймонд задвигался сам. Сперва неспешно, едва покачивая бёдрами, затем, добавив смазки, чуть активнее, а после — почти жёстко, быстрыми короткими фрикциями. Но Люк был не против, ему так даже нравилось больше. Ощущать себя беззащитно раскрытым перед Эймондом Таргариен, его — Люцерис знал это каждым рецептором, каждой клеточкой своего тела, — омегой, было безумно возбуждающе. Он сгорал в пламени этой страсти полностью, без остатка, рассыпаясь под напором дяди горсткой пепла. — Эймонд, я скоро, — сумел выдавить он единственное связное и снова сорвался на поток бессвязных стонов, подаваясь бёдрами навстречу. — Я тоже. Шальная мысль искоркой мелькнула на каком-то диком, глубинном уровне, и Люцерис заполошно попросил: — А ты можешь внутрь? В конце концов, он был альфой и не мог понести, а испробовать хотелось все грани возможного по полной программе. С этим омегой — тем более. На вопрос Эймонд не ответил, но зарычал так — утробно, по-звериному — что сразу стало понятно: ещё как может и наверняка сделает. Люцерис надрывно застонал, когда зубы с нажимом сомкнулись на шее. — Хочу пометить тебя ещё. Из глотки вырвался сдавленный скулёж. Кажется, он мог бы запросто кончить от одного этого голоса: низкого, хриплого, проникновенного до дрожи в коленях. — Да-а… — Да? — Да! Когда зубы вошли в кожу на холке, Люцерис почувствовал, как кончает. Оргазм был коротким, но таким ярким, что перед глазами потемнело, а дыхание спёрло. Он вцепился в подушку и край одеяла под головой, разинул рот в глухом вое и совершил пару инстинктивных, дёрганных толчков в мокрый от спермы и смазки кулак. Внутри почти сразу начало разливаться тягучее, мокрое, и его холку отпустили. По шее потекла кровь. Заскулив, Люцерис подался тазом назад: в голове было восхитительно пусто, но он знал, что сейчас Эймонд покинет его тело, а этого почему-то не хотелось. И всё же избежать очевидного не удалось. Эймонд погладил его по бедру и отстранился, с громким смущающим звуком вытащив опавший член. Из растраханного зада потекло, и Люцерис выпрямил ноги, сжимая ягодицы. — Рано или поздно вытечет всё равно, — шепнули гортанно у уха. — Лучше рано. Люцерис перевернулся на спину. — Не понаслышке знаешь? — Можно и так сказать, — пожал плечом Эймонд. Он расслабленно лежал на спине, прикрыв единственный глаз. Его волосы растрепались окончательно: видимо, в порыве страсти Таргариен вовсе скинул сдерживающий косу шнурок, так что теперь серебристые пряди в спутанном беспорядке покрывали плечи и спину. Губы были яркими, чуть припухшими. У левого краешка рта темнел след его, Люцериса, крови. Видимо, испачкался, когда оставлял метку. Вторую. В паху сладко потянуло при мысли о том, как же Таргариену шла его кровь. Эймонд распахнул веки неожиданно. Ещё мгновение назад Люцерис любовался нехарактерным выражением покоя на красивом лице партнёра, и тут вдруг оказался пригвождён к месту цепким изучающим взглядом. — Я не причинил тебе боли? — огорошил Таргариен тихим вопросом. — Хм, дай подумать, — Люцерис хитро сощурился и прижался поближе к боку омеги. Он неволей залюбовался мелькнувшей на лице партнёра тенью паники. Отчего-то тот факт, что Эймонд волновался за его комфорт, грел изнутри сильнее всего. — Ты причинил мне возмутительно много удовольствия. Пекло. Не думал, что будет так хорошо. Люцерис улыбнулся и прижался ближе к горячему боку. Эймонд в ответ довольно хмыкнул и обнял его поперёк спины. Всё тело невольно расслабилось. Из зада потекло снова, но Люцерис не обратил на это особого внимания: ему было слишком хорошо. Они лежали так ещё какое-то — как ему показалось, ужасающе малое — время до тех пор, пока Эймонд не завозился с недовольным шипением. — Ты в порядке? — приподнял голову с жилистого плеча Люцерис. Эймонд не ответил, но