ghost car: recurrent

Сильно выделяющаяся на фоне тёмного заплывшего жарой неба луна смотрела прямо в два больших решительных глаза. Сегодня нет облаков, нет ни одной звезды. Зато стартовое поле усыпанно спорткарами, гуще звёзд, гуще людей в автобусе, гуще мыслей в голове. Но лишь до того момента, как эту голову не тревожит... Белая «тень» Канта показывает шикарный наряд, и полная готовность её к гонке сегодня ночью даёт по мозгам так, словно сам Кант обновил чешую. Подобное чувство ещё возникает, когда долго проводишь время с пьяным другом и кажется, что пьянеешь сам, хотя нисколько не выпил. Дорога уходит из-под ног, и трасса выглядит туманной и незнакомой. Хотя Кант выигрывал на ней уже больше пятнадцати раз, конечно, надо отметить, не сразу и не до последнего... Чёрт! Кант оборачивается, и его сердце сжимается как прежде, когда ещё в боксе он разговаривал со Стайлом. Сжимается и придерживает топливо, будто зажимая его от того, чтобы не разлилось по телу раньше времени и не запульсировало так внушительно, что Кант не смог бы совладать с собой. Нет. Байсон совсем не изменился. Его призрачная машина стояла рядом. В последней гонке новичок на феррари занял первое место, обогнав многократного чемпиона Канта. Но то было около месяца назад, и теперь у него есть полное право стартовать одним из первых. Его красная малышка пролетела как молния в голове белого гонщика, оставляя длинный алый след воспоминаний, вибраций и страшных чувств ностальгии. Кант, смотря на неё в темноте, вспоминал, что же произошло между ними с победителем гонки через час после заезда. Мысли путались и помнили его глаза, взгляды этих глаз, горячие руки, резкие повороты и сладкие, как вкус победы, губы. Помнили шёпот, помнили желание близости, помнили последний выдох в поцелуй и туманную, довольную улыбку. Помнили секрет, тайну, которую знали только они двое — Байсон и Кант, «новичок» и профи, золото и серебро, феррари и порше. И ночь их знакомства стала переломной в мозгу Канта. После неё, спустя день, три дня, даже неделю, заводя мотор «тени» и играясь с педалью, белый гонщик сжимал руль крепче и откидывал голову. Машина приятно рычала, а в голове отзывались кадры чужого голоса, чудились руки на шее и колени сами собой сжимались и разжимались как мышцы, делающие упражнения. Разум при каждом следующем заезде возвращался снова и снова туда, в тот момент той ночи, когда красный гонщик стал ему больше, чем соперником. Снова и снова пытался не думать об этом, но скрытое влечение, окутанное туманом, возвращалось. Снова и снова пытался понять, почему это стало возможным, но ответа не находилось. Кант перестал обращать внимание на девушек, так и норовивших с ним познакомиться. Перестал гулять по клубам, хотя любил это. И теперь даже уединённая гонка на трассе превращалась в гонку с «ним». Скорость достигает крови, всё тело напрягается, а мозги наполнены лишь одним желанием. Кант стискивал зубы и жал на газ, представляя, как опять, снова обгоняет «его» и одерживает первенство. Выходит из машины и кидает победный взгляд в его самоуверенное лицо. Как прижимает к двери красной феррари и больно втискивается руками в рёбра, кусает в шею и вторит, что в этот раз победа в его руках, он пришёл, чтобы испить из золотого чудесного кубка. Во снах это случалось ещё чаще. Они были странными, повторяли реальные события или придумывали новые, но исход каждой такой ночи был одинаков. Кант просыпался и кусал губы чуть ли не до крови, бил рукой об кровать и сжимал собственные волосы, смотря на своё тело. Он не мог смириться с тем, что Байсон стал его самой сильной запретной фантазией, которой он иногда позволял взять верх, если сил сопротивляться совсем не было. Ооо, эти моменты ужасно горячи для него, но он никогда не признавался себе, почему продолжает представлять чужой голос в голове, запираться в собственной комнате, хотя квартира пуста, выезжать глубокой ночью на трек, видеть сны, где «он» касается тела и доводит до сильного пика. Байсон хлопает дверью феррари, облизнув губы и, закусив нижнюю на секунду, отпускает. Его острые глазки с яркими чёрными ресницами смотрят вперёд. Зализанные назад, отросшие немного с прошлого раза волосы теперь выглядят ещё гуще, а одна прядь элегантно выбивается из общего ряда и рассекает бровь и лоб. Красный костюм сидит по фигуре и подчёркивает компактное, но сильное телосложение. Оно заставляет Канта расправить плечи и поднять нос. Он знает: с секунды на секунду знакомый незнакомец обернётся на него. И нельзя не чувствовать, как его образ притесняет внутри все органы, заставляет их вжаться друг в друга. Рёбра задвигаются, лёгкие соединяются с сердцем, а желудок, кажется, скомкали между. Байсон поворачивается к Канту, их резкие хищные глаза пожирают друг друга, не отрываясь, не моргая. От злобы ли? От жажды соперничества? О нет. Они вгрызаются друг в друга по другой причине. Глаза визави любуются по-своему, потому что давно, долго не видели друг друга. Кант рассматривает большие чёрные зрачки Байсона, куда больше самого разреза его глаз, блики в них и красную полосу — отражение алой экипировки. Байсон прикусывает губу, разглядывая красивые волчьи глаза Канта, усыпанные звёздами и желанием, а может, последнее красному гонщику только кажется... — Привет, — Байсон делает несколько шагов ближе, сужая расстояние до шёпота. — Привет, малыш, — тише говорит Кант, и его голос звучит, как дым от колёс. Он помнит, как в самую последнюю минуту их расставания назвал Байсона так. И рад был увидеть, что теперь, стоило повторить прозвище, красный призрак приятно ухмыльнулся и опустил тёмные ресницы слегка, как бы нечаянно уронив их. Ему понравилось, и его щёки стали нагреваться, как воск. — Соскучился по мне? — кокетливо, в своей привычной манере шепчет Байсон, и его этот тон пленяет точно так же, как и взгляд. Уу, если бы у Канта было хоть на горошинку меньше гордыни и широты эго, он бы утвердительно заскулил, превратившись из волка в щенка. Но он лишь лёгкой ухмылкой в ответ дал Байсону понять его чувства. И красный гонщик тут же смекнул, что оба, показывают ли это очевидно или скрывают, соскучились друг по другу. А Байсон этого особо и не скрывал. Это было не в его амплуа. Взять хоть первые мгновения их предыдущей встречи. Красный призрак смотрел на него так, что Кант по-настоящему ощущал себя хостом для господина, вот как Байсон присваивал его глазами. И сейчас тоже Кант прекрасно знал чужие желания и намёки. Он был уверен: сегодня гонка не закончится за финишной чертой. — Ты в отличной форме, — добавил тихо красный призрак, после закусив губу и сдерживая улыбку. — Ты сейчас про заезд? Смуглое лицо Канта стало другим. Он разжал припухшие губы, позволив нижней немного выперать вперёд, зная, что он становится привлекательнее с таким выражением. Его глаза немного упали, а ресницы ответили туманом на чужую мглу. Байсон прищурился, немного удивившись таким вопросом. По его нежному выражению поплыла улыбка, уже откровенно говорившая: «ты безумно нравишься мне». — А ты веришь в рекуррентность? — спрашивает Байсон, и сердце начинает бешено стучать. — Хочу посмотреть, как изменится результат, если поменяю одно из событий цепочки. Он тут же всё понял. Это как дважды два. Им не надо много слов, чтобы осознать. Кант хочет выиграть, раз в прошлый матч этого сделать не получилось. Если учесть эти изменения, каков будет результат?.. Белый гонщик не один, кто хочет что-то поменять. И если он желает выиграть засчёт замены событий, то Байсон желает поменять условия игры. — Давай поспорим. — Что? Кант стал внимательнее, подняв брови. — Давай поспорим: если ты переиграешь меня, то мы повторим, как в прошлый раз. Если я выиграю, ты дашь мне отыграться на тебе самому. Его глаза где-то обманывали, коварно пробираясь сквозь стиснутые лёгкие Канта, а голос говорил изнутри. Они уже не сияли. Они прятались во тьме, от этого лишь становились пленительнее. И ухмылка, что теперь показалась на его губах, кардинально отличалась от всех прочих. Она другая. Кант ловит её, и так вдруг ему дурно делается, ну будто красный призрак уже прижимает его куда-нибудь и сводит с катушек. Кант не может устоять. Как бы он смог, если по уши теперь он увяз в горячих муках о призрачном гонщике. Лишь оправдывал себя, что не желает трусить, потому и принимает пари. А на самом-то деле в глубине души и разума Кант желает только почувствовать... Почувствовать его любым способом. Почувствовать его руки, его голос, его тело, его душу и его сущность. Эго Канта никак не позволяет принять подобное. — Идёт, — коротко молвит он. Объявляют о приближающемся начале долгожданной гонки. Звёздный час приходит через считанные минуты. Байсон уже скрылся в феррари. Так что Кант тоже надевает шлем и садится в порше. Он — многократный чемпион. Он весь месяц жал на газ снова и снова так, что нога болела сутками, не для того, чтобы ударять в грязь. И от мысли, как Кант соперничает с Байсоном, у него по всем живым органам в теле разливается что-то очень горячее и приятное. Байсон словно наркотик. Без него на трассе скучно. Он сводит с ума. Кант стискивает зубы, смотря на меняющийся светофор. «Красный... Зелёный!» Громко взрыкивают моторы, и колёса выталкивают копну машин с места. Кан чувствует: он начал забег сам. Его тело напряглось и летело с невероятной скоростью, лишь чтобы быть с «ним» наравне. Сердце застучало и начало дымиться, как мотор. Оно тряслось и рычало, а Кант стискивал зубы. Его руки зажимали руль до боли, а нога уже продавливала пол. Блять! Никогда в жизни своей он так не напрягался, не бычился, как в эту секунду. Байсон выжимал из него все соки. И Кант вот-вот станет одним целым со своей порше. Первый поворот! Надо войти мягко и уверенно, чтобы забрать первенство. Кант придерживает, видя, как Байсон вот-вот «закроет калитку». Ему страшно! Он резко даёт влево, красиво войдя в поворот. Получилось! Вот это скорость! Кант за несколько секунд выезжает носом вперёд феррари Байсона. Но ещё бы отдать позицию просто так! Они идут ноздря в ноздрю. Колёса, кажется, вот-вот задымятся. «Кант на белой порше и прежний чемпион-новичок Байсон на феррари оторвались ото всех уже далеко! Кажется, у них собственный альянс,» — жарко молвит комментатор, — «Байсон вырывает лидерство, как голодный волк добычу! Канту потребуются силы, чтобы снова обойти призрачную машину.» Кант прекрасно знал. Уже половина позади, а у него тело немеет. Ничего не чувствует: ни ног, ни