Договор и последствия

       За окнами ночное небо медленно смещалось, словно тёмное полотно, на котором кто-то медленно рисовал бурю. Тучи, тяжёлые и вязкие, сливались в непроницаемый свод, скрывая остатки луны, оставляя лишь проблески тусклого света, дрожащего между ветвей. Порывы ветра били по стеклам, заставляя их стонать, вибрировать, словно протестуя против того, что происходило внутри. Ветер шуршал в листве, ломал в кронах сухие ветви и бросал их на крышу, создавая шум – ускоренный, тревожный, как учащённое сердцебиение. Где-то вдали ухнул филин, его крик нарушал ночную тишину, и растворялся в вихре, теряясь, словно предупреждение, что следить бесполезно. Над лесом вспыхивали молнии. Первые – бледные, почти невнятные, как тихие шёпоты, предостережение, что надвигается буря. Они превращали ветви деревьев в изломанные когти, тянущиеся к окнам Хижине Чудес, в поисках того, что спрятано внутри. Каждая вспышка отбрасывала тени на стены, лица, предметы, превращая привычные формы в гротескные силуэты. Ветер завывал, словно сам воздух решил вмешаться, пытался срывать крышу и тянул за собой обрывки тишины, принося запах мокрой земли, листвы и чего-то ещё – опасного и запретного. Внутри комнаты лампа над прилавком качнулась от порыва ветра. Тени на лице коренастого мужчины углубились, глаза под очками стали ещё темнее, почти чёрными, поглощающими свет. Его седые волосы, слегка растрёпанные, играли отблесками молний, создавая ощущение одновременно зрелого возраста и силы. Чёрный пиджак был расстёгнут на половину, обнажая его мышцы под рубашкой; небрежно распущенный узел красного галстука лишь усиливал ощущение, что он втянут в саму бурю, а пульс стучал в такт его дыханию, пока бархатная тёмно-бордовая феска ловила свет молний и вспыхивала огненным отблеском, словно отражая пульсирующую страсть момента. Он крепко держал молодую бунтарку, чуть оперев её на прилавок, не давая ни малейшего шанса вырваться на миг. Она кажется была и не против этого, наоборот она поддавалась его власти и отвечала взаимностью. Её тонкие пальцы ласкали его щеки, скользили по подбородку, изучая каждый контур его лица, а он ощущал каждое её движение, дрожь в плечах и лёгкое сопротивление, которое лишь усиливало его желание и напряжение момента. В ответ она запустила пальцы в его волосы, сжимая пряди, будто пытаясь удержать ускользающее мгновение, отчего лёгкое оттягивание вызывало трепетную дрожь мужчины, а её влажные губы отвечали на его жадные поцелуи с обескураживающей страстью, с какой он на них набрасывался, подобно голодному зверю. Его властные руки уверенно скользили по её спине и бёдрам, чувствуя изгибы, слабое напряжение и тепло кожи. Мужчина слышал, как её дыхание становится прерывистым, сердце бьётся в ритме его собственного. Мягкие губы скользнули по её линии шее, оставляя горячий след и лёгкое покалывание от щетинины; запах шампуня хвойного леса исходил от огненных волос девушки и перемешивался с сильным желанием древнего инстинкта, который окутывал их обоих. Волны запретной страсти захлёстывали их, дыхание обоих стало прерывистым, тяжёлым, почти сливаясь в один ритм. Он ощущал каждый протяжный вдох, каждый изгиб и тепло её кожи под пальцами, и слышал шорох зелёной клетчатой рубашки, слегка сползающей с плеч. Его хватка была уверенной, но не грубой, он ощущал, как она откликается на его мужественность, поддаваясь, словно мягкая глина, стремясь познать его зрелую страсть самца. В то же время она игриво дразнила его, лукаво улыбаясь и слегка отстраняясь от его груди, с озорным сопротивлением. Пышные волосы девушки развевались в свете молний, её рыжие локоны ярко вспыхивали, переплетаясь с его пальцами, словно сами молнии играли с ними. Коричневая шапка-ушанка упала на прилавок, позволяя его ладони гладит макушку, опускаясь вниз к шеи. Каждый их вдох отзывался пульсацией, ускоренным сердцебиением, почти сливаясь в один ритм. Они совсем забыли о скрытой в верхнем углу комнаты камере, её объектив молчаливо фиксировал каждый взгляд, каждое дрожание, словно записывая момент, не предназначенный для посторонних глаз – особенно для детских. В соседней небольшой комнате, за монитором