весьма красноречиво дёрнул прядь волос, что зацепилась за край кровати. Освободиться из плена коварной спинки ему удалось, но на резном изголовье осталась пара серебристых волосков. — Давай тебя расчешем? — предложил Люцерис осторожно. — Я тебе не девка, — шикнул Таргариен. — Сам справлюсь. — Хорошо. Подать тебе гребень? Эймонд глазом указал на стоящий у окна здоровенный письменный стол. Он был завален какими-то бумагами, книгами и — ничего неожиданного, — несколькими полюбовно сокрытыми в ножнах кинжалами. За одним из распечатанных писем Люцерис действительно обнаружил небольшой гребень из кости, украшенный изящной гравировкой в виде дракона. Вручив гребень Таргариену, Люк уселся на краю кровати за пределами разворошённого гнезда, предвкушая, как будет любоваться: он, конечно, с куда бо́льшим удовольствием предпочёл бы сам расчесать все спутанные колтуны, превратив шевелюру дяди в тот самый струящийся по спине серебристый водопад, что всегда приковывал взгляд, но был вовсе не против и просто понаблюдать. Впрочем, тайные надежды на всякое любование процессом отпали, как не бывало, стоило Таргариену перехватить гребень удобнее и взяться за волосы сбоку. Никаким расчёсыванием тут и не пахло! Эймонд скорее беспощадно драл колтуны, резкими рывками выдёргивая целые пряди. Люцерис не выдержал почти сразу: — Постой! — он собирался просто попросить, но голос сорвался на досадливый крик. Эймонд недоумённо покосился в его сторону. — Так же нельзя, — начал было Люцерис, но, наткнувшись на тяжелеющий взгляд, поспешил оправдаться. — У тебя такие волосы, Эймонд, я не могу на это смотреть, понимаешь? Пожалуйста, я прошу, позволь мне… Он осторожно потянулся к рукам Таргариена. Не встретив сопротивления, Люцерис постарался улыбнуться дяде как можно более ласково, поцеловал его в тыльную сторону ладони и аккуратно потянул гребень из пальцев. Эймонд позволил. — Повернёшься спиной? — попросил Люцерис и осторожно добавил. — Пожалуйста? Эймонд молча подчинился: уселся к нему спиной у самого края гнезда и откинул спутанную копну за спину. Прежде, чем приступить, Люцерис разделил волосы на несколько относительно одинаковых небольших прядей, и лишь затем взялся за гребень. Он начал с самых кончиков, планомерно распутывая колтуны разных размеров и неспешно продвигаясь к корням. В какой-то момент даже стало интересно, как именно Эймонду Таргариену удаётся летать на драконе с собранными одним шнуром волосами, а после спускаться с полным порядком на голове. Когда со всеми спутанными местами было покончено, Люцерис позволил себе несколько минут от души пройтись гребнем сверху вниз, просто расчёсывая спускающийся по спине серебристый каскад. В процессе он поймал себя на мысли о том, что с больши́м удовольствием бы предложил дяде помощь в мытье волос. Он, конечно, ни разу не имел дела с такой длиной, но был готов научиться, чтобы ухаживать за шевелюрой Таргариена лучше любого слуги. Эймонд всё это время терпеливо сидел на месте, никак не комментируя происходящее и не шевелясь. Он издал шумный вздох, лишь когда Люцерис не сдержался и зарылся в шелковистые пряди лицом, втягивая одуряющий аромат волос омеги. Теперь к запаху течки, пота и каких-то трав, которыми, видимо, пользовался Эймонд для ухода за волосами, добавились нотки его собственных феромонов. Едва ощутимые, они тонко вплетались в аромат волос и тела Таргариена, несмотря на отсутствие метки на самом омеге. Люцерис знал — его запах выветрится сразу, стоит только покинуть эти покои и Эймонда, но чувствовал себя безумно счастливым всё равно. — Ты закончил расчёсывать? — поинтересовался Эймонд, выделив интонацией последнее слово. Люцерис сделал ещё один заполошный вдох и заглянул дяде через плечо, ловя его взгляд. Пускай тон Эймонда