Щенки

Кто вообще любит школьные дискотеки? В младшей школе это могло быть завораживающим событием только потому, что ты не видел ничего другого и то, Сет ещё в третьем классе понял, что такие мероприятия не для него. Когда он был маленьким, огромная школа, пусть и пошарпанная во многих местах, казалась далёким чудом, особенно для ребёнка, как про него мягко говорили родственники на редких застольях "не от мира сего", жаждущего знаний и друзей. Что ж, его отец показал, что такое быть другим, как и школа, с самых ранних лет показав свою истинную натуру. Конечно, Сет понимал все не сразу, но каждое открытие сопровождалось шоком, затем слезами, а потом и мощным кулаком и синяками от прилетания в стену. С друзьями и учебой тоже не срослось. Не сразу, но маленький мальчик осознавал лицемерие здешних детей и даже учителей, что часто закрывали глаза на его фингалы под глазами после очередной двойки. Здесь все закрывали глаза и затыкали себе рот, не желая признавать очевидные проблемы общества, но Сет и не видел другого мира. Никто не видел. Гораздо проще было смириться с тем, что максимум его социализации после постоянных стычек и драк до седьмого класса будет попросить ручку или двойной листок. Проще понять, что в этом городе ему нет места, кроме как в дешёвой шаурмечной на углу жилого района, усеянного выцветшими магазинчиками на нижних этажах пятиэтажных и иногда десятиэтажных домов. Что у него нет дома, куда он мог вернуться и пожаловаться на тупость одноклассников и странных учителей, а лишь только отгребать за плохую успеваемость и проделки ещё шестерых отпрысков в этом доме. Сет часто задумывался, так ли реален подростковый максимализм, каким все его изображают, но потом вспоминал свои слезы по каждой мелочи, которые ненавидел его отец, наверное, даже чуть меньше его самого, вспоминал, с какой силой сжимал лезвие в руке, и с каким страхом сделал первый надрез, как потом привык к сдерживанию слез таким способом. Вспоминал, как молил Бога, в которого не верил о том, чтобы в какой-то день проснутся без эмоций вовсе и о том, как ревел в подушку после дня, проведённого в окружении ненавистных ему людей, когда становился не пустым местом. Каждый разговор, каждое движение было продумано им заранее, но это не давало гарантий, что его могут не заметить. Сет радовался, когда о нем забывали. И дома и в школе это было хорошим знаком, но иногда его ровесники решали достать его из удобного кокона наушников и пытаться вывести из себя, помня его репутацию и прозвище, что как-то дала ему классный руководитель: "Бешенный пес". Просто собака, с хищным оскалом и кидающаяся на все, что не так глянет в его сторону, но запуганная и боязливая. Ранимая, но никогда этого не показывающая. Собака, желающая не рождаться в таком мире вовсе. Да, подростковый максимализм все же вполне реален, если каждую ночь его уносят мысли, заходящие от обычной мелочи до размышлений о самоубийстве. Конечно, теоретически. Он слишком слаб, для такого и прекрасно знал, что будет мучиться до конца, работая за гроши в какой-нибудь кофейне на краю мира или заводе с графиком двадцать пять на восемь, запивая горе как свой отец, бесконечно ища виноватых и не находя никого кроме себя. Но в какой-то день его мечта сбылась. Сет проснулся от ужасного будильника все с тем же желанием метнуть его в стену и, умывшись, даже не посмотрел в свое отражение. Он спал с двумя братьями в одной комнате, так что банально не успевал разглядывать себя, но и это уже давно вошло в привычку после стольких истерик от своего внешнего вида. Он и так мог предположить, как сейчас выглядит: растрепанные волосы, ещё не зажившая ссадина на пол щеки от кольца у отца на руке, синяки под глазами от хронического недосыпа и растянутая одежда на теле. Всё как всегда. Но вспомнив об этом, он ничего не почувствовал. Ничего не почувствовал, когда младшие братья и сестры суетились под ногами и отбирали его самодельный отвратный завтрак, что нужен был только чтобы не просаживать деньги на булки в столовой, ведь к обеду он никогда возвращался, бесцельно бродя по улицам. Ничего не почувствовал, когда отец вновь отвесил ему пару ласковых словечек с утра, пригрозив смертью за потерянные ключи от дома, ничего, когда в школе его вызвали к доске и поставили два. Ничего, когда горящий кулак пронзил его живот и отбросил в стену спальни, на глазах остальных напуганных детей. Только вечером он почувствовал что-то кроме пустоты. Удивление, от того, как глубоко лезвие вошло в кожу, сколько крови от этого получилось и от того, как жутко выглядит раскрытая рана. В ту