Fighting

Ссора произошла случайно. Они просто слишком устали, кто-то сказал лишнего, сейчас уже и не вспомнить кто именно, как вдруг пелена злости вспыхнула перед глазами. У них сложные характеры. Оба взрываются моментально. Это не похоже на новогодний фейрверк. Скорее где-то взорвалась нефтяная вышка. Все, кто оказываются рядом, невидимой силой получают отдачу. Так, вода случайно была выплеснута в лицо официанта, а не Чана, который просто вовремя смог дернуться в сторону. Он сказал что-то о том, что она его позорит, а потом их просто выгнали, когда Т/и швырнула в Чана бокал с шампанским и уже тянулась за бутылкой. Охрана успела вовремя. После этого они кричали друг на друга около машины. Громко, матами, их слова, как выстрелы, били точно в цель. Чан злился не на нее. Он злился на абсурдность той ситуации, в которую они попали из-за нее. Ему важно сохранять свою репутацию, а она устраивает скандал прямо посреди ужина с его новыми партнерами. Немыслимо. — Заткнись и послушай уже наконец-то меня! — Чан бьет ладонью по гладкой поверхности стола, зарывается пальцами в волосы, грубо оттягивает их назад. Виски Чана пульсируют от ярости, когда он хватается за волосы, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие самообладания. Холодный воздух кусает его кожу, но это ничто по сравнению с ледяной яростью, протекающей по его венам. Он делает глубокий, дрожащий вдох, его широкая грудь поднимается, когда он смотрит на Т/и. — Ты не можешь просто… — он начинает, его голос низкий, опасный грохот. — Ты не можешь просто сорвать этот чертов деловой ужин, наплевав на меня! Ты хоть представляешь, что ты только что сделала? — Я просила тебя не шутить об этом! — Я не закончил, — грубо рявкнул на нее Чан, оборвав. Хотя он прекрасно знал, что именно Т/и может ему сказать прямо сейчас. Ее глупые оправдания были не нужны. Уже слишком поздно. Он начинает ходить туда-сюда, его длинные шаги съедают расстояние между ними. Тусклый свет уличных фонарей из окна отбрасывает резкие тени на его точеные черты лица, подчеркивая гнев, выгравированный в каждой линии. — Я слишком много работал, слишком многим жертвовал, чтобы позволить тебе выбросить все это с одной из твоих истерик, — он поворачивается к ней лицом, его темные глаза пылают. — Ты выставила меня полным идиотом. — А ты сделал из меня полную дуру! Твои тупые шутки достали меня. Просто почувствуй теперь себя так же, как каждый раз себя чувствую я, — она грубо ткнула пальцем в его грудь, высоко задрав голову и смотря прямо в его черные глаза. — Я всегда был терпелив с твоим настроением, твоей ревностью, твоей постоянной потребностью во внимании, но, черт, это уже слишком даже для меня, Т/и, — Чан хватает ее за запястье, длинные пальцы обхватывают ее нежную кость. Его челюсть сжимается, мышца дергается от едва сдерживаемой ярости. Т/и опускает голову и чуть дергает свою руку из хватки, и Чан отпускает ее запястье, но только для того, чтобы крепко схватить за подбородок, заставив снова встретиться с его огненным взглядом. — Каждый раз, когда случается один из твоих маленьких приступов, — он делает о особый акцент на слове «маленьких», сильнее сжимая ее лицо, — Каждый раз часть моей, с трудом заработанной репутации, рушится. — Я не виновата, что ты такой идиот, — Т/и будто издевается. Чан делает глубокий вдох, пытается успокоиться, на секунду закрывает глаза, но его единственное желание, сделать что-то с язвительной девушкой перед ним. — Ты смеялся там надо мной со своими блядскими друзьями. — Я не- Ты хотела кинуть в меня бутылку шампанского! — Но не кинула же! — она грубо толкает его в грудь и отходит к столу, потирая свое покрасневшее запястье. Это было больно. Обычно Чан расчитывает свою силу и сдерживается, не используя даже половины. — Т/и, я очень сильно люблю тебя, и ты это прекрасно знаешь, но даже у моей любви к тебе может быть предел и сегодня ты действительно перешла эту грань, — Чан подходит к ней, его большие ладони тяжело опускаются на ее плечи, он сжимает их, не