и был сардоническим, в единственном глазу плясали озорные искорки. — Я мог бы тебя заплести, — предложил Люцерис, улыбнувшись. — Ты умеешь? — Я учился управлять флотом последние пять лет. В море приходится работать с канатами чаще, чем кажется, — усмехнулся Люцерис, припомнив уроки Морского Змея: первые как раз были посвящены искусству вязания морских узлов — азов всех принципов мореплавания. — Могу соорудить тебе такое хитросплетение, что половина двора обзавидуется. Изумится уж точно, — пожал он плечами, усмехнувшись: в конце концов, о работе с таким драгоценным материалом, как волосы дяди, ему не приходилось даже задумываться. — Обойдусь косой, — отозвался Эймонд и демонстративно повернулся спиной. Пара серебристых прядей чуть не хлестнула по лицу, но Люцерис вовремя их перехватил. Эймонд почти сразу обернулся обратно, чтобы впихнуть в ладонь чёрный кожаный шнурок: — Сильно не стягивай. Голова гудит. — Конечно, — кивнул Люцерис, бережно берясь за волосы. — Тебе не стало лучше после…кхм, — голос надломился от слишком уж живо вставших перед глазами воспоминаний. — После секса? — Эймонд хмыкнул. — Стало. Но всё равно погано. Люцерис закусил губу, внимательно заплетая косу. Та получалась густой и толстой. Шнурок оказался достаточно длинным, чтобы вплести его на всю длину волос. Куда лучше бы, однако, подошла атласная лента. Тёмно-зелёная, под стать чешуе Вхагар. Или синяя — Люцерис отчего-то был уверен, что дяде будут к лицу цвета дома Веларионов. Хотя Эймонд, пожалуй, согласился бы только на чёрную. — Хочешь ещё? — спросил Люцерис как бы между прочим. — Тебя? — Эймонд дёрнул головой в его сторону и почти завершённая коса едва не выскользнула из пальцев. Люцерис кивнул, завязывая конец шнура незаметным, но прочным узелком. Он улыбнулся, оглядывая свою нехитрую, но качественную работу: теперь волосы Эймонда не растреплются, даже если они вдруг решат устроить развратное буйство на ближайшие сутки. — Я буду хотеть, пожалуй, с неделю, — протянул Таргариен. «Неделю?!» — пронеслось в голове, и внутри всё задрожало от волнения и предвкушения. Как ни странно, Люцерис вовсе не тревожился о том, что может выпасть из жизни аж на семь дней, наоборот, ему этого очень даже хотелось. — И чего мы ждём? — поинтересовался он вкрадчиво, дёрнув бровью, и повалил охнувшего дядю на центр постели. — Ты что вытворяешь? — зашипел тот и с силой ударил его в грудь. Люцерис глянул растерянно, но послушно отстранился. — Прости, — протянул он пристыженно. Он был уверен, что уже может пересекать границу гнезда партнёра, но, видимо, пока было рано. — Я больше не трону твоего гнезда без спроса. Эймонд одарил его долгим, тяжёлым взглядом. — Причём здесь гнездо? — спросил он наконец, продолжая смотреть на него, как на идиота. — Ты ведь так, — Люцерис осторожным жестом обвёл дядю, — потому что я влез без спроса? — Да нет же! Я просто, — Эймонд оборвал себя на полуслове и, хмыкнув, отвернулся. Люцерис медленно — так, чтобы Эймонд в случае чего успел словом или действием его остановить, — приблизился и уложил ладонь ему на плечо. — Тогда в чём дело? Я сделал что-то не так? Эймонд задрожал, стоило кончиками пальцев коснуться шеи у линии роста волос. Запах течки усилился. — Всё так. Эймонд прошептал что-то ещё на смеси общего и валирийского слишком тихо, чтобы можно было услышать, сквозь зубы назвал его «клятым Строгом» и, обернувшись, потянул на себя. Губы обожгло жёстким, почти злым кусачим поцелуем. Было больно. Эймонд словно не целовал, а боролся, пытаясь выиграть в схватке, где не могло быть ни победителей, ни проигравших. Люцерис молча позволял терзать свои губы, поглаживая партнёра по плечу, до тех пор, пока тот сам не оторвался от его рта с влажным звуком. Нижнюю губу засаднило, и он