в полумраке, двое внимательно наблюдали за происходящим, затаив дыхание, словно сами они оказались внутри этой запретной драмы, где страсть, напряжённая и внезапная, переплелась с тайной самым опасным образом. Несчастный Диппер, с тёмно-коричневыми волосами и большими выразительными глазами, нервно сжимал бумажку с неровной надписью: «Дорогая Венди, ты мне очень нравишься», и казалось что она порвёт её, как детская душа рвётся сейчас на части. Его печальный взгляд теперь полон взрослой боли, гнева и колькой ревности с растущей потребность вмешаться. Лицо мальчика освещалось то холодным светом монитора, то вспышками молний: на мгновение оно становилось бледным, почти призрачным, а затем – горящим, как предвестник разрушения. Его сестра Мэйбл, с распущенными волосами и мягким свитером, стояла рядом с ним и держала свою Пухлю, которого аккуратно прижимала к себе. Она не смела вмешаться, лишь чуть наклонилась к брату, её глаза полны сочувствия. Она смотрела то на бумажку, то на губы Диппера, дрожащие от злости и боли. Её голова коснулась его плеча – тихая поддержка, будто шёпот: «Я рядом». Её жест стал одновременно заботливым и бессильным, словно крошечная свеча, пытающаяся противостоять урагану, а взгляд был сосредоточенным, отражая попытку удержать спокойствие среди хаоса. Однако она, как никогда остро почувствовала, что Диппер стоит на границе, как мальчишка, готовый превратиться в мстителя!.. В ту ночь он или сломается, или сделает шаг в сторону, откуда не будет возврата.  Каждый удар дождя по крыше, каждый порыв ветра становился ударом в его сердце, толкая к решению, которое изменит всё. Свет монитора делал их лица мёрзлыми, почти призрачными, в то время как впереди, на прилавке, разгоралось другое пламя – плотское, зрелое, опасное. Мир в Хижине Чудес разделился на две части: жаркий, пропитанный страстью и дымом – для них, Стэна и Венди, и холодный, бледный, безысходный – для тех, кто наблюдал. Эта ночь врезалась в их память, как раскалённое железо. Теперь два мира: страсти и разочарования, соединились одной лампой, одним вздохом, одной трагической сценой.  Внезапно гром с новой силой раздался низким, гулким ударом, прорезав небо, заставив стены магазина дрожать в такт буре. Дождь обрушился тяжёлыми струями, будто сама ночь решила стать активной участницей драмы, не просто наблюдателем, а союзником страсти. Ветер проникал во все щели, завывая сквозь доски и стекла, словно аплодировал или ругал, а молнии – яркие, почти осязаемые – превращали комнату в античный театр, где каждое движение, каждый помутнённый взгляд становились частью трагедии, которую нельзя было остановить. В этом хаосе существовали лишь они – прерывистое дыхание зрелого мужчины и робкая трепетность девчёнки-бунтарки, и их личное мгновение, где каждое прикосновение обжигало смысл, разрастаясь в целую противоречивую повесть. Всполохи молний окрашивали их силуэты призрачным светом, создавая атмосферу запретного действия, где страсть – главный герой, а буря – её неистовый аккомпанемент. Ночь стояла тяжёлая, как свинец. Тучи висели низко, и казалось, что небо вот-вот рухнет прямо на крышу Хижины Чудес. Ветер, разрываясь в кронах сосен, стонал, словно сам мир знал, что происходит внутри. За прилавком они, опьяненные собственным вихрем чувств, всё ещё не подозревали о незримых зрителях, только всё глубже погружались в пучину собственных, захлестывающих чувств. Однако Стэн и Венди знали – это не должно было случиться. Внутри каждого из них был голос, тянущий назад: «Нельзя. Неправильно. Ты предаёшь других!». Но именно в этот момент эти голоса слились с раскатами грома и утонули в буре. Стэн возле прилавка прижимал к себе тело девчёнки, и время для него раздвоилось. Да, он мужчина с морщинами на лице и седыми волосами, всегда держал себя в руках. Он привык быть жёстким, властным, скрывать слабости за шутками и цинизмом. Но Венди... в ней он видел не просто пятнадцатилетнего подростка, работающая на него в Хижины Чудес, она была живым напоминанием о той свободе, которую он когда-то потерял. Её рыжие волосы, свободный смех, эта бесшабашность и лёгкая дерзость – и это давало ему глоток свежего