ночь он заснул с улыбкой на лице, наконец поняв что это, но на утро она спала. И больше не появлялась. В один день его вечным спутником стала злость, и сравнивать три совершенно разных состояния было не под силу. Но все же, кажется, что чувствовать внутри пустоту или иметь все чувства разом, гораздо лучше, чем постепенно закипающую ярость, пока она не вырвется наружу вулканической лавой. Воспоминание заводят его не туда. Он думал о дискотеках среди старшей школы. Он думал о том, как можно их любить. Ему нужно меньше думать и больше курить. Очередная порция дыма проникла в его лёгкие, ещё на малюсенький шажок приближая его к несчастному случаю рака с летальным исходом. Тёплый ветер наконец заставил мысли улетучиваться из головы, это было единственным способом от них избавится. Дым сигареты развивался по нему так быстро, что создавалось впечатление, словно дым он не выдыхает вовсе. Конец учебного года, конец бесконечным терзаниям и конец маске безразличного мудака, что уже прилипла к его лицу. Но Сет не чувствовал облегчения, ни капельки. Груз ответственности только сильнее прижимал к земле, отбиваясь от безразличия, может поэтому, чтобы не провалится в неё с головой, он и забрался так высоко. Солнце медленно уходило, оставляя позади самый странный и ужасный год в его жизни, если у него вообще бывали лучше. Он должен был привыкнуть, но иногда маска имела свойство надламываться и трескаться, подобно вазе. Сет никогда не умел собирать осколки и клеить их воедино, проще было смириться, и не убирая осколки с пола, обходить, как-нибудь обязательно вступив босой ногой и разнося стекло и кровь по полу. Струйка дыма быстро растворилась в сильном порыве ветра, что заставил взяться за край крепче, чтобы не упасть на спину от силы, ударившей в лицо. Откуда-то снизу доносились лёгкие отголоски музыки, но рука потянулась за телефоном и включила музыку на минимум, чтобы слышать только ему одному, словно тут был кто-то еще, и чтобы немного приглушить всеобщее майское веселье. – Ты чего здесь один? Грустишь?- хмыкнул голос, выходя из-за тени двери, ведущей на крышу и Кевин вышел на свет,- как ты вообще сюда попал? – А тебя сильно ебет? Я тебе не мешал клеить параллель, а ты не мешай мне. Он даже не пожалел, что упрекнул его в этом. Язык давно чесался, но он не из тех, кто будет сам провоцировать драки, по крайней мере сегодня. – И чем же ты важным занят,- протянул тот и без спроса уселся на край рядом, свесив ноги,- снова свою пошлятину слушаешь?- спросил он, прислушиваясь к тихой трели песни из динамика телефона рядом. Сет не спросил, откуда его ровеснику и по совместительству однокласснику известен его музыкальный вкус, но было не до этого. Его раздражало его присутствие, но было уже плевать, с кем отвлекаться от мыслей, заполонивших голову, и он мысленно убрал с себя ответственность за свои следующие действия, передавая контроль телу. – Ты просто не врубаешься,- он сделал громче и слова песни из динамика старого телефона зазвучали чётче. Через мгновение до ушей Кевина донесся голос тихо подпевающего себе под нос Сета. – Но я как преданный пёс, буду хранить тебе верность. Хотя бы за то, что на фоне заката,- взгляд скользнул по лицу и подпевая, Сет старался думать о словах и о том, что глаза у него неожиданно спокойные, не такие, когда его хотят избить до полусмерти,- на крыше многоэтажки ты танцевала под мэднесс. Абсолютно голая и абсолютно пиздатая. Песня играла, развивая тихий звук по ветру и унося с собой. Сет отказался думать сейчас вовсе. Теперь он просто будет смотреть вдаль на горизонт, и хватать ртом воздух приближающегося хмурого лета. Сейчас он может позволить себе отключиться. – Никогда не понимал, зачем сравнивать животных с людьми,- подытожил Кевин, когда песня стала подходить к концу, и откинулся на руки, устремив голову вверх, разглядывая последние лучи багряного солнца, уже не слепящие глаза. – Теоретически, тебя можно назвать псиной,- не смутившись, прокомментировал Сет, но Кевин не поддался на уловку и перевёл на него безразличный взгляд, где всего на секунду сверкнул интерес. – А практически? – Практически ты щенок,- не думая ответил он. – Ну спасибо. – Это не комплимент,- выдохнул Сет и, не убирая ног от обрыва, упал на спину, разминая лопатки и вертя в руках сигарету. Они никогда до этого не разговаривали вот так. Ни разу за десять лет в этом заведении, что провели бок о бок. Никто из них не знал, почему продолжает разговор, но не останавливались. Возможно, понимали, что лучшего собеседника на сегодняшний вечер они не найдут. Это ведь всего один вечер.