коротко облизнулся. Во рту ощутился привкус металла. Эймонд низко застонал, проследив путь его языка, и снова подался вперёд, пытаясь поймать губы своими. Люцерис не дался: увернулся так, что новый кусачий поцелуй прошёлся аккурат под небритым подбородком. В ответ утробно зарычали. Новая попытка не заставила себя ждать. Он уклонился снова. Прежде, чем Таргариен успел возмутиться всерьёз, Люцерис поймал его за подбородок и поцеловал сам со всей нежностью, на которую был способен. Эймонд сперва с силой укусил его за ту же губу, разрывая уже оставленную ранку, но затем весь как-то обмяк и, поднявшись ладонями к плечам, потянул ближе к себе. Спуститься дорожкой поцелуев вниз по шее он позволил уже без сопротивления, равно как и пройтись губами по ключицам до груди. Но стоило задеть языком правый сосок, как Эймонд вдруг крупно вздрогнул и попытался отстраниться. — Не нравится? — спросил Люцерис хриплым шёпотом, приподняв голову. — Слишком. — Слишком сильно или наоборот? Он легонько подул на покрасневший сосок. Эймонд дёрнулся снова и дал ему несильную затрещину по затылку. — Просто слишком, — шипяще отозвался он. — Не трогай. — Как скажешь, — кивнул Люцерис, мысленно пообещав себе вернуться к этой теме как-нибудь потом, если Эймонд будет не против. Никакого сопротивления дальше он не встретил, более того, Эймонд сам подавался навстречу, толкался в него бёдрами, отираясь твёрдым возбуждением и издавал тихие ноющие звуки, слишком слабые для стонов и яркие для вздохов. Когда Люцерис добрался до паха, опустившись между покрытых мурашками ногами, дядя вовсе вцепился ему в волосы и настойчиво потянул к налитому силой стволу. Люцерис был вовсе не против: ему нравилось брать в рот. Перспектива же ткнуться лицом в перепачканную смазкой промежность Эймонда возбуждала едва ли не сильнее возможности засадить в его истекающую задницу. Эймонд надсадно застонал, стоило поддаться давлению на затылок и обхватить губами истекающую предсеменем головку. На языке стало солоно, во рту — мокро от набежавшей слюны. Люцерис инстинктивно сглотнул, и сверху застонали громче. Взять до основания оказалось не сложно — член Таргариена был длинным, но не толстым, и расслабить глотку удалось почти сразу без особых проблем. Давление на голову усилилось, и Люцерис покорно задвигался, схватывая на лету желанную скорость и амплитуду, что задавал партнёр. Когда Эймонд сам начал толкаться в его глотку, буквально насаживая ртом на свой член, Люцерис решил, что можно попробовать зайти дальше и ненавязчиво прошёлся подушечками среднего и указательного пальцев между бледными ягодицами. Эймонд громко охнул, сжался, дёрнул бёдрами ещё один раз и подался назад, вжимаясь ягодицами в перины. Член с хлюпаньем выскользнул изо рта. Утерев губы, Люцерис поднял взгляд к лицу омеги. — Не хочешь? — спросил он и коснулся внутренней стороны бедра у самой промежности. Колени Эймонда дрогнули, но он явным усилием воли удержал себя от того, чтобы свести ноги. Сжав губы в тонкую полосу, он одарил племянника тяжёлым взглядом. — Мне будет легче понять, если ты скажешь, — улыбнулся Люцерис, целуя дядю у колена. — Поговори со мной. Пожалуйста. — Я в порядке, — выдохнул Эймонд и отвернулся. — Нет, не в порядке, — не добившись никакой новой реакции, Люцерис коснулся губами покрытой короткими светлыми волоскам голени и продолжил. — Просто скажи, чего бы тебе хотелось? Что мне сделать? Эймонду потребовалось какое-то время, чтобы податься обратно, раздвинув колени чуть шире, и выходнуть едва уловимое: — Продолжай. Люцерис уже привык, что с Эймондом спорить было по меньшей мере бесполезно, по большей — черевато разной степени травмами, но вспыхнувшая беспокойным огоньком догадка вынудила открыть рот снова: — Тебя раньше не брали? — Тебя