рук, ни разума. Мозги начинают таять от напряга, и что страшнее: внезапно выдают ему картинки прошлого заезда. Кант так тужится ни о чём подобном не вспоминать сейчас, что намеренно сознание подкидывает самые острые впечатления прошлой гонки... прошлых двух гонок вперемешку, если вы не боитесь понять, о чём я. И все старания белого гонщика остаются позади. Заезд теперь превращается в борьбу с разумом. Кант проигрывает сам себе. «Нежнее, малышка... Давай подберёмся поближе,» — думает Кант, стараясь отвлечься и вернуть прежнее двухсекундное лидерство. Ночь струится за окном фонарями, что промелькивают один за другим, не успевая даже хоть как-то отпечататься в памяти. Красные фары виляют перед ним. Они оставляют дорожку после себя. Они дразнят и знают, что Кант сейчас дико их ненавидит. «Войти в поворот,» — мелькает в голове белого гонщика. И тут же, стоит ему постараться, Кант вдруг вздрагивает и на секунду теряет управление. «Соскучился по мне?..» «Блять, сука!» — Кант громко орёт и выруливает, скорее следуя за Байсоном в повороте. Не успел. Та секунда была решающей, и красная малышка «закрыла калитку». «Что со мной?» Дымный голос Байсона стелится в голове, как туман. До финиша осталось всего ничего. И опять случай повторяется. Кант выжимает из себя все соки, продумывает тактику, скорее и скорее нагоняет обороты. Его шины стираются, кажется, в полную труху. Гонка длится уже полчаса, и ни на минуту, ни даже на секунду за всё это время Кант не отпускал соперничество с Байсоном. Но снова наступает на задник финал, снова нагоняет черноту и заставляет увидеть, что этот случай ничем не отличен от прерыдущего. Байсон впереди — Кант глотает пыль из-под его колёс. «Ты веришь в рекуррентность?» С таким же успехом Байсон мог спросить у белого гонщика про фатализм и сансару. Только прежде желая что-то изменить, Кант стал осознавать: в глубине души он с самого старта верил в рекуррентность. Его сердце бьётся так, что точно взорвётся... Но вдруг золото отпускает Канта. Он понимает, что ещё на старте потерял его. Что никогда не мечтал о нём с тех пор, как появился Байсон. И если мечтал, то для чего? Кичиться перед друзьями? Показывать золотой кубок Стайлу? Ставить на полку и снова желать получить следующий? Нет. Кант правда хочет золото?.. Абсурд. А может, Кант хочет... Белый гонщик расслабляет лицо под шлемом, ловит волну и отрывается от чужой феррари. В прямом смысле. Когда до финиша остаются считанные минуты, Кант сбавляет обороты. «Невероятно! Кант теряет скорость! Что произошло с его машиной? У него неполадки?» — комментатор жарко орёт в микрофон, и все зрители на финише затаивают дыхание. — «Неужели и в этот заезд многократный чемпион отдаст титул новичку на красной феррари?» Кант расслабляет мысли. Он не напрягается зверски. Вот так. Это именно та скорость, с которой он обычно пересекает финишную черту. «Пусть будет первым,» — думает Кант, покуда дистанция между его порше и красной призрачной становится больше. «Я не могу быть быстрее.» Разве это не обидно? У белого гонщика нет сил более сопротивляться самому себе. Может, это злость. Но далеко не на противника. От рекуррентности не сбежать. Она преследует Канта, и он прекрасно знает это. «И Байсон на красной феррари становится двукратным чемпионом! Немыслимо! Белый порше Канта пересекает финишную черту с отрывом в семь секунд. У него явно что-то случилось на самых последних минутах. Давайте попробуем выяснить...» Кант тормозит взатяжную, первые несколько секунд пытаясь найтись в пространстве. В ушах очень сильно звенит, а перед глазами тёмные пятна. Никогда так дурно ему не приходилось после заезда. Всё тело ломит и голова как будто ватная. Посторонние звуки и крики от звона вообще практически не слышны, Кант даже не сразу слышит, как ему по стеклу бьёт рукой Стайл. Около машины роятся механики. Кант снимает шлем уже на воздухе. И первое, что он желает увидеть — победу Байсона. Его красная малышка стоит впереди, сияет вишнёвым огнём в свете вспышек фотоаппаратов и телефонов. А сам он так же неотразим. С прошлого раза костюм на Байсоне сидит ещё лучше, обтягивает всё его компактное, но сильное тело. Волосы даже не примялись, а на лбу красивые подтёки пота. Кант видит лишь полубоком, да и очень всё мелькает. Вокруг победителя толпа людей. — Кант. Кант, — повторяет Стайл, а потом вдруг толкает друга в грудь, — Ало, Кант! Тот, как в тумане, смотрит на механика тяжёлым взглядом. Он устал. Устал притворяться и бегать от самого себя. И оттого, что был так глуп, Кант расстроен. — Ты чё? Совсем мозгами двинулся? Что случилось? — Ничего, — сухо отвечает белый гонщик, и уже опять переводит взгляд на неотразимого Байсона. Его щёки, как восковые; по ним стекает пот, пока руки поспешно подписывают кучу автографов. Красная малышка отражает свет прожектора и отзеркаливает его прямо на чужое лицо. На красных губах наливается шикарная улыбка. — Ты за идиота меня держишь? Какого хуя ты на него пялишь, как щенок? Из бешеного цербера превратился в ручного пёсика! — Стайл кричал, но Канту словно было всё равно. — Что он с тобой сделал? Говори. Почему потерял скорость? — Потом. — Кант, ты понимаешь, что ты изменился? — Стайл берёт пилота за руки, потрясывая их с лицом сожаления. — Раньше никогда не смел уступать. Что с тобой? «Что со мной?» — Кант закусывает губу. Неужели это всё из-за той ночи? Стайл даже не подозревает, что этот притягательный малыш на красной феррари сотворил с его другом. Так переменил, что Кант стал другим человеком. Сначала концепция врагов нравилась Канту. Он желал Байсону подавиться своей скоростью, желал унизить его и показать всем, что нет гонщика лучше Канта самого. Хотел обогнать. Хотел набить морду. Хотел в лицо сказать: «Вот сука!» Но стоило той ночи случиться, как все эмоции насчёт красного гонщика кардинально поменялись. Теперь Канту нравилось другое... Кант любит гонки. Он любит, когда они с главным соперником идут нос к носу, шина к шине, секунда к секунде; когда лишь они одни знают, что по-настоящему желают друг в друге; когда враг становится партнёром, когда отдаёшь первенство, ведь настоящее первенство — участие. Кант любит машины. От одного их рыка мотора разум поворачивается и даёт яркие вспышки, а ноги дрожат; от чувства целостности с ними ловишь кайф, ради которого и рискуешь жизнью. А если попробовать чужую дорогую модель... Но больше всего Кант любит красного гонщика. У него соблазнительные глаза, наливающиеся вишнёвым желанием; у него призрачная походка и нежные руки, сжимающие руль; у него горячие касания к самому сердцу, что наливается бензином и гонет в оборотах, как дикое; у него громкое рычание и голос, что заводит в Канте мотор; и в сексе с ним ты уже не чувствуешь собственного пульса, ведь призрачного гонщика невозможно обогнать. Кант выкуривает сигарету. Из его губ вытекает пепельный дым и застилает воздух вокруг. Время, когда все уже давно ушли: близится к полуночи. Минуты пролетают быстро и незаметно, особенно если думать об одном и том же разными мыслями и способами. Во всём теле спокойствие, что можно было бы назвать дрёмой органов. Только разум не спит. Кант переоделся в узкие чёрные джинсы с ремнём, чёрную майку, складками огибающую его узкую талию и широкую грудь, и белую спортивную мастерку — он обычно носит её на тренировочные заезды. Этот образ не был пустым или слишком перегруженным. Жаль татуировок на руках не видно. Только шершня на груди. Вырез майки достаточно глубокий для этого. И теперь Кант стоит в боксе, любуется видом на ночную трассу и необъятное, огромное небо. Тучи разошлись, оно усыпано звёздами. Такими яркими и красивыми, будто рассыпали алмазы. — Сигаретку дашь стрельнуть? Вдруг на краю входа показалась невысокая фигура. Она опиралась плечом, пока руки сложены на груди. Голос Байсона спокоен и весел. Отчего ему не веселиться?.. Да... Он красив. Как и всегда. Его красная накидка, что Кант уже видел в прошлый раз, спала с плеч очень сильно, оголив их в лунном свете. Грудь Байсона в белой обтягивающей майке, точь-в-точь такой же, как у белого гонщика. Джинсы клёш чёрные с ремнём на бёдрах — низкая посадка, что чертовски ему идёт. Кант невозмутим, пытается по инерции строить безразличие. У него огромное эго. Он никогда не ведёт себя слабо при Байсоне (за исключением некоторых случаев, конечно). Хотя внутри у него все органы сжались в трубочку, дыхание спёрло, а колени задрожали от восторга. Да, лишь его появление в боксе уже натянуло Канта, как струну. В глаза смотреть страшно и жутко. На вопрос Кант вытянул из пачки сигарету и протянул руку в сторону пилота феррари. Байсон сделал шаг лакированными носатыми туфлями, а как будто вообще не касался ими пола. Это не удивляет. Он подошёл к белому сопернику, как призрак. И чем ближе его аура, тем сильнее Кант чувствует давление. Будто он жертва, а к нему подносят нож всё ближе и ближе. И что страшне всего — Байсон точно знает, что Кант чувствует это. Незнамо как, но он точно знает. Ибо как объяснить ухмылку на его морковных губах теперь, когда он берёт сигару из пальц Канта и подставляет лицо к зажигалке. — Поздравляю, — опять будто с безразличием молвит Кант, а сердце-то его уже учащает ритм. Особенно после того, как Байсон пускает клубья дыма и откидывает голову. О блять, он просто чертовски притягателен, когда одной ногой опирается на стену и прогибается в спине. Очертания его тела застилаются светом фонаря снаружи. Он будто очерчивает каждую форму, и в его свечении ярко вишнёвая накидка идёт Байсону ещё пуще. Щёки отражают персиковые переливы, а глаза острые и туманные. Их атаку Кант ловит лишь украдкой. — Спасибо, детка, — его мягкое обращение аж пробрало до горячки. — Ты у финиша мне снова поблажку сделал? Кант как-то очень неловко промолчал. Он не хотел кичиться, а сил на признание поражения никак не находилось. Казалось, он не может позволить себе раскрыть рот. Его рука элегантно опускается с сигаретой и стучит по ней пальцами. Изо рта выходит последний расслабляющий дым. — Мне следует выполнить обещанное, не так ли? Байсон повернул голову на Канта. Они стояли поодаль. Кант — рядом со своей машиной, чуть глубже в гараже; Байсон — облокотившись на край стенки, где закрываются ворота. И теперь глаза решили не сбегать. Они смотрели прямо в чужие, и долго смотрели, туманно. Красному гонщику почудилось, словно он улавливает тлеющие угольки внутри. И у него вдруг в животе вспыхивают собственные. — Только не говори, что