слишком грубо, но и нежности в нем совсем нет, — Ты испытываешь меня, — шепчет, зарывшись носом в густые волосы Т/и, скользя указательным пальцем по ее позвоночнику. Их спальня тускло освещена, Т/и невольно вздрагивает, в зеркале встретив взгляд Чана. Он смотрит ей прямо в глаза через него, второй рукой обхватив за талию, прижимая спиной к своему крепкому торсу. — Отпусти, — Т/и слабо дернула своим плечом. Бессмысленная и нелепая попытка скинуть его руки с себя. — О, я так не думаю, милая. Ты больше не можешь говорить мне, что делать, не после того, что ты устроила там. Он поворачивает ее, его руки скользят вниз к ее талии, крепко удерживая ее на месте. Его темные глаза, обычно такие теплые и любящие, теперь горят опасной интенсивностью, когда он смотрит на нее сверху вниз. Т/и не выдерживает его взгляда, она плавится, как пломбир на солнце. Все, что ей теперь нужно, это руки Чана, блуждающие по ее телу, но она ни за что не признается ему в этом. Точно не сейчас, пока она все еще злится на него. — Теперь ты передо мной извинишься, — Чан не спрашивает, он требует, — И старайся лучше, милая. Не разочаруй меня. — Сам себе отсосешь? — она не нарочно провоцирует его, нет. Просто ее язык работает немногим быстрее ее мозга, отсутствие фильтра уже не впервые усугубляет ее положение, а Чан? Чан бы никогда не отпусти ее просто так после такого. Глаза Чана вспыхивают гневом и чем-то более темным, когда он грубо хватает Т/и за запястья, прижимает их над ее головой одной большой рукой к стене. Его тело зажимает ее в клетку, его бедра настойчиво прижимаются к ней снизу, пока другой рукой он сжимает ее шею, чувствуя, как бьется ее пульс под пальцами. Страх. Или возбуждение? Чан не единственный кто знает ответ. — Ты не можешь закатывать истерику, а затем вести себя как невинная жертва, дорогая. Не со мной. Не обращая внимания на слабые попытки оттолкнуть его, Чан крепче сжимает тонкое горло, его пальцы властно впиваются в него. Он наклоняется ближе, его дыхание горячее и тяжелое у ее уха. — Ты хочешь вести себя как избалованный ребенок? Отлично. Но не удивляйся, если я начну относиться к тебе так же. — Отпусти меня, я не шучу, — Т/и обхватывает пальцами запястье Чана, сжимающую ее горло, она хрипло кашляет, воздуха начинает не хватать. — Извинись. Сейчас. Или я покажу тебе, что происходит, когда ты заходишь слишком далеко. Воздух между ними потрескивает от напряжения, его горячее и твердое тело прижимается к ее мягким изгибам. Он ждет ее ответа, его терпение иссякает с каждой секундой. Теперь мяч на ее стороне. — Я не сделала ничего, за что мне нужно извиниться. Последняя капля. Чан грубо разворачивает ее и прижимает грудью к стене. Его глаза, обычно такие теплые и любящие, сейчас не предвещают для него ничего хорошего. В прикосновениях нет и следа нежности, только грубая, требовательная сила. Чан грубо разворачивает ее и прижимает грудью к стене. Его глаза, обычно такие теплые и любящие, сейчас не предвещают для него ничего хорошего. В прикосновениях нет и следа нежности, только грубая, требовательная сила. Все еще крепко сжимая ее волосы, Чан внезапно скользит рукой вниз, к ее ягодицам, и резко шлепает. Звук пощечины эхом разносится по комнате, а с губ Т/и срывается тяжелый вздох. Чан у нее за спиной усмехается, он знает, что разрушит сегодня ночью. Прежде чем Т/и успевает что-то понять, руки Чана уже скользят вверх по ее бедрам, его пальцы забираются под подол платья. Быстрым, грубым рывком он резко задирает ткань, подставляя ее обнаженную кожу прохладному воздуху комнаты. Он наклоняется ближе, обдавая горячим дыханием чувствительную кожу ее шеи, — Думаю, пришло время преподать тебе урок. И, похоже, мне придется сделать это трудным способом. Его рука ощупывает ее обнаженные ягодицы, грубо сжимает плоть, когда он прижимается бедрами к ее. Он безошибочно обнаруживает признаки ее возбуждения, настойчиво прижимаясь к ней сзади. Т/и не его пай-девочка, Чан грубый с ней, резкий. Он дергает, требует, сжимает. Он делает ее своей. Он