тоже! — внезапно огрызнулся Эймонд, сверкая грозным взглядом, и отстранился снова. — Но я альфа, это другое, — парировал Люцерис, ошеломлённый точностью своего предположения. — Да неужели? — оскалился Таргариен. — Ладно, ты прав, омега, альфа — это не важно. Ты, получается, бывал только, — Люцерис неловко зажестикулировал, не поднимая головы от ног дяди, — сверху? — Да. — Хорошо, но ты…. — Люцерис сглотнул, — ты вообще уверен, что хочешь пробовать иначе? Трахнуть дядю, конечно, хотелось до боли в яйцах, да и самому Эймонду природой было положено хотеть именно этого, но Люцерис не собирался делать ничего против его желания. — Я хочу попробовать с тобой. Люцерис кивнул. Да. Он тоже очень хотел попробовать. Попробовать стать первым у Эймонда Таргариена. Он едва сумел подавить неуместную усмешку: что за ирония судьбы, в самом деле. — Хорошо, — Люцерис осторожно коснулся бедра дяди. — Ты позволишь? — Да, — выдохнул он и рухнул спиной на подушки. Эймонд крупно вздрогнул всем телом и завозился, стоило вновь склониться над его пахом. Напрягся, но не воспротивился, когда Люцерис заскользил пальцами по промежности. И издал громкий хриплый стон при первом прикосновении к неплотно сомкнутому анусу. На пальцы потекло вязким, горячим. Люцерис жадно втянул носом воздух и сглотнул. Казалось, будто аромат Эймонда можно было черпать ложкой, настолько он стал густым. Не выдержав, он выпустил член изо рта, застонал и широко провёл языком вниз, к промежности. Эймонд весь подобрался, но бёдер не сдвинул. «Седьмое пекло», — раздалось сверху надломленным шёпотом, и Люцерис позволил себе облизнуть края припухшего ануса. Эймонд потёк ему на язык. Перехватив омегу за бёдра, Люцерис ввинчивающим движением проник внутрь — неглубоко, на пару сантиметров, не больше — и принялся жадно вылизывать, собирая языком стекающие навстречу подтёки. О возбуждении партнёра он тоже не забывал: обхватив подрагивающий член, двигал плотно сомкнутым кулаком быстро и ритмично — так, как он уже понял, Эймонду и нравилось. Вскоре густой вязкой смазкой оказалось залито всё лицо — рот и подбородок, щёки, даже кончик носа. Язык онемел, а челюсть болела, но Люцерису было глубоко наплевать: Эймонд двигался ему навстречу так истово, так самозабвенно, что всё, кроме его удовольствия переставало иметь значение. Эймонд успел предупредить глухим: «Кончаю», прежде чем задрожать в его руках, заливая лицо спермой и смазкой. Люцерис дал дяде пару секунд, чтобы перевести дух, утёр перепачканное телесными жидкостями лицо краем собственной рубашки и снова коснулся скользкой промежности. Сейчас было самое время для хитрого манёвра. Эймонд, кажется, даже не понял, что в него ввели один палец. На втором он резко дёрнулся, застонал и сжался, но расслабился снова, стоило надавить на нужное место внутри. — Дай мне передышку, — заныл Таргариен, сокращаясь на его пальцах. — Так отдыхай. Люцерис аккуратно, медленно-медленно развёл пальцы. Внутренние мышцы поддались почти без сопротивления, а на ладонь потекло новой порцией омежьего секрета. — Подлый бастард, — процедил Эймонд и, нехарактерно всхлипнув, свёл брови к переносице. — Только скажи, и подлый бастард прекратит, — усмехнулся Люцерис, точечно массируя простату. Молчание, разбавленное тяжёлым шумным дыханием, было достаточно красноречивым: Эймонду нравилось. Да так, что третий палец он в итоге потребовал сам, заявив, что ему мало. Когда внутри стали свободно двигаться все три, Эймонд резко подался бёдрами навстречу в попытке насадиться глубже и, не добившись искомого результата, простонал: — Я хочу ещё. — Хочешь мой член? — поддразнил Люцерис, продолжая толкаться пальцами внутрь. — Хочу, — отрезал Эймонд тоном до того повелительным, что не подчиниться показалось опасным для