ты правда расстроился, — Байсон выкидывает сигарету элегантным движением и переворачивается со спины на плечо. Встаёт боком, облизав губы от едкого дыма. — Расстроился? Я с самого начала знал, что ты выиграешь. Это добивает в упор. Байсон вдруг чувствует в этом голосе врага нечто особенное. Неужели Кант флиртует с ним? А его глаза... Глаза глядят так, как не глядели на Байсона ещё ни разу. Они глубоко прожигают и рассматривают каждую деталь. Шоколадные зрачки Канта скользят по талии, чуть ниже, где ремень, и спускаются к коленям. Он откровенно раздевает соперника глазами. Байсон меняет свой взор тоже. Он медленно роняет ресницы, а потом так же медленно поднимает их с пола. Теперь его маленькие чёрные глаза — загадка. Его голова медленно отрывается от стены; тело начинает подкрадываться, как кошка, и губы улыбаются уголками. Кажется, что совершеннее его в эту секунду быть не может. — Тогда почему согласился на пари? Ещё чуть-чуть, и общий огонь захватит их нутро, так что будет уже не остановить. Расстояние невозвратно сокращается. Кант чувствует его вишнёвый аромат парфюма, ловит блеск золотой цепочки на ключицах, рассматривает голые подступающие плечи, потому что накидка сильно сползает вниз. Голова идёт кругом. Руки дрожат, сердце стучит скорее, уже не ведая, как громко. Кант смотрит прямо Байсону в глаза, откровенно промолвив: — Потому что ты тоже нравишься мне больше, чем собственная машина. Вдруг скользящий взгляд глаз, как скользящие шины авто по треку, проезжается в бесконечность, и тело Байсона валится на Канта и одерживает победу. Его грудь сталкивается с чужой, руки — с плечами, чужие — с собственной талией и губы — попали в аварию. Байсон громко выдыхает, руками смазанно трогая соперника за вытянутые скулы. У него в сердце заводится мотор, и золотой победитель горячо целует Канта от страсти. Как долго он желал этого? Не ведает. Но последние слова так сильно свели с ума, что Байсон больше не может сопротивляться. Его и так вишнёвые от тёмного света в боксе губы сжимают чужие и развязанно двигаются в ритме гонки. Тут нет пути, нет трека, нет трассы, которой надо придерживаться. Байсон целует так, как хочет. Где хочет. Ему нравится, ведь Кант с охотой отдаётся ему. Тут же вспыхивает, как огонь. Тут же делается живее. Теперь нет безразличия между ними, нету притворства и сокрытия. Есть только честная, искрящаяся во все стороны любовь. Такая ослепительная, что Кант чуть не валится с ног. Он желал этой секунды слишком долго, слишком долго замалчивал в себе, слишком долго отрицал. Это безумие. Ведь теперь белый гонщик явно чувствует, его руки созданы для любви лишь с двумя вещами: с рулём гоночной порше и телом Байсона. Они обнимают сзади и сжимают тёмно-алую кожаную накидку, проезжая по спине. Кант ни черта не видит. Его глаза закрыты, а даже когда открывает их на секунду, вокруг всё мелькает и вспыхивает огнями тусклого света, мажется картинка. Спина вдруг от бессилия вжимается в дверь собственной белой гоночной — а Кант даже сначала не понял, куда влетел. Наверное, это и есть дезориентация? В голове пустота, лишь изредка в ней мелькают глупые мысли. А тело и сердце, напротив, вот-вот достигнут экстаза. Байсон вязко и настойчиво ведёт руками вниз, стекает ими по каждому органу, как изнутри; у Канта сжимается сердце. Он так ярко ещё никогда не испытывал столь пленительное мгновение поцелуя и вкуса чужих губ. Если бы можно было объяснить, то Кант бы сказал: холодная вишня, дым сигареты и запах топлива. Глубокие всегда, не оставляющие ему даже выбора — бороться или сдаться — поцелуи Байсона подчиняют прежде, чем соперник бы мог справиться с собой. Его мягкие губы сначала напоминают о себе, заставляют таять и рычать от трепетной нежности — сжимают меж собой пухлую нижнюю губу Канта — а потом страстно ласкают и круто переключаются в глубокий нокаут. Нокаут — состояние, когда Кант впускает Байсона глубже и откидывает голову, а противник сбивает его с ног удар за ударом, слишком быстро сталкиваясь с языком. Сущее удовольствие ощущать подобное: когда по всем венам и артериям растекается горячее топливо. Кожа Канта, каждый его орган, становится горячим и пульсирует. Особенно, когда Байсон руками задирает слегка чёрную майку и касается руками живота. Невероятно глупо. Аж до этого момента мозги Канта полностью отключились. Он на несколько долгих мгновений потерял себя, просто вдруг отдался сильному порыву и не думал совсем. Может, потому, что он так хотел этой секунды с Байсоном, исполнение мечты затмило его разум? По крайней мере теперь вдруг Кант опомнился, став мыслить чётче. Перед ним ярко появилось осознание, что главный соперник, золотой победитель, призрачный пилот прижимает его к собственной порше, держит за талию, а губы их горячо целуются уже долгие несколько минут. И — о чёрт! — Кант находит, что ему до безумия хочется Байсона. И будь всё так просто, можно и не думать дальше. Но ещё одно всплывает в голове: «Если выиграю я, то ты дашь мне отыграться на тебе самому.» «Блять,» — проносится тут же молнией в мозгах, — «мне страшно.» Кант замедляет ритм и отпускает педаль газа. Его ресницы, теперь очень чёрные и закрытые в ночи, подрагивают от блаженства. Его руки с чужих лопаток поднимаются к красивым скулам и ласкают их нежно. Байсон уловил это: Кант вдруг стал робким. Его тело успокоилось, его губы задрожали и замедлились, как если бы гонщик въехал в туман и вынужден теперь ехать осторожно. Сопернику даже нравится это. Он поддаётся белому гонщику и целует нежнее. В это мгновение в разуме у двоих вспыхивает какой-то другой огонёк. Не тот горячий и яркий, алый, дикий и страстный, как в первые секунды. Не тот, что говорит: «Я хочу тебя!» А, напротив, очень нежный и ласковый, тихий, что молвит: «Я соскучился по тебе.» Кант обнимает Байсона за скулы нежнее и будто вот-вот утонет в любви снова чувствовать его рядом, снова целовать его, снова оставаться наедине, пока никто не знает. А Байсон прижимается к бёдрам Канта, лелея их и думая, что белый гонщик — самый его огромный трофей в жизни. Как получилось, что Кант так опрометчиво сильно влюбился? Правда, первая ночь с врагом перевернула его личность полностью. Особенно в понятии любви. Теперь Канту нравилась мысль, как этот красивый мужчина называет его «любимый» или «дорогой» — так Кант фантазировал случайно, когда слышал подобные обращения от девушек в свой адрес. Или ему нравилось думать, как бы они с Байсоном пошли в кино и ели вместе один попкорн на двоих. Как они бы вместе прогуливались по ночному Бангкоку. Как вместе лежали в кровати. Эти размышления — причём очень приятные для него — стали обыденностью уже через две недели. И Кант стал меняться. Именно поэтому теперь всё между ним и Байсоном по-другому. Нет теперь какой-то ненависти, хотя они враги. Нет сердечной грубости, которая была в прошлый раз. Они оба словно поняли, как сильно хотят любви друг с другом. Прежняя дерзость и издёвки без желчи и злорадства. Они соперничают, но лишь в том, кто кого скорее сведёт с ума. Кант ещё не успел подумать о том, как собрался отдаться Байсону. Лишь теперь его накрывала волна неизвестности: «Я никогда раньше... Он будет груб со мной? Это так стыдно.» И снова эта мысль пронзает мозги, как мечом: «Мне страшно.» Байсон отстраняется от его губ и смотрит спокойно, безмятежно. Его глаза, острые и туманные, но полные нежности, сияют звёздами. Они смотрят, и тут же понимаешь в них откровенность, теплоту и любовь. Такими глазами Байсон смотрел на него лишь однажды. Когда в прошлую ночь в самый последний момент они поцеловались и прижались друг к друже лбом ко лбу. Вот тогда Байсон смотрел на него: «Я очень тебя люблю.» По крайней мере, так чувствовал Кант. Губы красного гонщика теперь ещё темнее и ярче, чем раньше. Они припухли от долгих поцелуев. И его кожа как восковая. Она отражает тёплый свет лампы в гараже. Победитель рассматривает лицо Канта. Как же он чудесен теперь! Байсон мечтал увидеть противника таким. Волосы растрепались немного и лежат, как чёрные облака. Его тату шершня на груди — пока единственное, какое может увидеть Байсон из-за длинной одежды — вздымается от тяжёлого дыхания. Его скулы всё такие же острые и выструганные, как из дерева. Его губы ещё привлекательнее, когда так зацелованы, а глаза... Глаза Канта, как у маленького чёрного котёнка. Такие большие, жалобные и влюблённые до крайности. Как же он красив! Байсон не может оторваться от лица возлюбленного глазами. Он долго не видел его. Он тоже соскучился. Разве его жизнь не перевернулась с ног на голову тоже? Красный гонщик мечтал о белом сопернике каждый день, зная, что бесповоротно влюбился. А ведь глупо отрицать. В Канте было что-то особенное, что Байсон объяснить не мог. Минута тянулась долго, пока оба лица рассматривали друг друга с упоением и радостью конца разлуки. Вдруг Байсон опустился к чужой шее и начал нежно касаться горячей кожи губами. Волнение тут же по-новой окутало тело Канта, ведь это уже не поцелуй в губы. У Байсона ладно получается, а может, просто белый соперник уже не разбирает, что к чему. Его глаза так же скоро тонут в темноте, не успев привыкнуть к свету. Голова опрокидывается назад, и Кант не может понять, право, отчего откинул её: может, от того, что ему приятно? или может, потому, что хочет открыть Байсону больше места для поцелуев? Его руки пролезают в чужие смольные волосы и прижимают теснее к открытой шее. Губы начинают с ласковых касаний, как будто лепестки роз прикладываются к коже, и с каждым новым поцелуем ощущаются по-новому: они меняются. Сначала лишь ненавязчиво целуя, позже Байсон становится увереннее. Всё его тело, его нутро подкатывает волной к широкой груди Канта, как волна на пляже, а руки лелеют стан. Его горячие ладони обводят рёбра — Кант слегка втягивает живот, боясь обжечься — и под майкой очерчивают сильную фигуру. Байсон нежно всасывает кожу на шее, оставив первый розоватый след. А потом делает это снова и снова, заставляя Канта расслабиться. Это немыслимо. В это невозможно поверить. Грубый, горячий и сильный мужчина, выше Байсона на полголовы, просто тает, как восковая фигурка. И вот, поцелуи красного любовника уже усыпали его шею. Они тянутся от самого уха до ключиц пунцовыми следами, они похожи на цветы. И когда губы касаются мочки, вдруг переменившись на маленькие клычки, Кант тихо, почти эфемерно стонет. Победа?! — Чертовски да. Кто бы мог подумать, что такой тихий голос способен свести с