прикусывает мочку ее уха, его зубы задевают чувствительную кожу, прежде чем он проводит по ней языком. Рука скользит по ее животу, пальцы властно поглаживают ее плоский животик. Плохо, когда Чан чувствует свою власть. Тогда он становится неуправляемый. Расчетливый, холодный, он знает, что делать с ней и как заставить кричать. Не от боли, нет. Чан никогда не причиняет ей боли. По крайней мере не такую, которую Т/и не сможет вынести. Чан кидает ее на кровать, грубо и резко, забирается на мягкий матрас коленями, развязывает свой галстук, снимает его с шеи. Запястья Т/и крошечные по сравнению с его. Он связывает ее руки своим галстуком и поднимает их над ее головой, сильно прижав к кровати. Она чувствует, как шелк скользит по запястьям, как затягивается узел, когда Чан связывает руки над головой. Ткань мягкая, но удерживает крепко. Он склоняется над ней, и тепло его тела проникает сквозь тонкое платье, в котором он ее оставил. Его глаза пронзают насквозь, они видят слишком многое. Всегда видят. — Тшш, расслабься, милая, — его голос — низкий рокот, команда, замаскированная под шепот. От этого звука по спине пробегает холодок. Т/и пытается расслабиться. Чан думает, что контролирует ее, но это она позволяет ему взять ее. Но тело выдает, слегка выгибаясь, Т/и закрывает глаза, поджимает губы, когда Чан нависает над ней. Кровать тихо скрипит под его весом. — Ты моя, — напоминает он тебе. Это не вопрос. Это утверждение. Его горячее дыхание касается ее уха, голос понижается до низкого, угрожающего шепота. Он хочет услышать, как наконец-то сдастся. Признает правду. Руки Чана находят ее талию, мозолистые пальцы впиваются в нежную кожу. Он притягивает ее ближе, пока Т/и не оказывается вплотную к нему. Она вздрагивает, будто от холода, дыхание учащается. Т/и сглатывает, во рту внезапно пересыхает. Сердце колотится в груди так сильно, что она готова поклясться, что Чан, должно быть, тоже его чувствует. Она смотрит на него, не в силах отвести взгляд в сторону. Его глаза держат ее в плену, требовательные, настойчивые. — Я твоя, — слова срываются с губ прежде, чем она успевает их остановить. Правда падает в тишину спальни. Чан улыбается. Медленный, опасный изгиб его губ, который Т/и очень хорошо знает. Улыбка победителя. Потому что он победил. Снова. Как всегда. — Хорошая девочка, — хвалит он. Его одобрение, его награда. Его подарок. Она чувствует трепет при этих словах. Тепло разливается в груди, потому что именно эти слова доставили ему удовольствие. Потому что она подчинилась, а Чан помешан на том, чтобы контролировать ее. Она нелепо дергает руками, будто галстук волшебным образом может развязаться. Это, ожидаемо, не происходит. Чан связал их нежно, но крепко так, что узел можно теперь только разрезать. — Это должно было случиться, да? — спрашивает Чан с ноткой насмешки в голосе. Его хватка на талии усиливается, удерживая ее неподвижно, пока она слабо сопротивляется. Это просто еще одна игра. — Я завязал его достаточно туго, чтобы напомнить тебе о твоем месте, — его тон обвиняющий, но в нем есть что-то такое, от чего у тебя по спине пробегают мурашки. Т/и все еще тихо дышит, осознает беспомощность своей ситуации. Она тоже играет, но не тогда, когда галстук врезается в запястья. Мягко, но крепко, постоянно напоминая о ее очень уязвимом положении. Чан задирает ее платье еще и еще, медленно обнажает впалый живот, широкой ладонью медленно проводит по нему вверх. Т/и чувствует тепло его кожи на своей, когда он медленно, дюйм за дюймом, приподнимает ткань выше. Он не торопится, наслаждаясь моментом. Предвкушение нарастает в твоей груди, когда она понимает, куда направляется его рука. Чан наконец-то закручивает платье над ее грудью. Т/и резко выдыхает, тело слегка выгибается от его прикосновения. Это рефлекторное движение, которое она не может контролировать. И он замечает это. — Такая отзывчивая, — одобрительно бормочет Чан, касаясь нижней части ее лифчика, маленькой косточки. Палец скользит выше, он обводит белое кружево, тонкая, полупрозрачная