жизни. Люцерис плавно потянул пальцы на себя. Из приоткрытого покрасневшего входа обильно потекло. Повинуясь диковатому порыву, Люцерис подмигнул и медленно, напоказ провёл языком по скользким пальцам, слизывая смазку. Эймонд запыхтел и заёрзал задом по сбитому вороху одежды и одеял, что уже мало напоминало гнездо, неотрывно следя за его действиями. — Готов? — спросил он, нависнув над дядей. — Мне нравится, когда ты сзади, — огорошил Таргариен новым, близким к капризному требованием. — Тогда уложим тебя на живот? Эймонд молча закивал, переворачиваясь. Люцерис спешно сгрёб несколько раскиданных элементов собственного гардероба и подтолкнул получившийся импровизированный валик дяде под бёдра. Единственную валявшуюся поблизости подушку — широкую и держащую форму, — он устроил у Эймонда под грудью и головой. — Удобно? — Люк, я хочу, — напомнил Эймонд с нажимом и, вцепившись в подушку, повёл бёдрами из стороны в сторону. — Да, сейчас. Устроившись сверху, он оттянул мускулистую ягодицу и направил себя внутрь. Головка вошла с влажным чавканьем, выдавливая наружу новые порции смазки. Эймонд под ним завозился, царапая короткими ногтями бархатную обивку. — Если станет неприятно, не молчи, — решил предупредить Люцерис на всякий случай: омеги в течку на его опыте не испытывали проблем с проникновением, но это был Эймонд, и с ним абсолютно всё было иначе. — Говори со мной, ладно? В ответ закивали, ёрзая и постанывая, и Люцерис толкнулся чуть глубже. Он полагал, что с поглащённым ощущениями Эймондом, который хаотично сокращался на члене, елозил по простыням и не реагировал ни на что вокруг, будет сложно, но вставить полностью удалось за пару мягких толчков: внутренние мышцы едва ли не затягивали его внутрь, а смазки было столько, что у него почти сразу стал мокрым лобок и часть бёдер. — Ох, Пекло! — взвыл Таргариен, змеем извиваясь по простыням, стоило совершить первую фрикцию. Люцерис аж струхнул и поспешил вытащить член. — Не смей! — оглушило новым рёвом. Он послушно замер на месте. — Ты в порядке? — чуть сместившись, спросил он у самого уха и накрыл руку дяди своей. — Да, ещё, — велел Эймонд почти угрожающе, повернув голову в его сторону. Единственный глаз блестел влагой. Искренне надеясь на то, что партнёр испытывает удовольствие, а не боль, Люцерис подчинился. Эймонд отозвался чем-то средним между мычанием и скулежом. — Тебе хорошо? — не выдержал-таки Люцерис: ему физически необходимо было узнать, что именно означает весь калейдоскопом красочных звуков, который издавал его омега. — Я сейчас кончу, — простонал Эймонд и вдруг действительно начал судорожно сокращаться на его члене, дрожа и поскуливая на одной протяжной ноте, как если бы… Люцерис перехватил дядю за бедро и навалился сверху, не позволяя дёргаться слишком резко. Эймонд кончал долго, скуля и ноя, пытался то задрать голову, чтобы вдохнуть запах у оставленной метки, то, наоборот, поглубже вжаться лицом в подушку, терзая зубами обивку. Сдерживаться самому казалось сложнейшей задачей из возможных: Эймонд пульсировал вокруг его члена так сладко и плотно, что — Люк был уверен, — ему хватило бы пары быстрых рывков, чтобы отпустить себя следом, но он слишком боялся повредить пребывающему в экстазе омеге неосторожным движением. Дождавшись, когда Эймонд притихнет, он прижался к влажной от пота шее поцелуем и подался бёдрами назад. — Что ты делаешь? — прохрипел Эймонд, разлепив зажмуренный глаз. — Выхожу? — протянул Люцерис, уже не уверенный в правильности своих действий. Эймонд тяжело сглотнул и ответил осиплым: — Ещё. «Ты же кончил», — хотел было возразить Люцерис, но Эймонд вдруг приподнялся на локте и потянулся к его рту. Губы обожгло солью и нежностью. «Неужели ты плакал?» — пронеслось в голове, но Люцерис вновь