ума? Байсон вдруг резче вписывается бёдрами прямо в чужие, позволяя себе укусить сильнее. Первый раз Кант звучит так. Первый раз слабеет прямо на глазах. Становится приручённым, как щенок. Это дико заводит, а ещё... Заставляет задаваться вопросом. «Отчего он ведёт себя так? Неужели я настолько... Я настолько нравлюсь ему?» И, конечно, подобные мысли заставляют мотор внутри вибрировать и рычать в готовности. Байсон обхватывает зубами хрящик, в ответ слыша откровенное рычание и пленительный, дымящийся стон. Кант почти потерял ориентацию, но сознание снова потерять будет тяжело. И даже теперь оно замечает детали, играет страхом и сильным волнением, что охватывает пламенем, огненным пламенем. Ресницы проигравшего гонщика поднимаются с тяжестью, и глаза смотрят сквозь сияющую пелену. Они смотрят в угол бокса, потом задевают краем зрения собственные руки, обхватывающие чужую голову, чужие голые плечи, а потом направляются в сторону выхода. Вот чёрт, так вот откуда так много света. — Байсон... — тихо молвит Кант, — Байсон, закрой гараж... Такого неуверенного голоса ещё никогда раньше у белого гонщика не существовало, по крайней мере в мире Байсона. Это был голос очень нежный, даже слишком низкий и медовый для такого грубого и строгого обычно голоса Канта. Он был по-настоящему обузданный и любящий. Он умолял. И красный победитель не ведает, нравится ли ему то, как сий голос трогает его душу, или то, как же сильно заводит. — Мм, — положительно промычав, он оторвался от чужого тела. — Да, детка, — его голос дымится не хуже, он густой, будто клубьями заполняет разум, — где пульт? — В кармане, — почти шёпотом отвечает Кант. Его глаза, прежде которые открылись на некоторое время, тут же закрылись обратно, ибо Кант понял, что смотреть ему пока не на что. Они вообще не видят, что происходит. Его подбородок чуть приподнят вверх, пока всё тело плотно прижато к двери машины. Байсон ухмыляется — это слышно по голосу, и не надо видеть — и рукой скользит чуть ниже. — Это такая уловка? У Канта вдруг внутри что-то очень резко переклинивает от волнения и страха. И когда он чувствует горячие пальцы возлюбленного, так чётко дотрагивающиеся его, вдруг подводят лёгкие. Кант коротко стонет, даже громче обычного, выдавая свою бешеную слабость. Как же закономерно. Именно теперь от всяких таких мелочей Байсон чувствует себя тщеславным в любви. Он бы откровенно солгал, если бы сказал или хотя бы внутри себя осмелился подумать, что ему не нравится доминировать вот так. Напротив: чем больше Кант показывает это, тем более Байсон слетает с катушек. — Блять, — выругивается белый гонщик, но теперь с его уст это звучит как мяуканье котёнка. — К чёрту уловки... Закрой гараж. Он волнуется, заметно. Но почему вдруг и это нравится Байсону? Ему нравится, что Канту стыдно рядом с ним. Сплошные дикости, которые понять так трудно с первых слов. Но если углубиться... Почему же? Очевидно, Канту некомфортно с открытым гаражом. У него всё тело напряжено, тату с шершнем вздымается от волнения, брови дрожат, а ресницы вместе с ними. Это значит, что в его голове уже появилось смущение. Байсон ясно знает: Кант забегает вперёд и представляет, что будет, если оставить гараж открытым. И тогда он робеет. А разве это не может нравиться? — Что такое? — шепчет Байсон, ухмыляясь. — Боишься, что застукают за тем, как..— — Заткнись, — грубо выговаривает Кант, подавая последние звуки своего сильного тембра, который в итоге опять скатывается в смущённое мяуканье чёрного котёнка, — Достань пульт... Байсон снова ухмыляется со звоном. Кант не видит этого — он и не открывал глаз — но слышит очень отчётливо. Так ярко, что может спокойно представить, как один уголок чужих губ приподнялся в сторону. Он сдерживает свой внутренний мотор всеми силами, как тигр антилопу, ведь Байсон так долго шарит туда-сюда рукой по его карманам. Это специально, чтобы довести белого соперника до ручки? Или Байсон уже просто настолько теряется в пространстве, что не может (или не хочет) сосредоточиться и достать этот чёртов пульт? Он мешкает, затаив дыхание. Что интереснее всего — Байсон знает: Кант задержал дыхание тоже. Снова победа? Неужели, он не может противостоять? Дело правда в чёртовом победителе? Нет... Кант уже чётко понимает, почему слаб до абсурда для себя, до абсурда для тех, с кем знаком и даже для прочих, кому и дела нет. Он просит, он подчиняется, он задерживает дыхание и опять и опять позволяет врагу ухмыляться. Да что происходит?! Почему?.. Дело в том, что Кант не может противостоять сам себе. Байсон лишь рычаг, что открывает его внутренний мир по-новой. А если точнее, переворачивает там всё с ног на голову. И теперь белый гонщик ещё отчётливее видит целый путь проигрыша, что начался ещё месяц назад. Раньше ни с кем и никогда Кант не вёл себя так, не мог себе позволить. Обнажить слабости? Да он скорее застрелится, чем даст собою понукать. Даже трудно поверить, что в эту секунду такой мужчина, как Кант, закрыв глаза и кусая губы ждёт, пока его главный соперник перестанет его дразнить и опустит чёртовы ворота. Всё тело сжимается и нервничает, а щёки будто вот-вот возгорят пунцовым пламенем. Чужая рука снова и снова задевает его, и Кант понимает, что проиграл своей сильнейшей натуре. «Я хочу, чтобы он...» — белый гонщик тут же приходит в ярость внутри себя, но снаружи даже больше напрягается от страха. «Да что со мной?» Вот это «я хочу, чтобы он» и завело Канта в тупик в лабиринте любви. Никогда прежде не позволяя приручить себя, теперь прирученный Кант понимает, что готов ползать перед своей горячей любовью на коленях. Красный гонщик достаёт из кармана соперника пульт. Он прекрасно знаком с устройством гаражей — неудивительно, ведь Байсон очень много часов своей жизни провёл именно в гараже. В мечтах о невероятном спорткаре и мелодии мотора. В мечтах о диких гонках, где каждый его враг будет превращаться в план победы. А позднее — в мечтах о незнакомце на достойной машине, что сможет увезти Байсона далеко от всего того, что ему пришлось пережить. Пара секунд — и вот Кант уже слышит привычный шум от подъёмно-воротной системы в гараже. На кнопку пульта нажали. И этот странный звук, толкающий ворота, выдвигающий их вниз, сейчас самое успокаивающее, что только может слышать Кант. У него словно от сердца отлегло, и так легко стало, словно долго держали за горло и вдруг наконец отпустили. Он даже издал облегчённый вздох, чего Байсон не мог не заметить. Но уличать белого гонщика сейчас совсем нет времени. Честно говоря, Байсон всё медлил, как будто давил на тормоз слегка и отставал от привычного ритма. Всё совсем не так, как он себе представлял. Теперь только он стал это осознавать, обдумывать. Что же? Что же тормозит его?.. Кант слишком закрыт и покорен. Он не торопится, видимо, ожидая, что золотой победитель возмётся за него с полным энтузиазмом, как и обещал. Видимо, даже робеет. Видимо, не знает, как правильно — право, а он никогда подобного и не делал, Байсон тут же приходит к такому ответу. Кант всё ещё не снял ни одного элемента, не приставал сам, не говорил ни слова. Нет, нельзя тушить в нём этот огонёк соперничества и силы эго совсем. Нельзя дать исчезнуть пламени, с которым Кант именно тот, кого Байсон хочет. Пришло время снова задеть чужое самолюбие. Красный гонщик засунул пульт в задний карман джинс с лёгкой усмешкой. Эта усмешка не сходила с его лица ещё с того самого момента. Сначала потому, что Байсона забавляло, как Кант умоляет его закрыть ворота, теперь же — потому, что красного победителя забавляет собственный план. Медленно всё тело снова примагнитилось к телу соперника: талия к талии, руки к бёдрам, грудь к груди и глаза к чужим закрытым векам. Да, Кант всё ещё выбирал не смотреть. Когда Байсон так прижимается к нему, вжимает в собственную машину спиной, тут же становится тепло. И время замедляет ритм, как если бы стрелки часов пошли вспять. А может, это только кажется? Чужие руки медленно стягивают с плеч белую спортивную мастерку. Пилот не сопротивляется. И она летит куда-то, куда он увидеть не может. Зато вот почувствовать можно всё. То, как же теперь без неё касания Байсона ещё теснее. И красный гонщик совсем не теряет времени. Он пожирает глазами обтатуированные руки противника, потому что уже очень смутно помнит те тату, что рассмотрел в прошлый заезд. Оказывается, у Канта есть ещё мандала на правом плече. Эти руки сводят с ума. Байсон даже не может решить, от чего так дуреет: от их очертаний и ласки, горячности, или от рисунков, что так чётко выражают натуру белого гонщика. А может, от всего этого вместе. Неясное притяжение и душевную слабость Байсон имеет именно к этим рукам. Как же хочется, чтобы они стали хоть немного грубее и решительнее! Байсон без стеснения спускается рукой вниз, нащупав бляжку ремня. Конечно, ремня Канта. И пока у того сбивается дыхание, появляется необъяснимый страх, а глаза всё таки тяжело приоткрываются от неопределённости, красный гонщик наклоняется к чужому уху. Теперь его размеренное тёплое дыхание опаляет шею. Бляжка звенит вместе с молнией, и горячая рука вдруг заводит двигатель внутри Канта так, что тот закатывает глаза. Она аккуратно и настойчиво касается всех деталей и поршней. И у соперника перехватывает живот, вырывается тихий выдох. Это так неожиданно приятно, что нет сил сдерживаться. Мысли Канта непривычно плывут вникуда. Похоже, их стало так много, что они все превращаются в голове в спутанный клубок. Одна перебивает вторую, а потом появляется полная чернота и салюты в этой черноте... Пальцы Байсона двигаются так же нежно, как будто он лелеет руль своей феррари. Кант явно дурнеет. Он знает, что слабость захватывает его тело. Если Байсон так и будет молчать, кажется, Кант навсегда потеряет жажду первенства. Но красный гонщик не собирается молчать. Он выжидает момент, придерживая напарника вротой рукой за талию. Чем дальше и теснее его хватка, тем сильнее чувствуется Кант. Это закономерно; рекуррентно. Но Байсон не может поверить. Он снова и снова издевается над Кантом, трогая грубее, теперь уже будто не поглаживая руль своей гоночной, а сжимая его на повороте. И когда опять воздух тяжелеет и пропускает что-то похожее на томный тихий стон, Байсон сходит с ума. Неужели они не виделись месяц? Что могло произойти за этот несчастный срок? И лишь мысль о том, что кто-нибудь мог быть настолько близко к Канту, как он сейчас, просто выводила из себя. Что кто-нибудь мог так же