воздуха от пресного мира; особенно она была молода так, как он никогда уже не станет. И всё же, в её взгляде, иногда направленном на него, он видел не детскую наивность, а зрелую тоску – тоску по силе, по мужской твёрдости. Но в тоже время в его голове мелькали десятки мыслей: «Ты старик. Она моложе. Она с другим. А Диппер смотрит на неё как на богиню!.. Если он узнает, то прикончит меня!», и тут же в груди прозвучал другой голос: «Но она так молода, полна сил… Она тянется к тебе. Её дыхание горячее моего. Её губы сами ищут моих...». Да, он прекрасно знал, прекрасно понимал, что это неправильно, но в тот миг все правила были как бумага в огне. Его ладонь держала Венди за шею, и он чувствовал мягкость её кожи и пульс под пальцами. Это был пульс, который бился ради него, не ради Робби, не ради Диппера – ради него, и это сводило его с ума! Венди тоже чувствовала это, и дрожала не от страха, а от напряжения. Она знала: всё это – табу, игра с огнём. Перед глазами мелькал образ Робби, его худое лицо с чёрной острой чёлкой, эти бесконечные попытки казаться взрослым, эти песни под гитару, от которых у неё болела голова. С ним всё было предсказуемо. С ним она оставалась «школьной девчонкой», но Стэн... да, он был ворчливым стариком, но манил её, как удав. Он был сильным, уверенным и опасным. Его смех был хриплым и настоящим. Его руки были такими, что хватало одного касания – и она больше не чувствовала себя подростком. В нём было то, чего ей не хватало – зрелая страсть, опыт и тайна. Именно это её и тянуло. Она чувствовала, что рядом с ним она не девчонка в клетчатой рубашке, а девушкай, за которую можно бороться. Его глаза, строгие и тёмные, горели внутренним огнём. Он смотрел на неё не как на игрушку, не как на объект подросткового обожания, а как на близскую. Для неё это было опьяняюще. Да, Робби, её парень, был ровесником, но рядом с ним она оставалась той же самой девчонкой – весёлой, но вечно недооценённой. С ним ей не хватало глубины, а в Стэне было что-то иное; он не боялся брать ответственность, его руки были сильные, его взгляд – тяжёлый и уверенный. Она видела, как в тёмных глазах скрывалась не только страсть, но и опыт, боль, одиночество; то, чего Робби никогда не понимал и даже не замечал. И к тому же горькой усмешкой судьбы ещё добавляло остроты ситуации то, что в неё был безответно влюблён Диппер – мальчик в выцветшей бело-синей кепке с силуэтом сосны, племянник её босса, обвивавший сейчас её волосатымм руками, и, горячо лаская упругую грудь. Ирония судьбы что, словно циничный кукловод, расставила фигуры именно так. В памяти всплыл эпизод, когда ночью, в поисках приключений, они с друзьями забрели в заброшенный мини-магазин, где были опасные приключения с двумя призраками, танец барашка, и их первый знак «Рот на замок и выброс ключа». Затем замелькали чередой остальные летние дни, каждый из которых приближал их друг к другу. Венди сразу уловила робкий трепет чувств, что Диппер скрывал за маской подростка, да и Мэйбл, его сестра-близнец, не раз шептала ей об этом на ухо, словно девичью тайну, доверенную на хранение. Но для Венди он был лишь другом, младшим братишкой, с которым весело и легко, как никогда не было с её собственными сорвиголовами-братьями – рыжими хулиганами, помешанными, как и их отец, на лесе, походах, рыбалке и всей фамильной, дровосекской чепухой. А сейчас… когда она ощутила горячее дыхание Стэна на своей шее, его влажные губы и сильные руки, словно клеймо, обжигающее кожу, его руки в душе вдруг разверзлась пропасть, полный водоворот противоречивых чувств. Ощущение предательства терзало её, словно стая голодных волков. Предательства не только Робби, но и юного Диппера, чья невинная любовь рассыпалась в прах. Венди понимала: она предаёт своего парня и предаёт наивные мечты Диппера. Но рядом с ней был зрелый мужчина, который видел её не как «подростка», не как «работницу», а как девушку. И это было сильнее любых запретов. Однако горечь совести ощущался, который травил её душу. В этот момент, отпущенное Стэну, казалось вечностью. Он, будто уловив её смятение, медленно поднял голову, так чтобы их взгляды встретились. Затем нежно, но властно