***

Ненавидишь меня так сильно‚ что сводит скулы. Я сильнее. Давай проживем еще один день в ненависти? Только ненависть может нас с тобою спасти. Ты тоже хочешь убить меня, не пизди. Но я убью тебя первым, сколько может тебе везти? – Ты оглох?- голос младшей сестры прорвался сквозь толщу наушников, вырвав из монотонного мытья посуды, и их пришлось стянуть на шею, не потрудившись остановить. – Чего тебе? – По братски, вынеси мусор. – Сегодня не моя очередь,- отрезал Сет и рукой потянулся к наушникам, чтобы надеть назад,- тебе четырнадцать, справишься и сама. – Ну пожалуйста,- заканючила та и перехватила его руку,- я не накрашена и голова у меня грязная. – Да плевать,- бросил он, второй рукой все же нехотя забирая пакет,- посуду моешь ты. – Ладно,- кивнула Саша и встала на его место к старому умывальнику. Сет усмехнулся тому, что та вновь натягивала на руки перчатки, она никогда не говорила, но испытывала отвращение ко всей этой квартире, что он полностью разделял. Он шел на такие уступки, пусть и кидая красноречивые словечки в особенно плохом настроении, но знал, что ему будет проще просто это сделать. Он прекрасно видел, как его сестра банально боится выйти на улицу без косметики на лице и укладки, побрызгавшись дешевыми духами, что, скорее всего, украла, ведь денег у нее не поубавилось. Сет никогда не спрашивал, это было видно и так, единственное, что он мог сделать, чтобы жить в этом аду стало поприятнее, это вынести мусор за нее тогда, когда она физически не может, ведь запросто схватит панику, при виде себя в зеркале. Накинув на голову кепку, Сет вылетел на улицу, стараясь не обращать внимания на грязных алкашей, сидящих под самим подъездом. Они перекрывали главный вход, но сейчас он был не в том состоянии и не в том расположении духа, чтобы выяснять с ними отношения на радость другим зевакам, один из которых заснимет это на телефон. Наушники он так и не надел, но уже было поздно, так что идти до мусорных баков и назад пришлось под шум улицы и проезжающих мимо громких машин. Музыка была барьером между его головой и мыслями, что всегда кончались плохо. Он начинал думать. Хотя, бесконечную вереницу кадров плёнки и звуков, что может случиться в любой момент его небольшой прогулки, нельзя было назвать именно мыслями. Это скорее стаи летучих мышей, круживших огромной тучей в голове и перекрывая видение улицы. Он видел одновременно и все, и ничего. Он замечал каждый взгляд на него от незнакомого человека, успевал за мгновение решить, о чем тот мог подумать, замечал соринки на дороге, замечал машину, что проехала прямо перед ним, едва не задев, но он не увидел эту консервную банку до того, как она не просигналила перед его лицом. Но ведь он смотрел прямо на неё. Невидящим ничего, правда, взглядом, но успел подумать, что было бы, если он прямо сейчас кинулся бы под колеса. Посчитали бы это несчастным случаем или попыткой самоубийства? Ведь, Сет, конечно же, выживет. Под таким корытом помереть нельзя, разве что оскорбить её водителя, что он почти сделал, но в голову ударили кадры людей, что стояли позади, совершенно не обращая на него внимания, а затем исказились со звуком смеха. Его лицо осталось непроницаемо, однако звук сердцебиения стал таким громким и быстрым, что оно чуть ли не выпрыгивало из грудной клетки. Он рвано выдохнул и заметил, что запутался в летучих мышах настолько, что уже направляется по той же дороге назад без пакета, и выдохнул. Осталось немного и он сможет вздохнуть, перед тем как зайти в пропахшую сыростью квартиру, а дышать у него получалось крайне редко. Когда он вошел обратно в подъезд, до ушей в относительной тишине его собственных шагов донесся припев «Замри и умри». Он не старался прислушиваться, но вбегая в старый, полу развалившийся и исписанный граффити лифт, слова сами долетали. Они были единственным, что мозг хотел сейчас воспринимать, потому цеплялся за песню, за любой фоновый звук, иногда самостоятельно