ткань напрягается, Чан едва касается ее соска, заставляя Т/и резко втянуть воздух носом, — Ну вот, что я говорил? — его глаза прикованы к крошечному телу под ним, такое приятное наощупь, бархатная кожа под пальцами идеальна. Другая его рука скользит вниз по ее бедру, собственнически сжимает, удерживая Т/и на месте. Чан хочет насладиться этим, продлить удовольствие до тех пор, пока она не начнет молить об освобождении. Рот Чана скользит вниз по ее шее, язык очерчивают линию горла. Он находит точку, где бьется пульс, и задерживается там, чувствуя, как ее он учащенно бьется под прикосновениями. Чан улыбается, касаясь кожи, и порочный изгиб его губ вызывает дрожь у нее по спине, заставляет наконец-то застонать. Вот она. Еще одна победа. Еще одна трофейная ночь. — Я чувствую, как сильно ты этого хочешь, — Чан усиливает давление большим пальцем на ее сосок, — Как сильно ты в этом нуждаешься. Нуждаешься во мне. — рука сжимает упругую грудь, разминает мягкую плоть и посылает искры удовольствия. Т/и не может удержаться от стона, ее бедра извиваются под ним, когда она начинает искать хоть какое-то трение. Но Чан наоборот отстраняется от нее, ему весело видеть ее такой нуждающейся, но еще лучше, когда она станет требовательной, и Чан хочет ее довести до этого состояния. Т/и не может удержаться от стона, ее бедра извиваются под ним, когда она начинает искать хоть какое-то трение. Но Чан наоборот отстраняется от нее, ему весело видеть ее такой нуждающейся, но еще лучше, когда она станет требовательной, и Чан хочет ее довести до этого состояния. Чан опускает чашечки лифчика под ее грудь, указательным и большим пальцами сжимает торчащие розовые соски. Он улавливает тихое хныканье и сильнее давит на чувствительную плоть, накрывает широкой ладонью мягкий холмик, наклоняется, проводит влажными губами по ложбинке между грудей, смотрит на Т/и, на ее покрасневшее лицо, прикусывает бледную кожу, сразу зализывая больное место. — Пожалуйста, — она напрягается, сжимает пальцы в кулаки, ее ногти впиваются в ладони и оставляют маленькие полумесяцы на них. Его большой и указательный пальцы сильно сжимают ее сосок, покручивая чувствительный бутончик, пока Т/и не вскрикивает. Внезапная вспышка боли превращается в наслаждение под его грубым прикосновением. Она пытается прижаться к бедрам Чана, опускаетсч ниже с больших подушек, и он ставит колено между ее ног, дав ей немного облегчения. Другой рукой он сжимает подбородок Т/и, запрокидывает ее голову назад и осыпает шею жгучими поцелуями. Чан посасывает и покусывает, отмечает ее как свою собственность. Каждый острый укол пронзает насквозь, усиливая ее отчаянное трение о колено Чана. Это сводит с ума. Одного только трения недостаточно, чтобы удовлетворить растущую потребность, но достаточно, чтобы заставить ее хотеть большего. Т/и скулит, дергает руками, застонав. — Пожалуйста, Чан, — выдыхает она, голос срывается на жалобное скуление. Чан сильнее сжимает ее грудь, пальцами на второй руке отодвигает ткань ее промокших трусиков в сторону, обнажая прохладному воздуху ее влажные складки. Его прикосновение обжигает разгоряченную кожу. Т/и чувствует, как влага собирается у нее между бедер, тело ноет от отчаянной потребности в прикосновениях. Чан дразняще погружает палец в ее теплое лоно, чувствует, как стенки сжимаются вокруг него. Дрожь пробегает по телу Т/и от этого прикосновения, и громкий стон срывается с губ. Чан ухмыляется при этом звуке, его глаза темнеют от желания. Она прижимается ближе, требует большего, но Чан вытаскивает палец назад, проводит им наверх и надавливает на клитор, массируя его круговыми движениями. Когда Т/и вздрагивает, Чан оттягивает ее удовольствие, убирает руку, упиваясь видом распростертого тела под ним. Т/и ноет от потери, ее подбрасывает на кровати от желания, все тело натянулось, как гитарная струна. И эти прерывистые звуки заставляют Чана скривить ухмылку. — Еще? Ты хочешь, чтобы мои пальцы поиграли с твоей прелестной киской? — Чан возвращает свои