обхватив её за затылок, мужчина жадно впился в её губы, с осознавая: за этим поцелуем – катастрофа. Он чувствовал тяжесть лет, понимал, что предаёт доверие, что рушит мосты, но его влажные губы не отрывались от Венди. Потому что она была для него тем, чего он не имел всю жизнь: надеждой, что даже старик может снова гореть. Отныне мир вокруг них перестал существовать, чувство вины и предательства таяло, как дым, уступая место животному зову плоти. Их поцелуй был тяжёлым, властным, как шторм, но в нём пробивались ростки нежности – той самой, которую Стэн так тщательно скрывал под маской циничного дельца. Она ощущала терпкий вкус сигареты и привкус хмельного, дешёвого пива, который всегда витал вокруг него, сливаясь с его аурой, и этот вкус был таким же настоящим, как его грубые пальцы, скользящие по тонкой талии, словно высекающие из неё искры. Их тела прижимались всё ближе, и в тот миг даже сама ночь перестала быть просто ночью. Она невольно стала и судьёй, и свидетелем, и палачом, наполняя каждый вздох предвестием того, что обратного пути уже нет. Тем временем на экране компьютера разворачивалась та сцена, которая всё глубже резала по живому, особенно Дипперу. Ревность, подобно ядовитому плющу, уже оплела его сердце, душила и отравляла. Он видел, как его дядя, ласкал ту, которую считал его первой любовью. С виду кажется, что она отрабатывала сверхурочную смену своего босса, и когда мысль зародилась в его голове, то кулаки невольно сжались, костяшки побелели, вынося вердикт, что она падшая девушка, а его старик самый настоящий педофил!.. Он был готов сорваться с места, ворваться в комнату и немедленно остановить этот блуд. Ярость клокотала внутри, подталкивая к необдуманным действиям. Ему хотелось кричать, крушить все вокруг, ударить дядю, проучить за предательство. Ведь Диппер, знал историю его первой любви, её имя, улыбку, запах духов, даже тот белый лифчик, на которой случайно лёг, когда с Венди смотрели у неё киномарафон. И вот, она здесь, в чужих объятиях, покорно подавалась мерзкой похоти, и она зная, что Диппер не равнодушен к ней, променяла его на Стэна,и– того старого жулика!.. Желание ворваться в комнату, разнять их, накричать на них, упрекнуть во лжи особенно хорошо начистить морду дядю Стэна. Он мечтал одним ударом прекратить это фарс, проучить его за то, что осмелился коснуться его будущего. Но он стоял, словно вкопанный, парализованный противоречивыми чувствами. С одной стороны, он понимал, что у дяди Стэна было право на счастье, на второй шанс. С другой, он не мог смириться с тем, что этот шанс был дан за счёт любви к девчонки, которые он считал священными и личными. И главное, как он сможет смотреть в глаза своему дяде после этого? Правду писал автор дневника, (он же их дядя Форд), что никому не доверяй, особенно в деревне Гравити Фолз.  Тем временем Мэйбл ощущая, как брата сковывает невидимое напряжение, тихонько опустила Пухлю на пол и робко коснулась его плеча. В её глазах плескалось море сочувствия и понимания. Она как никто знала, что Венди для Диппера – не просто девушка, а целая вселенная, и как нестерпимо больно видеть её в объятиях другого, который оказался… их собственный дедульский дядюшка! — Мне так жаль, Диппер, — прошептала она едва слышно. — Нам пора собирать рюкзаки и залечь на дно у Зуса. Завтра нас ждут большие неприятности, а если мы не успеем уехать к родителям… — Ты не понимаешь! — резко оборвал её Диппер, и в голосе его зазвучали гневные нотки, дрожащие от подступающих слёз. — Я должен отомстить! Пусть они оба страдают… особенно он, этот вонючий старик! — он запнулся, не смея произнести его имя. И тут его словно молнией пронзила мысль о дневнике, полном мистических заклинаний и способов вызова потусторонних существ. В голове уже начал складываться коварный план: можно призвать зомби или заключить сделку с гномами-интриганами. Предвкушая сладкий вкус мести, он выпалил: — Где дневник? Где, чёрт возьми, мой дневник!?? Его сестра-близнец ответила, что он остался в их спальне. Почувствовав, как огненный сплав закипает в его венах, он тихо выругался: — Чтоб меня налево! — раздражённо выплюнул Диппер. — Ну как назло, стоило