рассматривать его татуировки на накаченных руках, мог слышать его дымный голос с нотой наслаждения, мог коснуться и почувствовать то, что желал чувствовать лишь только один Байсон. — Ты с кем-нибудь трахался после меня? — тихо спрашивает он, и его тон так груб, как будто спорткар заносит на повороте. Вот он, шанс снова вернуться в игру, где оба имеют право решать. Кант ухмыляется, вдруг уловив в обиженном тоне соперника слабость. Неужели, теряет силы не только он сам? Этот вопрос точно значит что-то гораздо большее. Байсон дышит, смотрит, трогает так, словно хочет узнать не телесность. Нет. Ни о какой телесности тут и речи не шло. К Канту вдруг приходит полное осознание того, что красный враг спрашивает у него: «Кто-нибудь заставлял твою душу любить так же сильно, как заставлял я?» — А ты с кем-нибудь трахался? — он дымно огрызнулся с насмешкой. Он не уступил так легко. И красный призрак прекрасно знает, что такое привычки. Достаточно просто немного задеть, напомнить — они снова показываются наружу. Кант и Байсон никогда не переставали соперничать внутри. После того, как уже две партии сыграны, возвратить статус незнакомцев невозможно. «Он перестал поддаваться,» — ликует внутри себя Байсон, потому что хочет вернуть сопернику прежний напор. Ему надо продолжить, если желает полностью вернуть прежнего «злюку». — Как думаешь, насколько ты хорош для меня? — Байсон смотрит в тяжёлые глаза напротив. Его слова задевают эго. Вынуждают сломаться. Потому что после них Кант не может быть спокойным и покорным. «Вот нахал,» — думает он, тут же ощущая прилив энергии. И вдруг, сам неожиданно для себя, Байсон жмурится, вздрагивая, поджимая плечи и живот. Тело пропускает разряд, ведь Кант сильно сжимает соперника в горячей ласковой руке, обхватив внизу со всех сторон. Даже голые красивые восковые плечи дрожат от удовольствия. — Сейчас аллюром рыси поскачешь, — он легко улыбается, а глаза всё так же туманны, только теперь сияют сильнее, — я достаточно хорош? Байсон опирается двумя руками в дверь белой тачки, будто желая толкнуть ту с места. Его губы приоткрываются в довольном оскале: он словно тигр, зажавший антилопу, дышащий тяжело и мучительно от долгого преследования. У Канта на лице не двигается ни один мускул. Его ресницы чуть прикрыты, но вовсе не дрожат. Тёмные, как ночь, зрачки расширяются до всей радужки и подобный взгляд похож на взгляд кота. Он внимательно следит за чужим выражением лица, боясь упустить важную деталь. Решительная но ласковая обтатуированная рука Канта чувствует каждую слабость Байсона. «Блять,» — ругается в мыслях красный гонщик, вдруг зажмурившись от сильного движения пальцев любовника, — «Грубость — лучшая его черта.» Они не уступают друг другу надолго. У них нет обязательств. Ни один не покоряется другому. Ни один не доминирует. Оба делают это в унисон. Или, даже если кто-то на мгновение становится в слабую позицию, это ненадолго. Потому что, как и в гонке, Кант и Байсон сменяют первенство друг над другом. Подобно соперничеству на треке. Они едут шина к шине, а затем обгоняют друг друга поочерёдно. Нос вишнёвой феррари выступает вперёд, и белый пилот вынужден закатывать глаза и стискивать зубы; но стоит Канту обогнать, как теперь уже красный гонщик протяжно стонет от досады. — Ого! Золотой медалист что-то совсем сдаёт позиции? Кант уже вовсе не сдерживается, распробовав момент победы. Он залезает рукой под тугой ремень, касаясь чужой нежной плоти горячо. Его дыхание смешивается с парфюмом вишни, а туман в глазах застилает мглой всё вокруг. Даже свет одинокой лампы в боксе. Байсон склоняет голову от усталости, вдруг наткнувшись на чужую руку взглядом. И он не может увести его, просто наблюдая, как та двигается. Мысль цепляется за тёмную татуировку, рассматривая с интересом. Запретное удовольствие — рассматривать, что таят в себе чернильные узоры на коже. Только Кант нарочно переворачивает запястье ещё больше, показывая внутреннюю сторону руки. На ней пусто. Только несколько вен выступает сквозь бледную, отливающую медоватым кожу. Лишь когда Байсон видит это, чувствует и ярко замечает, как ремень стягивает чужое запястье, пока то разменно скользит под плотной тесной джинсой, понимает, что окончательно сходит с ума от влюблённости. Его мышцы ног напрягаются и прочнее врастают в пол каблуками туфель. А под ладонью Канта так туго и горячо, что с губ сильного гонщика томно срывается ах. Байсон не думает, потому что тело его достигает полного острого пика. Даже если бы хотел подумать, не вышло бы, нет. Разве что бесконечные мечты о белом гонщике можно считать мыслями. И когда боль и желание стягивает до сумасшествия, Байсон больше не в силах терпеть. Он поднимает голову, которая всё это время была опущена от усталости, и нетерпеливо шепчет Канту на ухо: — Разворачивайся, малыш. Что же Кант? Ох, Кант бы очень нагло соврал, если бы сказал даже сам себе, что не дрожал в ожидании этих слов и не надеялся услышать их. Он так разгорячился и грубо дразнил, доводил красного соперника до исступленного желания, потому что сам уже не мог стерпливать нечто внутри между разумом и сердцем. Кант желал этих слов сейчас больше всего. Они сводили с ума, ведь это одни из немногих, которым он готов подчиняться. Он покорно перевернулся, очень мешкая и спеша, будто в агонии. Его правая щека прижалась прямо к стеклу белой порше, и лицо смотрело в сторону ворот, в сторону выхода или в сторону носа гоночной, (выбирать тут можно из нескольких наименований). Однако не смотрело буквально, потому как глаза Канта были закрыты, даже иногда жмурились от нетерпения и полыхающего жара. А пухлые губы открылись в немом стоне. Стан немного выступал назад, так что Кант не прижался к машине плашмя, а припал передней частью, наклонился. Его руки скорее отстёгивали ремень. И в тот момент рядом раздался похожий звон: Байсон расстёгивает свой тоже. Это сводило Канта с ума так сильно, что он еле стоял на ногах. Кто бы мог подумать, что синхронный лязг ремней способен доставить столь огромное удовольствие. Снова происходит то, чего раньше никогда с Кантом не происходило. И мозги его в шоке едут набекрень. Он даже не знает, чем мыслит. Моментами кажется, будто по разуму, а случаями — по сердцу. Иногда так сильно сжимает в груди, что от эмоций Кант еле сдерживает крик: «Я люблю тебя, Байсон! Будь моим, умоляю!» А иногда пробирает страх между лопаток: «Будет невыносимо больно». Бёдра обдаёт прохладой, и свобода, что наконец приходит с обнажением, растекается по каждой клеточке тела. Обтатуированные руки не находят места лучше, чем крыша машины: Кант вытягивает их вверх и цепляется за края. Он даже не думал, рассматривает ли его Байсон, или нет ему дела. Белый гонщик был так взволнован свей позицией, что больше ни о чём думать не выходило. Это опять из-за неопытности? Нет, Кант не халтурщик, вот именно поэтому его так заботит будущее. Он тяжело дышит, будто бежал марафон, а холодное стекло тачки уже стало раскалённым от его вжимающейся скулы. «Ебать!» — проносится в голове, а с губ слетает испуганный нежный ах. Кант был не готов скоро почувствовать обнажёнными ягодицами нечто столь горячее и потрясающее. Глаза закрыты, но закатываются даже в таком случае. И как бы сильно Кант ни хотел отвлечься, непривычные, совсем ему незнакомые горячие мысли лезут в голову одна за другой, как навязчивые паразиты. «Его пульс обгоняет мой лишь на долю секунды... От самого основания до конца он так внушителен.» Первый раз так отчётливо Байсон видит чужую спину. Ранее никогда не приходилось сталкиваться с ней глазами: гонщики знакомы два заезда, но ведь это лишь второй, а на первом Байсону удалось запомнить лишь положение «анфас». И то, что теперь притягивает к себе взгляд, окончательно сводит красного победителя с ума. Руки Канта подняты вверх, так что идеально видны все три известные тату: на предплечьях, на плече одна. А Байсон не успевает рассмотреть их, как его взор ложится на чужие лопатки и спину. Мышцы Канта напрягаются, и тёмная тень скользит по их рельефу. Она между двумя лопатками и под ними, и над... Прямо где видно новое очертание чего-то чернильного и неизвестного. У Канта узкая чёрная алкоголичка — она сужается по позвоночнику, открывая части тату на спине. «У него есть ещё тату?» желая узнать, Байсон как раз подаёт бёдра вперёд, прижимаясь горячим телом к ягодицам Канта. Почему-то эти детали кажутся ужасно важными. Никогда прежде красный гонщик не цеплялся за подобное, не всматривался в украшения, родинки, особенности тела партнёров. А теперь он настолько одержим желанием узнать про белого соперника всё, что не может сдерживаться. Эти детали задевают ему что-то глубже. Байсон хочет телом коснуться, а сердцем — познать. Когда сильно влюбляешься, сам не замечаешь, как интересно становится узнать о другом. Да, обычно люди и делают это вместе. Спрашивают о любимых вещах, книгах, увлечениях, музыке. Они хотят знать каждую мелочь о возлюбленном, потому что такие чувства невозможно контролировать. Но у Байсона нет возможности узнать ничего более «его тела». А потому он вгрызается глазами, чтобы запомнить каждую клеточку чужих очертаний. Он горячо-горячо касается, потому что только так может показать, как же сильно пылает его сердце рядом с Кантом. Больше невыносимо. Байсон берёт края майки любовника и грубо тянет вверх. Эластичная ткань задевает чужую голову и летит туда, куда ранее отправилась белая мастерка. Тут же полностью видна надпись: «Коль я оса, так жала берегись». Она тянется от одной лопатки к другой, а ещё шире неё, на фоне, длинные крылья. Байсон тут же тесно обнимает Канта и втискивается носом прям меж лопаток. Чёрная, как смоль, набитая иголкой надпись смешивается с его розоватой щекой, с кончиком носа, и это одно из самых блаженных чувств ночи. Байсон горячо дышит, запыхавшись, бёдрами только теснее вписываясь в мягкие ягодицы. Он... обнимает свою любовь, хотя бы на несколько мгновений испытав настоящее удовлетворение от близости. Кант, дрожа от волнения, совершенно проваливается в эмоции, никак не в мысли. Он сперва даже тихо протягивает голосом, чувствуя настолько горячие прикосновения чужого тела. Однако несколько мгновений спустя Байсон снимает с него майку. Право, зачем он её снял?.. Ох, а теперь происходит то, чего Кант совершенно не ожидал. Красный грубый соперник обнимает его, складывая ладони на груди. А меж лопаток сначала горячее дыхание, как у тигра, а потом сладкий укус. По всему телу