пальцы к ней, двумя обводит узкий вход, собирает сочащуюся влагу, но не толкает внутрь, пока не слышит тихую мольбу. — Да. Да, пожалуйста, — Т/и облизывает сухие губы, разводит ноги шире, ее тело все сильнее хочет близости. Чан проталкивает в нее два пальца, двигает запястьем медленно и уверенно по костяшки, разводит их внутри, сгибает, заставляя Т/и сжаться вокруг его пальцев. Свободной рукой он сжимает ее бедро и отодвигает ногу в сторону, смотря вниз, туда, где его пальцы исчезают в ее влажном тепле. Большим пальцем Чан давит на набухший клитор, заставляя ее кричать от удовольствия и жмуриться. Т/и закатывает глаза, кусает нижнюю губу, проводит по ней языком, и Чан наклоняется к ней, грубо целует, передними зубами игриво куснув кончик ее языка. Ей отчаяно нужно, чтобы Чан не прекращал грубо и резко вбиваться в нее пальцами. Искры перед глазами появляются так неожиданно, и Т/и выгибается, ее бедра вздымаются вверх, в ту же секунду приятное расслабление окутывает наконец-то ее тело, заставляя облегченно выдохнуть. Но Чан не дает ей передышки. Он тянется за презервативами, быстро раскатывает резину по члену и резко толкается в ее еще чувствительное тело. Чувствуя, как крепко обволакивает ее жар, он теряет все остатки своего самообладания, начав грубо вбиваться в нее. Хлюпающие, мокрые звуки наполняют комнату. Чан удерживает девушку на месте, его пальцы сжимают тазовые кости, когда он насаживает ее на свой член. Точлки резкие и глубокие, движимые первобытной потребностью заявить на Т/и права, пометить ее как свою. Одной рукой Чан сжимает ее бедро, а другой ищет ее грудь, сжимая и перекатывая сосок между пальцами. Он наклоняется, захватывает зубами мочку ее уха и нежно тянет, обдавая ее шею своим горячим дыханием. Чан тяжело дышит вместе с ней, закрыв глаза. Т/и чувствует, как идеально толстая длина растягивает ее внутри, она сжимает пальцами галстук на своих запястьях, все еще пытаясь развязать своих руки, и Чан, заметив это, поднимает одну свою руку и грубо сдавливает пальцами оба ее запястья, зарычав. Он сильно кусает ее шею, виягивает ртом кожу и оставляет несколько синяков на ней, вызвав у Т/и жалобное хныканье. Бедра Чана неустанно двигаются, непристойный звук соприкосновения кожи с кожей наполняет комнату, когда он овладевает Т/и с яростью, порожденной сдерживаемым желанием. Он закидывает ее вторую ногу себе на плечо, почти сгибая ее пополам, нависая над ней. Его рука скользит вверх по ее телу, обхватывая горло, надавливая ровно настолько, чтобы заставить ее хотеть глотнуть воздуха Его яйца напрягаются, а в позвоночнике нарастает жар, когда он балансирует на грани. С гортанным стоном он погружается в нее по самую рукоятку, его член пульсирует, когда он достигает оргазма и кончает в презерватив. Он выскальзывает из нее, перекатывается на бок, чтобы отдышаться. Т/и поднимает глаза в потолок, она выглядит ужасно потрепаной, но Чану нравится видеть ее такой. Сейчас она не спорит с ним и вряд ли будет в ближайшее время. Чан аккуратно поправляет тонкую полоску ее трусиков у нее между ног и садится на ее бедра, уперевшись коленями в одеяло по обеим сторонам. Он развязывает наконец-то ее руки и проверяет запястья. Кожа лишь слегка покраснела, никаких синяков и болезненных ощущений. Чан никогда не перебарщивает с ней. — Успокоилась? — шепчет ей в губы, мягко чмокнув. Т/и тянется ближе и кусает Чана за губу, пока он не зашипел на нее, — Тц, неугомонная. — Я все еще обижаюсь, — она выползает из-под него, снимает наконец-то платье, которое все это время неудобно комкалось под ее спиной. Чан притягивает ее к своей обнаженной груди, пальцы находят застежку лифчика за спиной, и он быстро снимает его с нее, получив облегченный вздох. Его рука скользит вниз, обхватывает ее задницу и собственнически сжимает упругую плоть, притянув к себе. — В следующий раз хотя бы не пытайся меня убить, — Чан утыкается носом в ее щеку и нежно целует. — Я ненавижу ругаться с тобой, Т/и. Но иногда ты просто невозможная. — А ты не шути идиотские