только разок забыть дневник, как тут же закон подлости сработал! — Может, это и к лучшему, братец, — она попыталась утешить его. — Мэйбл! — сверкнул на неё взглядом Диппер, и в его глазах, прежде полных света, вспыхнул тёмный, недобрый огонь. Она испуганно отшатнулась, осознавая, как необдуманно сейчас поступила. — Мне очень жаль, — пролепетала она. — Дай себе время. Просто дай… — затем она подошла к нему и молча обняла, пытаясь унять бушующий в нём огненный шторм ревности и боли. — Поверь мне, я уж знаю, очень хорошо знаю. Диппер ничего не оставалось, как глубоко вздохнуть и крепко обнять сестру в ответ, закрывая глаза. Он сейчас больше всего не хотел слышать стоны, исходящие из динамиков компьютера и не хотел видеть эти интимные кадры. Ему казалось, что нужна самая лютая месть и скрыться на время у Зуса, а потом – полное забвение, просто с помощью аппарата «Слепого глаза» стереть из памяти те мерзкие фрагменты, которые причиняют невыносимую, разъедающую изнутри боль. В этот миг, у Мэйбл неожиданно всплыли воспоминания о её собственных маленьких сердечных драмах, пережитых за эти летние месяцы. Она вспомнила, как погружалась в мир романтических сериалов, бережно храня в своём дневнике воспоминания и фотографии этих забавных, порой нелепых, а порой и вовсе диких моментов. Эти вспышки прошлого напоминали о том, как легко можно потерять голову от любви и как трудно бывает разобраться в собственных чувствах. Сейчас, глядя на брата, она видела, как он столкнулся с тёмной стороной первой любви, скорее, даже не любви, а всепоглощающей похоти, в которой начисто стираются все границы морали и приличий, оставляя лишь зияющую пустоту разочарования. Именно эти собственные раны, пусть и не такие глубокие, позволяли ей сейчас лучше понять отчаяние брата, проникнуться его болью. Она чувствовала, как между ними, словно невидимая нить, натягивается связь, сотканная из прошлых переживаний и общего одиночества. Эта связь дарила надежду на то, что вместе они смогут найти выход из этого мрака, залечить раны и вновь ощутить вкус жизни, чистой и незапятнанной грязью предательства. И тут же, словно насмешка, перед внутренним взором всплыл её персональный бестиарий разбитых сердец, не считая денежного призенедта:  Роман № 1. Вампир-обманка; Первым её парнем в Графити Фолз, который ответил взаимностью, стал Норман – немногословный подросток с чёлкой и в чёрной толстовке, который выглядел как настоящий вампир из подростковых фильмов, где на щеке было красное пятно. Он привлёк её внимание своим загадочным образом и бледной кожей, и Мэйбл не могла устоять перед его обаянием. Однако её братец-близнец сразу начал подозревать Нормана и стал следить за парочкой, что добавляло напряжения в их отношения. Тем временем она мечтала о романтических прогулках под луной, о том, как он будет шептать ей нежные слова, а она, как в сказке, будет танцевать с ним в ночном лесу. И после очередного свидания, когда Норман признался ей в гуще леса, её первые мечты за миг обратились прахом. Она искренне надеялась, что он действительно вампир, как в её фантазиях, но реальность оказалась куда более странной. Вместо того чтобы быть очаровательным существом ночи, он оказался всего лишь кучкой гномов, ведомых тираническим вожаком, который намеревался насильно женить её на них и сделать королевой своего лесного мира. И если бы не её брат, который вовремя вмешался, церемония, возможно, действительно состоялась бы. Мэйбл поняла, что настоящая любовь не должна быть навязчивой и принудительной, и этот опыт стал для неё важным уроком. Роман № 2. Тени телепатии; Следующим в её жизни стал Гидеон Чарльз Глифул – мальчик-телепат с идеальным начёсом выше головы, самовлюблённый аферист и маленький психопат, сумевший подчинить в свой маленький кулачёк даже собственных родителей... Его жизнь – череда неустанных интриг и попыток прибрать к рукам Хижину Чудес, под вечной, непримиримой вражды с заклятым бизнес-соперником, Стэном Пайнсом. Но это не всё: в начале летних каникул, когда она с братом, всегда неразлучные, как день и ночь, из любопытства забрели в шатёр Телепатии, на представление Малыша Гидеона. Тот, едва взглянув