тут же проходится тепло. Кант тает, в его мозге наконец-то появляются мысли. «Он... меня обнимает?» — ранее зажмуренные глаза Канта расслабляются, как и губы. — «Он так нежен.» Это смущает. Смущает пуще прежнего, хотя белый гонщик вовсе не привык к такому. Может, как раз таки потому, что подобные жесты значат нечто гораздо большее, сердце сжимается куда сильнее? Какие глупости... Мягкие губы Байсона аккуратно мажут по спине, поднимаясь всё выше к шее. Дыхание совсем сбивается, и горячие объятия плавят тело, как сырок на жаре. — Твоя тату на спине... — Кант слышит, как горячий тихий голос Байсона говорит на ухо. — Она такая сексуальная, — он опускается до шёпота, от которого по коже бегут мурашки. Кант тяжело выдыхает, вдруг ощутив, как ему приятно слышать подобное. Смелые слова Байсона пленяют и заставляют отдаваться всем сердцем. В голове полный туман вперемешку с желанием и страшной неудержимой любовью. О какой ненависти тут может идти речь, если Кант ясно понимает, что назад пути уже нет. Байсон ласков с ним, и Кант, как котёнок, ластится в ответ. Он погиб. Он полностью и окончательно погиб, потому что влюбился в Байсона до безумия. — Детка, — горячий полушёпот красного гонщика не замолкает: опаляет ухо и будто нежно целует, — у тебя есть контрацептив? Кант тихо скулит от удовольствия, закатывая глаза. И даже если бы сейчас ему предложили отмотать реальность назад, чтобы никогда не встречаться с красным призраком, не терять себя в море незнакомого желания подчинения и просто оставаться собой, Кант никогда бы не выбрал этого. Он тихо отвечает, прекрасно понимая свои ощущения: — В кармане джинс. Стекло порше вот-вот расплавится. Тишина в боксе, какая и должна стоять посреди ночи, давит и облачается в долгий шум. Как будто Канту к ушам приложили морские ракушки, и в них «шумит море». Это не похоже на реальность. Скорее на пьяный сон. Потому что до сих пор Канту кажется, будто каждое нежное и грубое касание красного призрака его сознание рисует само в дикой скуке и агонии. Или может, Байсона вовсе не существует? Поэтому он гоняет с невероятной скоростью и ходит по земле, словно призрак. Всё это туман в голове прижатого к своей же машине белого гонщика. Который оказался в ловушке собственного притяжения к... заклятому врагу. Это не ново, вернее, не совсем уже и ново. Но до сих пор очень... страшно. Что? Кант прикусывает губу в ожидании, пока Байсон ищет в его карманах. Его глаза давно закрыты, а может, открытыми не были вообще. Руки уже должны были устать, может, уже бы устали, не будь Кант замечательным гонщиком. Его фаланги крепче сжимают крышу машины, и спина принимает другие очертания, пропуская между лопаток напряжение. Кант сжимается от страха. Порой он так волнуется, что меняется на глазах. — Ого, Кант... Тот не может увидеть выражение лица. Но по голосу понимает, что Байсон ухмыляется по-настоящему радостно, кажется, он удивлён. И тогда все жилы напрягаются, а сердце заходится от этого самого напряжения. — Ты ещё и об э́том подумал. Безумно мило, знаешь, — Его голос уже переходит в лёгкий смех. Кант бы хотел посмотреть, но он так удобно уложился на двери своей тачки, что ни сил ни желания отрываться у него не было. А может, он очень боялся потерять разновесие от того самого тумана в мозгах и упасть что есть размаху на асфальт? Глупости, нет... — Мм, что там?.. — голос белого гонщика стал дымиться, как задымившийся двигатель, от которого чёрные клубья поднимаются в воздух и образуют тучное облако. — Не ожидал найти полный комплект. Столь глупое ликование, глупая нота насмешки, даже радостная, не задевает Канта. Он готовится: его пронзит, как пулей насквозь... Но нет. Ничего. Затаившееся где-то внутри тепло подступает к самому жерлу вулкана. Эти слова дают ему жар, словно топливо, что заливают в бак до краёв. Они радуют, и им Кант готов поддаться, ведь даже сам не знает, отчего, мать вашу, ему так хочется этого. Шестерёнки в голове крутятся в сложном механизме, даже быстрее и точнее, чем на треке. Почему? Никогда ещё сколького в моменте Кант не обдумывал. Так замучился, что тело в состоянии полёта, и все его внутренности, как запчасти авто, работают на полную мощность. В то время как мозги отключаются от перегрева. В закрытых глазах плывут звёзды, они как маленькие частицы в густой пелене, что возникают неожиданно, и так же неожиданно рассыпаются. Руки горячее сжимают края белой крыши, плечи напрягаются, а ягодицы теснее вжимаются в чужие бёдра, когда уже не Кант контролирует себя, а скорее Байсон контролирует его. «Как прохладно,» — думает проигравший, не открывая век. По его коже бегут мурашки, потому что гель на коже ощущается по-особенному. Но даже его слегка ментоловая свежесть не может заглушить горячность Байсона меж ягодиц. Нет, никакие контрацептивы не смогут заглушить этого. Всё равно, что мотор машины... Он горит изнутри, и его звук не успокоить. «Что я творю?» — стрелой проносится в голове Канта, но оглянуться и поймать этого вопроса он уже не может. Он тяжело выдыхает, приоткрыв губы. Его тело двигается по стеклу вверх, и горячая рука соперника больно сжимает волосы на затылке. Пальцами ухватывается за пряди непослушных волос, но Кант не издаёт ни звука. Грудь сжимается и выворачивается от внезапно нашедшего, точно затмение, дикого страха. Бёдра Байсона грубо двинулись вдоль. Кант закусил губу, сомкнув колени от удовольствия. Всей своей внушительной длиной, проехав между, красный гонщик одарил его, как будто хотел, чтобы Кант оценил. А может, Байсон и вовсе о подобном не думал. Но теперь по-настоящему белый соперник почувствовал, что момент, которого он так боится, совсем близко. Этот панический страх неизвестности — страх быть подчинённым — ужасно давит. Дыхание учащается, как перед стартом, тело пропускает мелкие вибрации и внутри... — Байсон... — вдруг хрипло протягивает Кант. Его тело крепко вжимается в дверь белой порше, бёдра почти не двигаются, а чёрные волосы сжаты в чужой сильной руке. Его аромат загара разгорается ещё сильнее, и вдруг очень тихо потухает... Красивая нагая фигура изгибается замерев, и медовый свет от тусклой лапмы ложится на спину с татуировкой крыльев, на сильные лопатки и позвоночник, на плечи и предплечья, выгравированные смольной чёрной краской. Байсон, уже готовый к серьёзному заезду, вдруг расслабляется и всем существом прислушивается к тяжёлому дыханию соперника. Он медлит, и глаза его, по обычаю, не могут перестать любоваться набитыми картинками. Снова и снова он перечитывает строку: «Коль я оса, так жала берегись». Но только прямо сейчас этот сильный мужчина весь дрожит, желая принять жало другого. Байсон приникает чуть ниже, наклоняясь ухом к чужому плечу. Кант угасает, как уголёк в костре. — Прошу, — он тихо, чуть ли не скуля, протягивает в сторону, — будь нежнее... В разуме Байсона тухнет половина ярких огней. Он неосознанно разжимает руку, обняв мягкие смольные волосы Канта много аккуратнее. Его сердце раскалывается напополам и тает, заплывает горячим шоколадом. «Как он хрупок,» — понимает Байсон и черты лица его становятся влюблёнными до безумия, — «Я люблю его». — Чё-о-орт! — вдруг приглушённо кричит Кант, и его отчаянный голос разрывает малейшую тишину в гараже. Он прячет раскрасневшееся от любви лицо в бицепс, лишь сильнее ухватывась за крышу порше. Жалобно скулит от смешавшихся в агонии боли, удовольствия и страшного стыда перед самим собой. Всё внутри будто рвёт на части, когда Байсон медленно толкается внутрь. Даже представить трудно, сколько нецензурных слов проглотил Кант в своей голове. Красный призрачный гонщик так его измучил, что теперь Кант чувствует пульсацию в каждом своём органе, наливающемся необъяснимой жаждой. Бёдра напрягаются, как никогда, и пронзающая боль доходит аж до глотки, выливается в грубые стенания в сильное плечо, ведь нет, Кант не хочет быть громким. Его мысли путаются в клубок, который, кажется, уже никак не удастся распутать. Осталась ли там хоть малейшая крупица ненависти? Кант не может даже догадаться. Он слетает с катушек, стоит только подумать, как Байсон делает это с кем-то другим. С чужих губ срывается только тихий, полный любви ах. Красный пилот закатывает глаза, сдерживаясь, как может. Он припадает к любимой сильной спине, он целует нежно, почти невесомо, и сладкие губы его пахнут вишней. Нет, Кант уже путает их с ароматом парфюма. Тёплые поцелуи меж лопаток, ласковые движения по крайней плоти одной из рук выбивают Канта из разума. Он замолкает, роняя тихие слёзы. Весь дрожит от напряжения и боли, закрываясь бицепсом. Его чёрные волосы вьются в беспорядке — оттого ещё, что прежде их сжимал Байсон — и закрывают вытянутую скулу, падают на лицо. Нет ничего привлекательнее тени на его коже, когда она, переливаясь с влажностью слёз, пахнет загаром и бензином. — Расслабься, — шёпотом произносит красный гонщик на ухо. — Я чувствую, как ты сжимаешься весь... не надо. Кант скулит в ответ, пытаясь хоть как-то расслабить мышцы внизу. Это просто невыносимо тяжело. Страшно так, что даже не о чем подумать. Нет, есть о чём. Просто Канту невыносимо снова и снова замечать, как в мозгах он ругается трёхэтажным так, как умел только в младшей школе, а тело его бесповоротно отдаётся возлюбленному идеалу. Как снова и снова он проклинает свою слабость перед Байсоном, а душой обожает его до безумия. Нет, лучше вовсе об этом не думать. А что же Байсон? Байсон ласково ведёт глазами по каждой клеточке чужой кожи, прислушивается к каждому шёпоту дыхания, чувствует руками мягкость волос и горячность крайней плоти. Краше «его» в это мгновение он не видел ничего на свете. «Он» — совершенен. Пускай даже он второй. Нет... Нет, в этом и было его совершенство. В том, что он один смог подобраться настолько близко, даже чуть не перегнал. А ведь право, зачем это Кант поддался в финале?.. Зачем отпустил его первым? Байсон целует тёплую спину Канта, где может дотянуться. Самая большая отрада для него — чувствовать, как любовник трепещет от наслаждения в объятьях, как тихо откровенно выдыхает и слабеет разумом. — Кант, без шуток, — ещё тише, но серьёзнее шепчет на ухо Байсон, — расслабься. Кант уже готов просить о помощи. Ему страшно вымолвить, стыдно сказать. Он не может пересилить себя. Когда-нибудь такое случалось у каждого. Когда сердце сжимается и слышно его тяжёлое бубуханье в каждом органе; голова начинает немного кружиться и порой всё тело трясётся от волнения. — Не выходит, — даже с