не успел ничего озвучить: Эймонд углубил поцелуй. — Пожалуйста, я хочу ещё, — прошептали в самые губы и подарили ещё один мягкий поцелуй. — Конечно, — шепнул Люцерис в ответ и плавно толкнулся внутрь. — Ох, Люк, да, ещё, — протянул Эймонд на выдохе и заскрёб ногтями по подушке. Люцерис поспешил подставить пальцам омеги свою руку. Тот вцепился со страстью и благодарным стоном. — Да, да, сильнее, — выстонал Эймонд, уже не приказывая, прося. Как он мог не подчиниться? Эймонд перестал просить ускорить, усилить и углубить фрикции лишь после того, как Люцерис перешёл за беспощадно быстрый, жёсткий ритм. Моментами ему самому становилось страшно за благополучие нежного нутра партнёра после подобного соития, но Эймонду больше, чем просто нравилось. Он истово подавался навстречу, дёргая бёдрами и ногами; остервенело царапал руки племянника, заходясь крупной дрожью; оглашал о своём удовольствии громкими стонами, грязной руганью и короткими высокими вскриками, которые наверняка слышались далеко за пределами покоев. Люцерису было глубоко наплевать на огласку. Пускай сюда ввалится хоть добрая половина двора, ему будет плевать на всё и вся, кроме заходящегося в экстазе Эймонда, который как раз схватил его за руку и без предупреждения вцепился в ребро ладони зубами, глуша сдавленный вой. Он был близко. Люцерис чувствовал по загустевшему запаху феромонов, сокращению внутренних мышц и усилившимся стонам — до финала Эймонду осталось совсем немного. Да и ему тоже — в яйцах уже звенело от желания кончить, кровь шумела в ушах, а узел готов был вот-вот набухнуть. Седьмое пекло, узел! Внезапное осознание шибануло по остаткам здравого рассудка, словно молот по наковальне. — Эймонд, — позвал Люцерис. Тот отреагировал сдавленным скулежом и мотнул головой, выпуская покусанную ладонь изо рта. — Эймонд! — попробовал он снова и навалился сверху плотнее, пытаясь заглянуть в лицо омеги. Таргариен поднял на него мутный, расфокусированный взгляд. — Ты хочешь узел? Люцерис на самом деле не ожидал какого-то вразумительного ответа от пребывающего на грани оргазма партнёра, но тот отозвался неожиданно чётко: — Хочу твою метку. Шутить с удачей и уточнять, уверен ли дядя, Люцерис не стал. — Куда? — не то, чтобы выбор был большим: из доступных мест для укуса в подобной позе у Эймонда были лишь плечи, шея и верхняя часть спины, но это уточнить точно стоило. — Куда хочешь. Люцерис аж замедлился, растерявшись: пометить Эймонда хотелось везде. Взгляд судорожно забегал по всем открытым участкам тела омеги. — Плечо, — решил Эймонд сам и выгнулся, подставляясь. — Сильно. Чтобы все знали, но видел только ты. Гортанный звериный рык вырвался сам собой, и Люцерис буквально почувствовал, как заныли клыки в предвкушении укуса. Не сбавляя ритма, он взялся за серебристую косу и позволил себе один раз обмотать её о кулак. Оттянув волосы Таргариена несильно, но ощутимо, он пару раз широко прошёлся языком по задней стороне шеи, спустился к левому плечу и с глухим рычанием сомкнул зубы, кусая до крови. Эймонд под ним забился и задёргался, поскуливая. Краем плывущего на предоргазменных волнах сознания Люцерис понял, что омегу тоже сейчас захлестнёт экстазом. Изловчившись, он спешно просунул руку под живот партнёра, нашёл мокрый член и принялся двигать кулаком в том же ритме, в котором таранил текущий зад. Он оставлял челюсти сомкнутыми и старался придерживаться единого безумного темпа до тех пор, пока Эймонд не задрожал, сокращаясь на нём сильно и судорожно. Искусанные губы искривился в беззвучном вскрике, а пальцы до боли вцепились в его, Люцериса, свободную руку. Он успел вытащить член из пульсирующего нутра за мгновение до того, как начал бы набухать узел, не позволив им сцепиться, и довёл себя парой грубых