на Мэйбл в своём ярком свитере, вычленил её из толпы поклонников и уже на следующий день, прямо к порогу Хижины Чудес, прилёл и пригласил её на дружескую встречу. Мэйбл, вся очарованная, поддалась, где в его роскошном гардеробе стали украшать друг друга нелепым макияжем, смеяться и приклеивать гротескно длинные красные ногти. На следущий день, словно принц из второсортной сказки, он перед ней возник в ковбойской шляпе на арендованном белом коне; так, посредством хитроумных манипуляций, умело используя её учтивость и свой рычаг давления на своих поклонников, десятилетний мальчик быстро превратился из приятеля в навязчивого воздыхателя, утомившего своим неусыпным вниманием, который недвусмысленно дал понять, что хочет большего, чем простая дружба. Он начал засыпать её приглашениями на свидания, упрямо на крыше своего склада называть своей «вишенкой» и будущей королевой мира, играя роль «безнадёжного жениха», а Мэйбл поняла, что сама не справиться с этим липким вниманием, и решила обратиться за помощью к Дипперу, надеясь просто остаться с Гидеоном друзьями, братом или сестрой, но ситуация лишь накалилась, когда тот уверовал, что её семья восстала против их «любви». Кульминацией стал захватывающий эпизод на том складе, когда Мэйбл, взлетая в воздух благодаря магии голубой броши Гидеона, спасла Диппера и его от неминуемого падения и в порыве гнева разбила об камень тот злополучный артефакт. Тогда впервые его одержимая, деспотичная любовь омрачилась ненавистью, вызвав его праведный гнев на всё её семью. С тех пор каждая встреча с ним превращает их покой в хаотичную череду катастроф. Но самым зловещим стало то, что он выиграл пари, касающееся дяди Стэна, что драматически отразится в их будущем… Мэйбл осознала, что истинная дружба и любовь не терпят навязчивости и принуждения, и этот опыт стал для неё горьким уроком, который она будет помнить долго. И ирония судьбы: именно он, первый, кому она отказала – отказала его любви, скованной цепями эгоизма и презрения. Он оказался подлецом, недостойный даже тени уважения к родителям, любящим его в страхе – нет, такой участи она не допустит для себя. Никогда и не за что! Роман № 3. Приключение в бассейне; После появился Мермандо, он же Русалдо – обаятельный юноша-русалка с испанской душой. Их встреча случилась случайно: он по своей глупости оказался в местном открытом бассейне, где Мэйбл, спасаясь со своей семьёй от жары, сразу заметила его, который лишившись переднего зуба, плавал с надувным матрасом, пряча свою природу водяного. Они почти сразу нашли общий язык, и она, зачарованно слушая, как он перебирает струны гитары, напевая мелодичные испанские мотивы, не могла оторвать от него взгляд, от его усиков, и наблюдая, как он легко скользит по воде. А после ночного спасения, когда её брат на берегу океана сделал ему обратное искусственное дыхание, спасая его от обезвоживания, Мэйбл, ради шутки, уловила этот момент и сфотографировала «их первый поцелуй» для компромата брата. Затем они отпустили Русалдо в воды океана, где на деревянной платформе случился её настоящий первый поцелуй. Жизнерадостная Мэйбл стала греть надежду, что их роман продолжится, но через несколько недель пришло его письмо в бутылке и разрушило её мечты: он признался, что вынужден заключить фактический брак с королевой ламантинов, чтобы прекратить военный вражду между двумя королевскими: русалками и ламантинами. Его приложенная фотография только усилила её боль – на ней было видно, насколько несчастен он рядом со своей невестой. И Диппер как обычно оказался прав, предупреждая её заранее не радоваться. Роман № 4. Сумасшедший концерт; Члены бойз-бенда «Сев’рал Таймз», – любимая тинэйджерская команда с голубыми глазами и светлыми волосами, – приехала в деревню Гравити Фолз, которая могла затмить предыдущие неудачные романы. После их выступления Мэйбл и её подруги случайно узнают шокирующую правду: они не просто артисты, а порабощённые гибриды-клоны, которые на сцене выступают как певцы и танцоры, а вне её ведут себя как разумные грызуны. В большой гримёрной девчонки замечают лысого, низкорослого продюсера с тростью, который запер их необычных кумиров в