шутки про меня. — Прости, я понял, что тебе это не нравится, — Чан поступил, как идиот, подумав, что будет нормально высмеять свою девушку. Он слишком увлекся тем, что хотел поладить с новыми партнерами по работе. В нем есть мягкость, но чаще Чан забывает о ней, как забывает о том, что Т/и не его собачка, которую он носит в своей сумке и показывает всем вокруг. Он каждый раз говорит, что изменится, но почему-то их ссоры происходят все чаще именно потому, что Чан считает ее просто украшением рядом с собой. В этот раз Т/и дала ему ясно понять, что такое отношение она терпеть больше не будет. Но все-таки их примирительный секс всегда очень хорош. Чан бы злил ее больше только ради того, чтобы слышать ее громкие стоны и знать, что она вся в его власти. Но не так. Не из-за того, что Чан смеется над ней, а Т/и кидается в него всем, что попадется под руку. — Снова будешь говорить, что я тебя позорю? — Т/и вздыхает, будто готовится к тому, что Чан с новыми силами начнет ее отчитывать. — Не буду, — он перекатывается на бок, притягивая ее к себе, так что она наполовину накрывает его скользкое от пота тело, — Прости меня. Я не должен был. — Ты извиняешься? — Т/и поднимает голову и смотрит на него, вопросительно выгнув брови наверх. — Потому что я не прав, — Чан редко, точнее Чан никогда не признается в том, что он не прав, но сейчас вид Т/и расстроенной и тихой заставляет его наступить себе на горло. Ей нечего сказать сейчас. Без сомнений приятно слышать, как Чан признает свою ошибку, но нужны не слова. Она слышала от него много всего, но еще ни разу Чан не продержался дольше пары недель. С новым деловым ужином Чан будто обнуляется. Поверить и снова быть дурой перед его партнерами? Т/и поворачивается к нему ближе и зарывается лицом в его шею. С Чаном не бывает спокойно, но она все равно пытается убедить себя (или его?) в обратном. Им сложно вместе, но еще сложнее порознь. Как будто дешевый роман, который все игнорируют на пыльной полке, как бы сильно эту полку не украшали. — Я не знаю, когда ты настоящий и мне плохо от этого, — тихо признается Т/и. — С тобой я всегда настоящий. Я тоже ненавижу эти ссоры, как и ты. Я стараюсь быть лучше, — Чан будто не договаривает до конца. Т/и слышит эти едкие ноты «но ты не замечаешь моих стараний». Это не правда. Она замечает всегда, когда Чан старается быть для нее лучше, просто не так уж часто у него это получается. — Я люблю тебя, — они почти не говорят о своих чувств, но сейчас она чувствует, что окончательно утонет, если не скажет ему, — Я злюсь на тебя, потому что ты не замечаешь, как мне бывает тяжело. Ты занят своей работой, трясешься за свою репутацию, но забываешь, что я живая. Я говорила тебе еще в самом начале, будет сложно и невыносимо, потому что я не та, кто станет терпеть тебя. Возможно, Чан услышит ее. Их отношения нельзя назвать неправильными, но и правильности в них тоже мало. Они любят друг друга, это факт, как-то, что человеку нужен кислород, чтобы дышать. Чан только учится. У него нет инструкции, которую он мог бы открыть и понять, что и как нужно делать. Ему бы она пригодилась, потому что Т/и не оставляет ему и шанса ошибиться. Она только говорит, что прощает, но всегда запоминает каждое неверное слово Чана, его грубые действия и эгоизм. Однажды, она обязательно ему напомнит об этом. Вместо того, чтобы любить друг друга, они друг с другом борятся. Их никто не учил любить. Чан хочет контролировать, ему нужно, чтобы она вела себя тихо и примерно, а Т/и каждый раз сопротивляется, выкидывает что-то новое, что заставляет Чана краснеть от злости. Т/и не уйдет от него. Просто не захочет уходить. Зачем? Это ведь проще всего. Намного сложнее понять Чана, а может, перевоспитать. Они два странных дрессировщика, столкнувшиеся лбами. Неизвестно кто попал первым в клетку с хищником и у кого кнут строже. Сколько бы раз она не напоминала Чану о том, что не будет терпеть, в конце концов, всегда сдается и мирно засыпает в его руках, обхватив его тело своими маленькими ручками.