допевая слова, которых не услышал, чтобы просто не думать. Лето всегда было для него самым отвратительным временем года. Остальные тоже не очень-то выделялись, но тогда у него была школа, где можно было побыть пустым местом и выдохнуть на пятнадцатиминутной перемене, не переваривая, сколько сегодня ударов ему прилетит, если сейчас он просто уйдет с урока домой. Он ненавидел лето хотя бы из-за жары. Невыносимой, липкой и противной. Капли пота струились по вискам, грязнили голову, руки, и без того ходившие ходуном, потели. Жаркая шаурмечная на углу улицы была не таким проходимым местом и это даже хорошо, ведь платить ему додумались почасово, а не по посещаемости, однако в жару, когда свежие раны мешали закатать рукава до основания, становилось не слишком приятно. Пот, вонь, запах несвежего мяса, которое он и сам-то не рискнул бы есть, и копейки за изнеможение в конце дня: очередной день в аду, но это почти единственное место, куда приняли несовершеннолетнего не на испытательный срок, а сразу с зарплатой. Видимо, эти люди совсем отчаялись, но деваться им было некуда, так что скорое закрытие от банкротства его не сильно пугало. Он ненавидел это место, как и работодателя, что иногда решал задерживать его деньги, заработанные трудом и потом, на неопределенный срок. Вторым местом, куда его взяли, была кофейня, явно с закосом под современный стиль. Светлая, относительно новая, с английским названием, которое абсолютно не вязалось с концепцией, ну да и плевать. Главное, что денег там платили достаточно, чтобы покупать себе еду и пару джинсов на осень, хотя большую часть денег он спускал на мелкие подарки детям, которых «ненавидел всей душой». Никто в это не верил, да и он сам тоже. Но пока никто не акцентировал на этом внимание, можно было втайне работать и прятать те несчастные гроши в секретный ящик комода, а иногда и распихивая особенно большую сумму, да подкупать мелкотню вкусняшками, чтобы те нечаянно или специально не проболтались, куда он может уходить по ночам или возвращаться после полуночи, если их отец вдруг решит проснутся и проверить детей.

Пусть земля остановится Пусть на выходе из метро случится землетрясенье, выходил Пересчитывал деньги еще пять с половиной тысяч Половина субботы и воскресенье В голове сами собой пронеслись еще два месяца в календаре, что остались от лета и Сет с несчастьем обнаружил, что теперь ему нужно заниматься чем-то еще, помимо работы и выживания. Лифт медленно полз выше, кряхтя и скрипя, как старая бабка на лестничной клетке. Интересно, если он сейчас со всей силы подпрыгнет, он обрушится вниз и его завалит или лифт просто станет и от отсутствия воздуха он всего-то задохнется? Подсчитать, что из этого будет более вероятно Сет не успел, лифт без происшествий дополз до пятого этажа, и он вывалился наружу. Отворив двери, мозг ухватился за более громкий подавитель. Дети метались вокруг него, рискуя попасть челюстью под колено, но тогда это будет уже не его проблема. Уворачиваясь от летящей по траектории бутылки и стараясь не споткнуться об маленькую Свету, что кажется, изображала лежачий полицейский, и Сет, не ожидая сам, затесался в игру. Наушники старались изо всех сил, но даже когда он наконец надел их нормально, звуки криков, хохота и внезапных коротких стычек не исчезли до конца. Жара как назло стояла ужасная, Сет, даже не касаясь спины, чувствовал, как противно кофта липнет к коже, но он не смеет этого показать, иначе ему придётся её снять и переодеться что-то легче. Что-то более открытое. Нет, этого определённо допустить нельзя и именно это ещё одна причина из миллиона, почему Сет ненавидел лето и жару. Он должен оставаться незамеченным, не привлекая внимания, не задавая вопросов. С его характером это безумно сложно, но вновь и вновь приходится сдерживаться, чтобы не ударить отца сковородкой, когда тот заваливается домой с работы и жалуется на бардак, что сам же и устроил наполовину. Сет сжимал