раздражением и досадой вымолвил Кант. И что теперь? Байсон прикладывается горячей щекой к чёрным английским буквам: «Коль я оса, так жала берегись». Его веки медленно закрываются и вся душа уходит глубоко в поиск ответа. Всё вокруг вдруг вырисовывается в мельчайших подробностях в салон двухместной феррари: очень темно; Байсон сидит у Канта на коленях и видит только черты его пылкого от красоты лица; мотор гудит и заводится, кажется, лишь ещё сильнее с каждой секундой; чужие глаза меняются и смотрят с таким соблазном, которого красный гонщик никогда в своей жизни не видел. Он спрашивает, зачем Кант смотрит на него так, а потом... Зачем Байсон вспомил этот отрывок прошлого заезда? Неужели?.. «Со мной было то же самое» — думает призрак, выходя из чертог разума и оглядываясь вокруг. Кант тяжело дышит, его стан неумолимо вздымается под широтой плеч. Медовое сияние отражается на смольных, оттенка сливы волосах. Такой красивый перелив... «В прошлый раз он успокоил меня. Могу ли я сейчас успокоить его?» — Байсон колеблется, потому что его сердце с каждой секундой всё нежнее любит Канта. Это чувство, что так давно было неведомо Байсону, наконец проникло глубоко в самый центр. Жерло его души. Эта влюблённость застилала туманом все остальные чувства и обостряла самое важное и главное. А когда любишь без ума, случаются странные вещи. Байсон обнял Канта руками за талию, а потом плавно, как по мягкому тесту, повёл вниз. Его ласковые ладони окутывали бока и бёдра, неторопливо поглаживая золотисто-шоколадную от тёмных теней кожу. Нос уткнулся в чёрную макушку и губы, приложившиеся к уху, оставили на нём эфимерный поцелуй. Его сердце словно обнимало сердце Канта. И постепенно, чувствуя каждое прикосновение, белый гонщик таял в его руках. Почти в буквальном смысле: его плечи расслабились, и, некогда держась высоко, чуть опустились; спина и талия, изменяясь в прогибе, смягчили его; и ягодицы, внимая горячим ладоням, стали несколько податливее. — Ты попросил... — тихим тембром Байсон говорит в ухо, — Я буду нежнее. Это последнее признание полностью успокоило Канта. Он затушил своё тяжёлое дыхание, так что даже в гараже стало совсем тихо; расслабился каждой мышцей и ввалился в дверь всем телом. Как будто что-то очень долго держало его за горло и вдруг отпустило. Страх сходил с щёк, с испуганных губ, как будто никогда в голове Канта его не существовало. — Не томи, — тихий омут слов даже кажется ненастоящим. И Байсон, стоило только попросить, подался вперёд. Его руки обняли Канта, а вернее бы даже сказать объяли за крепкий стан. И, приложившись к спине щекой, Байсон наконец почувствовал полную свободу сердца. Он далёк от звёзд. Да и Кант тоже. Но сейчас им обоим померещилось, что перед глазами полетели самые яркие на ночном небе. Как Сириус или Альфа-центавра. В разуме всё отпечаталось настолько чётко и очевидно, что никак Кант не мог отпустить этот момент. Он совсем потерялся в пространстве, совсем перестал сдерживать себя и думать о том, кто из них двоих главный, а кто левый; кто победитель, а кто проигравший; кто доминант, а кто подчиняющийся. Это показалось ненужным грузом на сердце. Губы внятно и желанно вторят протяжные, грубые стоны, вырывающиеся из сердца один за другим. Кант совсем упустил момент, когда они с любовником разогнались так, что голова шла кругом. — Байсон, — задыхаясь, молвит тот, — Байсон... Красный гонщик крепко сжимает Канта в руках, оставляя на его рёбрах бледные следы. Честно? Он тоже теряет управление, как ещё никогда не терял на треке. Может, потому, что Кант не спорткар? А может оттого, что чувства его не ограничиваются лишь тягой к выигрышу, адреналину и наслаждению? Бёдра уже невозможно контролировать, хотя Байсон обещал. — Потише, Кант, — упрашивает он, понимая, что возлюбленный срывается на крик. Но тот уже просто не в силах заткнуться. Ровно так же, как Байсон не в силах сбавить оборотов. Это ловушка для обоих, из которой невозможно выбраться. Кожа смуглых напрягающихся плеч отдаёт медовым золотом. Перед глазами пелена, что рассеивается лишь временами, если не сменяется чёрными пятнами. Губы приоткрываются в наслаждении и жгутся от каждого вздоха. Громкий голос Канта, его раскалённое тело в объятиях, его обычное присутствие рядом заставляют сердце красного гонщика сжиматься так, что становится невмоготу. Он вдруг останавливается, упираясь в плечо Канта лбом. Тот не разбирает, что происходит. Белому пилоту требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и очнуться от гонки. Он чувствует, как прерывистое дыхание любовника опаляет его правую лопатку. Движение замирает, и становится тихо-тихо, как в одиночестве. — Что случилось? — Не могу так больше, Кант, — первый раз тот слышит настолько бессильный голос Байсона, — Не могу... без твоих губ. И тут вдруг внутри белого гонщика что-то так сильно и безудержно надрывается, что он сдвигает брови от боли. Его сердце разрывается на части и заливается любовью. Тонет в ней, а она как будто заполняет лёгкие. — Что? Разве это обычная фраза? Такая же, как и все прочие, похожие на неё лишь буквами, контекстами? О нееет. Да разве прочие заходят настолько глубоко в сердце? Разве бьют на поражение, так что и во всём существовании своём понимаешь: она говорит о чём-то глубже, чем телесность. Подобное Кант испытывал настолько сильно лишь в конце их предыдущей встречи, когда без слов губы коснулись друг друга в нежном поцелуе. Эта интонация голоса, эта откровенность была исключением. А потому уловив её, приняв в себя, Кант потерялся. Но каково было его недоумение, когда совершенно так же, а может, даже ещё проницательнее, красный гонщик ответил: — Поцеловать тебя хочу. И может, он прошептал, а может, из-за дыма в голове так только показалось. Его тембр был похож на тот момент, когда спорткар тихо тормозит и приглушает мотор. — Что это значит?.. — неуверенно переспросил Кант. Его глаза зажмурились от неприятных ощущений, и выражение лица пронзила боль. Обычно такую гримасу строят маленькие дети, когда с ложки кормишь их горькой микстурой. Вдруг показалось, что внутри недостаёт важных органов; словно изъяли у Канта пол живота сразу. Видимо, он настолько свыкся с новыми ощущениями. Всё в пространстве начало размазываться, как огни на треке, если водить пьяным; или как мигающие лампочки в клубе в два ночи. Когда неопределённые фигуры лишь похожи на то, что ты привык видеть, но совсем не факт, что таковы они и есть. Поэтому, когда Байсон уверенно оторвал чужое тело от двери машины и перевернул на сто восемьдесят, Кант не мог различить в тусклом гараже ни одной знакомой вещи. Всё плыло в голове, и даже лицо гонщика напротив покрыто мутной дымкой. Оно смазывается, хотя Кант очень старается рассмотреть его черты детально. Только глаза сияют теперь чем-то новым... Это «что-то» не тонет в омуте, никак не исчезает. Остаётся ярким, подобно полярной звезде на небе: пускай даже не видно ни одной, но полярная звезда всегда будет светить нежным оттенком, приглушённым в особенно тёмные ночи. В зрачках Байсона теперь есть нечто пободное. Оно краше любой детали. Краше его ярких губ, что в медовом свете отдают оттенком вишнёвым, гораздо темнее красного; краше его золотых серёжек, его золотых тонких цепочек на ключицах; краше любого другого взгляда, каким он раньше мог опалить серебрянного соперника и завести мотор, даже без слов. Этот взгляд был по-настоящему особенным. Мимика бровей меняется в спокойствие, испуг, даже нежность, которых никогда прежде в подобной комбинации не показывалось на лице Байсона. Внутренние уголки поднялись и сдвинулись. Ресницы опускались медленно, а зрачки зациклились на одном месте, которое называется «глаза Канта». Взгляд Байсона был полон любви. Кант видел в нём такое её внушительное количество, что стало ему даже страшно принять её себе. «Какой бред, что он творит?» Лицо золотого гонщика приближается так скоро, что успеть остановить его нет сил. Красная и белая натуры попадают в аварию, врезаются друг в друга губами, как бамперы «ночного поцелуя» и «тени» — их гоночных. Глаза Канта закрываются, руки вцепляются в чужую шею, как тигриные лапы. Резкие движения сменяются, как стрелки часов, и пульс становится таким быстрым, что вот-вот даст сбой. Байсон сдерживает Канта, руками забираясь в его мягкие чёрные волосы. Вишнёвые губы сжимают, целуют, берут в плен и снова отпускают; Кант горячо кусает нижнюю губу Байсона, и тот тихо протягивает вздох. В таком ярком приступе они лишь второй раз за вечер. И этот уже почти родной вкус не меняется даже со временем. В мыслях только на миг можно что-то разобрать. Ведь их огромная копна — сплошная запутанная каша. — Снимай, — горячо шепчет Байсон, отрываясь от любовника. У Канта в туманных пьяных глазах читалось явное: «Кого снимать? Я уж...» — Ногу одну вынь, — он в беспокойстве прикусил губу, — скорее. Кант как по указке нагнулся вниз, через каблук туфли снимая чёрную штанину джинс. Теперь у него в голове не мелькало ни одной мысли, только глупое удивление и осознание этой любовной интонации. Никак не привыкнуть... Красный гонщик не прерывает её больше, она так и льётся слова за слово, и Байсон уже не тот Байсон, а Кант больше не тот Кант. Он скорее вытаскивает каблук, зепляясь взглядом за то, как глупо на его ноге красуется только чёрная туфля с острым носом. Кажется, будто каждое движение как во сне. Байсон руками толкает чужие широкие плечи и прижимает лопатки к двери. Нерешительность любовника вовсе не останавливает его от желания. Может, даже наоборот. Грубо Байсон выбивает Канту свободную ногу, подхватывает её под коленкой и прижимает к груди так высоко, насколько у белого гонщика хватает растяжки. И тот, пошатнувшись, чуть не грохнулся. Да только Байсон так цепко зажимает его тело между своим и дверью порше, что вырваться вряд ли получится. Это было даже больно, а потому первым делом Кант сделал мучительное лицо. — Что ты творишь? — в пепельной интонации тонул явный испуг и волнение. Чёрт его знает, о чём он думал первее: о том, как легко подчиняется, как потакает и уступает Байсону во всём, или же о том, какой окрас принимает их запретная интимная близость, когда уже желания не ограничиваются простым развлечением, когда в каждом взгляде, в каждом слове и движении слышна влюблённость. Нет, Кант так и не перестал думать об этом. Хоть соперник и был иногда груб с ним, с тех самых слов не менял взгляда. А как бы Кант ответил на этот взгляд?.. Зачем такое