рывков, пачкая покрасневшие ягодицы и поясницу Таргариена. Упав сбоку от переводящего дыхание партнёра, Люцерис закинул одну руку за голову, второй, искусанной и исцарапанной, нашёл ладонь Эймонда и прикрыл глаза. Его пальцы сжали в ответ. Какое-то время было совсем тихо: безмолвие занимающегося рассвета тревожило лишь их шумное дыхание и стук колотящихся сердец. Эймонд первым нарушил тишину, завозившись и выпустив его руку из захвата. Люцерис приоткрыл один глаз, наблюдая за дядей. Тот с энтузиазмом вытягивал из-под живота нечто синее и подозрительно знакомое. Справившись, Таргариен медленно сел, оглядел смятый кусок дорогой ткани и откинул за пределы кровати. Люцерис лишь усмехнулся, признав в полетевшем прочь из гнезда свой камзол — тот самый, в котором он сегодня к Эймонду и заявился. Синий бархат, что так ему шёл, был весь измазан подсыхающими подтёками спермы и смазки. — Как ты? — спросил он, садясь рядом с дядей. Эймонд махнул рукой и вдруг просиял измождённой, но вполне довольно улыбкой. — Почему не повязал? — спросил он сипло. — Ты не дал согласия, — озвучил очевидное Люцерис. И это не говоря о том, что в таком случае Эймонду точно пришлось бы принимать зелье от «нежелательных последствий». — Пекло, да я весь был согласием, — усмехнулся Эймонд беззлобно и боднул его лбом в плечо. — Хочу ещё, — выдохнул он, зевнул и, прижавшись плотнее, провёл носом у основания шеи. — Может поспим пару часов, а там продолжим? — предложил Люцерис: он вовсе не был против «ещё», но здраво сомневался в своих возможностях без отдыха: в конце концов, сам он был не в гоне, и сил у него было куда меньше, чем у течного Эймонда. — Велим подготовить к утру ванную, м-м? — Не собираюсь я тратить время на сон, — фыркнул Таргариен, продолжая ласкаться. — А вот мне хотелось бы отдохнуть, — возразил Люцерис смелее: дядя сейчас казался вполне довольным, даже счастливым и по-странному спокойным, разморённым. — И ванная нам обоим точно не помешает. Эймонд хмыкнул, но охотно позволил увлечь себя в объятия. — Не хочу смывать твой запах, — он скосил глаз к плечу и с осторожностью тронул свою метку. — Мой запах от тебя не отстанет, мойся хоть трижды на дню. Я никуда от тебя не уйду. Если только сам не погонишь, — усмехнулся Люцерис, поглаживая омегу по спине. Эймонд промолчал. Люцерису, впрочем, было достаточно того, что дядя просто не возражал и продолжал прижиматься к его боку с довольным видом. Вскоре Эймонд подгрёб к себе пару разворошённых одеял и его, Люцериса, рубашек, пристроился ближе и повернулся на бок уязвимой — незрячей — стороной к нему. Видимо, он пришёл-таки к внутреннему согласию с собой и предложением отдохнуть. Губы сами собой растянулись в тёплой улыбке при виде ютящегося рядом Таргариена. Люцерис нашарил за спиной ещё пару одеял и предметов своего гардероба, подтащил их поближе и устроил рядом с омегой, чтобы тому было комфортнее. Внутри заскребло скверное чувство, будто он что-то сделал не так. Он аккуратно, стараясь не беспокоить Эймонда, расправил край расшитого драконьими силуэтами покрывала. Нахмурился и огляделся: что-то всё равно оставалось неправильным. — Эймонд, — шепнул он в светлую макушку, обнаружив неладное. — Мм-м? — протянул тот, не поднимая головы. — Твоё гнездо, — Люцерис ещё раз окинул беглым взглядом тот бардак, в который они совместными усилиями превратили тщательно сложенные одеяла, подушки и одежду. — Может, я помогу собрать всё обратно? Эймонд приоткрыл глаз и сощурился, осматриваясь. А затем хмыкнул и улыбнулся. — Нет нужды. — Но тебе разве не будет уютнее? — предположил Люцерис и нежно погладил дядю по нетронутому меткой плечу, чтобы лаской заранее предотвратить возможное недовольство. Вопреки ожиданиям Эймонд улыбнулся. — Мне достаточно уютно с тобой.