огромной клетке для грызунов и начал их ругать, кроме одного, которому он дал большую печеньку. За плохое выступление он начал угрожать, что заменить их на других клонов, находящихся в капсулах с зелёной жидкостью, которые развиваются по принципу эмбрионов. Тогда троица решает спасти несчастных гибридов и прячет их на чердаке-спальне Хижины Чудес. Но вскоре Мэйбл начинает вести себя как тот эгоистичный продюсер, используя их для своих личных нужд и настраивая их против Гренды и Кэнди, которые пытались им помочь; и когда они терпят поражение и уходят, клоны исполняют для Мэйбл трогательную песню, посвященную ей. Это заставляет её осознать свою ошибку, и скрепя сердцем, она с подружками выпускает их в лес, где те стали себя вести, как вне сцены: бегать на четвереньках, петь, как в фильме «Элвин и бурундуки», и даже целоваться с деревьями, принимая их за своих девушек. Роман № 5. Носочный фетишизм; Очередной парень Гейб Бэнсен – озабоченный блондин с хвостиком, одетый полностью в чёрное, известный как кукловод, который помешан кукольными носками, которых разговаривал с ними и целовал, как будто они живые существа. Познакомившись с ним в библиотеке, где он выступал для детей, Мэйбл, несмотря на его странности и большой возраст, решила произвести на него впечатление и написала носочную мюзикл-оперу. Первый акт прошёл успешно, что понравилось Гейбу; он зашёл в гримерную и самодовольно заявил, что у неё есть шанс на свидание, если всё пройдет так же хорошо, однако второй акт потерпел крах из-за неожиданного появления одноглазого треугольника. Когда носки с взрывом, разлетелись по залу, Гейб, оскорбленный случившимся, гордо покинул её, не желая войти в её сложную ситуацию, и Мэйбл опять осталась с разбитым сердцем, но, возможно, это было к лучшему!.. Роман №6. Принц для подружки. И Мариус фон Фундшаузер – обаятельный и впечатляющий австрийский принц с роскошными длинными волосами и родинкой на щеки, который выбрал в роль девушки её массивную подругу. Впервые они встретились в особняке, когда он поздоровался с той троицей на ежегодной, роскошной вечеринке у Нортвестов, где Диппер с Пасификой ловили озлобленного древоруба-призрака, который хотел осуществить свою клятву. Тем временем девчонки заранее договорились не кадрить принца, считая, что он слишком хорош для них, однако, как и следовало ожидать они не смогли сдержать обещание, что едва не привело к крупной ссоре. Особенно катализатором послужило, когда Гренда, обладая своеобразным чувством флирта, нарочно пошутила: «Эй, а что у тебя на рубашке?» – указывая на красный мундир австрийского принца, словно намекая на пятно, и резко задела его нос. Мэйбл и Кэнди ещё больше разозлились, и каждая из них, в том числе и она, разошлись по сторонам. Однако к удивлению для всех, Гренда смогла покорить его благородное сердце своей шуткой и прямотой, и сразу же забывая свою «девичью вражду» обрадовались за неё и уже представляли себя свидетельницами на «предстоящей свадьбе» громилы Гренды и принца Мариуса. Эти маленькие сердечные катастрофы стали частью её взросления, помогая ей формировать представление о любви и дружбе. Каждое переживание, хоть и болезненное, приближало её к пониманию себя и своих истинных желаний. Тем временем Венди всё ещё сидела на прилавке и прижималась к нему, её волосы в свете вспышки стали похожи на пламя, горящее против ветра, а её каждое движение казалось хищно-нежным. Она обнимала его за плечи, и её губы, пахнущие молодостью и смолой хвойного леса, были прижаты к его губам. Их поцелуй был жадным, дерзким, тяжёлым от напряжения. Стэн держал её крепко – одна рука сжала талию, словно не отпустит никогда, вторая властно легла на её шею, направляя, контролируя, подчиняя её своей страсти. Их тела будто бы боролись и сливались одновременно: он был старше, грубее, опаснее, а она просто молодой, упрямой и жутко жадной до огня. Лампа бросала блики на его скулы, на полуулыбку, в которой таились и нежность, и тёмная угроза. Молнии за окнами вспыхивали чаще, словно небо само подчинялось страсти, которая захлестнула хижину. А дождь барабанил по крыше с новой силой, будто пытаясь сорвать её, а ветер завывал, проникая