обдумывать. Нет. Как такое обдумывать, когда твоё тело само собой становится отражением души. Когда руки обнимают шею, стараясь задеть волосы и погладить их. Когда взгляд отвечает на чужой с робкой любовью, а тело давно уже выполняет всё то, что от него потребуют. Пускай вытворяет всё что хочет, если это поможет его душе «догнать» душу Канта и стать с ней одним целым. Вдруг, как будто этого не должно было произойти, белый гонщик громко застонал, не успев сдержаться. Горячий толчок, скачок пульса и боли выбил из мыслей о любви. Снова эти ощущения... Глаза Канта закатываются, а пухлые губы приоткрываются в удовольствии. «У него совсем отказали тормоза?» — то ли с обидой, то ли с благоговением думает Кант, — «Это через чур глубоко.» — Байсон... — даже дышать становится тяжело, а потому голос всё тише. — Полегче. И голова кружится, и опять глаза еле-еле разбирают лицо напротив. Вокруг заплывает зноем и жарой, что даёт импульс по каждой артерии и вене. Он почти полностью наг, но так жарко ещё никогда не чувствовал себя. Как будто тело — раскалённые угольки в костре. — Ах, блять! — громко кричит Кант, откидывая голову назад. Байсон крепче сжимает его плечо и ногу, не то что не сбавляя оборотов, напротив, только быстрее набирая темпа. Ощущения совсем другие и настолько яркие, что у двоих сносит крышу. — Обещал же нежнее, придурок, — с болью в горле упрекает Кант. И тут то, что могло и должно было произойти, попросту не сбылось. Любой ответ белый гонщик мог предположить и просчитать (он так думал, ведь каждый поступок Байсона должен быть рекуррентным). Но совсем забывал, что Байсон сильно поменялся ещё где-то в середине всего акта. А потому его ответ полностью загнал Канта в ступор. — Прости, Кант, умоляю, — с нежным отчаянием говорит красный гонщик в губы. — Не могу затормозить, я от тебя без ума. Таков он был ещё прекраснее. Нет. Он был самым прекрасным мужчиной в это мгновение. Его острые глаза расширялись, и если ранее казались прищуренными и туманными, томными, теперь уж совсем раскрылись. Любовь, заполняющая тёмные зрачки, похожие на шоколад, росла с каждой секундой, отражаясь улыбкой звёзд. Кажется, что они даже приобретают какой-то розоватый оттенок. А может, это потому, что щёки Байсона, как восковые, покрываются розоватым персиковым, отражаются в глазах и подчёркивают оттенок. У него и волосы у висков немного стали влажными от природной и телесной жары, быстрых и ритмичных толчков, которые ни на секунду не заглушали своего мотора, как мотор феррари на треке. Его губы потеряли чётких очертаний, расплываясь, и Кант не мог определить, то ли это ему мерещится из-за туманности сознания, то ли взаправду Байсон искусал их так сильно, что они припухли и растекались вишнёвой краской. Да, он сильно поменялся. Кардинально. «Был так груб и кокетлив, сейчас — нежен и привязан,» — думает Кант, и, не без удивления, замечает, что по поводу этому у него нету ни единой злорадной мысли. Более того, он искренне рад. Рад, что его любят. Ему вдруг так хорошо сделалось на сердце, так легко и спокойно, что вся обида на Байсона растворилась, будто её и вовсе не было. Взамен Кант лишь крепче обнял его за шею, поглаживая по голове. Больше из них никто не сказал ни слова. Байсон с каждой секундой становился всё настойчивее и грубее, но лишь в движениях. Которые, надо признаться, заставляли белого гонщика познать новые удовольствия, раньше никогда не насыщавшие его. Что-то похожее он чувствовал в первую встречу с Байсоном. Когда красавчик-призёр держал его в напряжении и заставлял почувствовать себя в слабой ментальной позиции. Лишь взглядами, словами, присутствием и обращением. Но сегодня Байсон буквально держит над ним верх, грубо трахая и больно удерживая в объятиях сильных рук. Рук, которые ранее сжимали руль и быстро меняли позиции на треке. Кант чувствует, что сейчас он слаб, и ему нравится это. Чем жёстче и больнее Байсон присваивает его, тем страшнее, внушительнее, больше становится запретное удовольствие. Но и это ещё не всё, ведь раньше никогда Кант не пробовал быть принимающим. Совершенно новое чувство, похожее на охватывающую тело волну, накатилось на него впервые, когда красный гонщик с особым старанием подал бёдра вперёд и сделал угол в несколько раз острее. Вот тогда-то Кант почувствовал себя настолько ублажённым и слабым, каким ещё никогда не ощущал. Он громко закричал в ужасе и неожиданности, а Байсон поспешил закрыть ему губы рукой: — Ох, блять, да ты что так орёшь? Он сдержал улыбку, потому что сам испугался. Да что уж там, после этого они вдвоём сдерживали смех. Толчки, теперь накалённые до предела, доводили Канта до слепого взгляда вникуда. Если раньше можно было разобрать лицо напротив, то теперь, открыв веки, сталкиваешься с полной чернотой. Но на это гонщик почти не обращал внимания. Ему важнее было чувствовать частое ритмичное дыхание Байсона у шеи, чувствовать, с каким старанием он сжимает его ногу и как каждый раз он попадает в самое жерло. А когда вдруг рука любовника с плеча опустилась вниз, тоже быстро подстраиваясь под общие движения, Кант был готов каждой клеточкой. Поддавшись порыву, губы снова слились в единое целое. Хотя уже с трудом разбирая, как целоваться, никого это не волновало. На трассе нет правил, как надо ехать, в поцелуе нет устоев, как надо целоваться. Байсон и Кант тяжело сбивчиво дышат, с каждой новой волной ещё горячее целуя друг друга, как будто лишь желая разжечь пламя. Всё сложнее и сложнее не упасть, не остановиться, не потерять контроль. Ещё никогда финишная прямая не была столь близка и тяжела одновременно. Губы в нерешительности сжимаются с силой, но так же быстро разжимаются в громком вздохе. Их лица горят, на коже отражаясь жемчужным персиковым переливом. Тусклая лапма в гараже не может осветить всего, а потому каждый изгиб в красивых лицах полон теней и тёмных пятен от игры света. Рука Байсона сжимается ещё крепче, и тогда Кант уже не может удержать поцелуя. Он отбрасывает голову назад, открыв шею и выпирающее в разлитом медовом свете адамово яблоко. Это так непривычно — чувствовать наслаждение изнутри. Когда огромная волна, как цунами, поднимается из самого живота к горлу, а потом расходится по каждому органу. Оставляет после себя яркие вспышки. Кант, чувствуя это, сжимает Байсону волосы и ещё сильнее прогибается в спине. Его чёткие очертания рёбер расплываются в глазах, его дрожащие плечи напрягаются и становятся ещё рельефнее, чем прежде. Он громко кричит, пытаясь заглушить себя, но когда Байсон стонет в унисон, наполняя момент настоящей близостью, Кант, забив на всё, отдаётся всем сердцем. — Блять! Блять, блять... — тише молвит он, обнимая любовника за шею. Всё тело трепещет и успокаивается. Руки, ноги и голова тут же становятся как будто ватными, тяжёлыми, усталыми. Дыхание сбивается и глубоко, горячо расходится по воздуху. Становится так же тихо, как бывает всегда. Эта ночь, поменявшая Канта внутри, отпечатывается в сознании. Его наконец-то отпускает с горячим удовольствием, что захлестнуло с головой. Оно было таким ярким и грубым, в то же время совершенным, новым... Кант чувствует, что он по-настоящему счастлив. Он не стыдится себя, он открылся силишком глубоко и сильно. Он мечтает, чтобы эта длинная тёплая ночь длилась вечность. И что теперь будет? Кант только расслабился. Он с трудом открыл глаза, посмотрев в такие же уставшие зрачки напротив. Зрачки, всё ещё не поменявшие своего взгляда. «Он продолжает смотреть на меня так,» — думает Кант, к тому же замечая, что не может больше ни о чём думать, кроме этой таящейся любви. Другой разве обращал бы внимание на подобную чепуху, что даже не озвучивалась? Почему? Почему снова и снова белый гонщик хочет, чтобы Байсон смотрел на него и чувствовал... — Ты в порядке? — хрипло, почти шёпотом спрашивает Байсон. Он делает рывок, точно и смело покидая Канта. И вот теперь второму кажется, что вырвали ему кусок сердца. Как будто не только телесно он потерял связь с возлюбленным, но и духовно вот-вот разорвёт оставшуюся тонкую ниточку любовной близости. — Порядок, — так же тихо отвечает Кант. Неловкость этой секунды, такая тонкая, пробирается даже в самые укромные уголки сердца. Неозвученные слова рвутся наружу, назревают где-то в груди, наливаясь гранатами, и подступают к губам. Тело парализует так, что без голоса невозможно снова начать жить. Когда Байсон отстраняется, отдаляется, как звезда на тёмном небе, Кант обнимает его за плечи и тихо шепчет, а кажется ему, будто кричит. — Стой... Не уходи. Лицо красного гонщика тает, меняется в темноте и приникает ближе. Руки ласково обвивают талию, придерживая любовника. И в гулкой тишине его дыхание отдаётся где-то внутри. Оно такое красивое и спокойное... — Кто это сказал, что я ухожу, м? — он шепчет, даже улыбнувшись. — Что случилось? — Поехали ко мне, — робко просит Кант, уже даже не зная, как это слова сами собою текут из его рта. Байсон тихо засмеялся. И вот теперь он будто снова стал похож на себя прежнего. Но его нежные глаза блестели любовью всё так же. — Тебе что же, не хватило?.. Кант вспыхнул, как бутон розы. Он уткнулся лбом в плечо возлюбленного от дикой усталости и смущения. Он совсем был не похож на себя, будто мальчишка в десятом классе. И у него сердце болит, так хочет вымолвить. Губы подрагивают в нерешимости, кожа горит загаром, и почти беззвучно Кант говорит: — Нет... Поспать вместе... Это столь неожиданно и нежно, что Байсон не может даже на секунду подумать о жестокости к сопернику. Да разве они соперники? — Поспать? Хочешь поспать вместе? — Байсон залез руками в волосы Канта, аккуратно сминая их и целуя в макушку. — А ты с рулём-то справишься, малыш? Может, ко мне? — А можно? — Почему нет? Ты же всё знаешь... — тембр неспешный и добрый настолько ещё не был у Байсона. У Канта в голове что-то щёлкнуло. Промелькнула куча молний из разных взглядов, слов, касаний, которые преследовали его после каждой догадки. Они напоминали о себе и громко звали. — Знаю? — Знаешь, что я не в силах отказать. Кант не спросил, почему. Он опустил взгляд лишь на мгновение, но вернул обратно гораздо скорее. И его скулы, его губы и брови поменялись от этого осознания. Его нежные телячьи глаза отвечали взаимной любовью. В них будто несколько лун. Ещё с прошлой встречи они начали считывать друг друга без слов. Ещё тогда они поняли, что чувства эти больше, чем простое притяжение. И потому теперь Кант прекрасно знал, что Байсон не в силах ему отказать.