сквозь щели и доски. В этой буре они стали центром собственного мира, где существовали только их тела, дыхание и обжигающие прикосновения. — Ты сводишь меня с ума, — с тяжестью прошептал он, ощущая её дрожь под своими пальцами, и в этот миг она ответила шёпотом, полным страсти: — Я хочу тебя, Стэн. — почти скрываясь на хриплый стон, она облизнула язычком свои горячие губы. Её слова, насыщенные вожделением стали как спусковой крючок, и он уже не мог больше сдерживаться: его мохнатые руки обвили её ещё сильнее, и прижали к мужчине, тело к телу. Внезапно их дыхание стало более частым, отчего они почувствовали, как жар страсти полностью охватил их обоих. Не в силах противиться этому искушению, Стэн, терзаемый долгой жаждой плотских утех, небрежно сорвал с неё клетчатую рубашку, обнажив перед собой кружево белого лифчика, сквозь которого проступили твердеющие соски, и дрожащие, как показалось ему, от небольшого волнения. Повинуясь порыву, он жадно прильнул к её трепетной, растущей груди, оставляя влажный след поцелуев, и принялся исследовать её горячим языком. В ответ она с тихим стоном, поддалась похотливому напору, что тоже небрежно сбросила с широких плеч чёрный пиджак и расстегнула на нём рубашку; пуговицы, к удивлению быстро подавались в её пальцах, и вскоре полностью обнажили его волосатый торс, тронутый мягким округлением пивного живота. — А я не знал, что ты такая горячая штучка, — прохрипел он, с оценивающей ухмылкой. Его карие глаза загорелись пламенем. — Ты и не представляешь, на что я способна, — промурлыкала она в ответ, проводя кончиками пальцев по его груди, тем самым заставляя Стэна задохнуться от желания. Затем она с ехидной улыбкой сняла с него очки и положила на стол, что тот задрал бровь от её дерзости. Да, ему естественно это понравилось, сильно понравилось, так как никто не осмелился с ним играть опасные игры тел. — Покажи, детка, — жарко прошептал Стэн, впиваясь помутнённым взглядом в глаза рыжеволосой девочки-подростка. В них он видел отражение собственного желания, той самой бури, что бушевала в нём внутри. Она же на мгновение отстранилась от него, и в её помутнённом взгляде теперь промелькнула озорная искра, которую Стэн сразу уловил... И всё ещё оставаясь в лифчике и джинсах, она без всякого стеснения провела руками по его бёдрам, вызывая дрожь во всём теле, и несмотря на то, что он в брюках, она медленно приблизилась к чувствительному месту старика и стала, словно гулящая кошка, легонько тереться бедром. В её движениях читалась решимость, искушённость и обещание невиданных наслаждений, но в тоже время появилась неловкость, однако под старческим напором она вскоре изчесзла, словно её не было никогда. Видя, как Стэн весь кипит, она прошептала что-то ему на ухо, от чего тот вновь ухмыльнулся. Он почти сразу почувствовал её губы на шеи, оставляя лёгкий, обжигающий поцелуй. Первый прерывистый вздох Стэна сорвался из уст, не в силах более сдерживть нахлынувшую лавину страсти. Полностью забыв о всякой лишней сдержанности, он принялся почти яростно ласкать её бёдра, ощущая податливую мягкость под пальцами, и трепетную линию тонкой спинки. Он чуть грубо притянул подростка к себе, стремясь ощутить каждое трение манящего тела, каждое движение о его возбуждённый пах, нетерпеливо ведя руками вверх и вниз, всё больше усиливая нажим, и вскоре, запрокинув голову, он наконец сжато простонал, утопая в нарастающей волне удовольствия. — Боже... Возьми его!.. — неожиданно Стэн обхватил её запястье своей ладонью и притянул к паху. Тот начал пульсировать под тканью, такой неистовый, такой твёрдый, словно камень, требуя немедленного освобождения на волю, к её руке, — Только уйдём в сокровенное местечко, — прохрипел сквозь зубы. — Ты когда нибудь ночевала в моей спальне? — самодовольно улыбнулся он, протянув ей ладонь.        И в этот момент, в пылу запретной страсти, когда ночной лес гудел в унисон раскатам грома и шелесту ветвей, проскользнул тонкий, леденящий смех – знакомый до мурашек. Казалось, появился новый наблюдатель, сотканный из теней и молний, и начал наблюдать и играть с порывами ветра, оставляя за собой призрачный след неясной тревоги…