ее ручку так сильно, что мог сломать, но лучше уж так, чем получить в живот ножом, если отец увидит окрашенные красным бинты под большой кофтой. Этот человек убил его мать, и Сет не может его любить. Никак, даже не старался. Прежде чем трахаться за стеной тонкой квартиры, лучше бы этот подонок купил презервативы, потому как на пятом ребенке Сет даже не пытался изобразить счастье. Конечно, он не самый старший в семье, но Сем то всего на полгода старше его, может чуть больше, он уже не помнит, но точно меньше года, поэтому их можно считать ровесниками. Чего не сказать об остальных отпрысках, которых оба невзлюбили ещё тогда, когда происходило их громкое и отвратное зачатие, от которого они укрывались под одним одеялом и слушали музыку с диктофона какого-то старого плеера, что барахлил через раз и разряжался спустя десять песен. Может тогда Сет понял, что его спасением является именно она. Под кофтой чесалось, но он отчаянно это игнорировал, и проверив, как Саша вымыла посуду, запер дверь своей комнаты. Хотя, это было очень уж громко сказано, ведь в этом доме почти ни одна дверь нормально не функционировала. В порыве гнева отец часто срывал петли, но только в ванной и туалете Сет менял их самостоятельно, это единственные места, где, по идее, он должен оставаться один. Комната сейчас пустовала, но явно ненадолго, так что сильно расслабляться не стоило. С ним в комнате еще два пацана, но он рад, что самого младшего из детей Саша взяла на себя. Переживать еще и по поводу ночных кошмаров четырехлетки Светы было бы совсем тяжко, даже если он не мог представить себе этого. Но он был ей благодарен, чем та иногда решала воспользоваться, как и сейчас, но стоит отдать ей должное, это была первая просьба за весь первый месяц лета. Она знала, как Сет и Сем устают, и не сильно трогала их своими проблемами, миллионы раз предлагая свою помощь или работу. Нет, Сет не позволил бы этой милой девочке и под дулом пистолета начать работать так рано, учитывая, как она сейчас выглядела, переживая явно тяжелый период. Но в их семье не принято было лезть в дела своих родных, только бы на еду хватило, да на ботинки к зиме, поэтому верным решением и единственным было согласится выйти на улицу вместо сестры и промолчать на счет ее внешности или веса. Она справится, не маленькая. Пусть сам Сет, будучи почти семнадцатилетним лбом все еще не мог справиться, но он – это совсем другой разговор. Сейчас у него нет сил думать еще и об этом. Единственным желанием было уткнуться лицом в подушку и кричать, но Сет все же молча поставил телефон на зарядку, не отключая наушников, и увалился на кровать, предоставив своему плейлисту выбор, что часто заводил его в самые уголки разума. Но слушать нечто позитивное вроде Леди Гаги или ББносса точно нет сил. Его максимум – страдать после панической атаки под Лану Дель Рей или Билли Айлиш, проклиная себя и свою жизнь, загоняясь еще больше и ловить вторую панику из-за того, что слишком много надумывает и ни разу ни за что не благодарит. Вечный круг. Его жизнь – петля, подвешенная к шатающейся люстре, что явно не выдержит вес человека и Сет это знал, поэтому тупо пялился на нее вот уже шестнадцать лет. Хорош, мам... Не звонил, не было времени. Ну что-то делал. Да не помню я, делал что-то. Да, у меня все нормально, более-менее. Я ем хорошо и хожу на работу. И сегодня ел... Да не помню, не знаю... Его телефон явно не на его стороне, но вставать с удобной позы звезды, раскинувшись верхней половиной тела на односпальной кровати, а вторую свесив на пол, словно ненужную, он не мог. Как всегда, «Сет не пытался приложить и капельку усилий, чтобы чего-то добиться, ожидая, что все придет само». Способный, но ленивый, так про него говорили первые пару лет школы, может даже все четыре начальной, но с появлением сестры, а потом и еще двоих мальчиков и двух девочек, его жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов, перестав быть прежней. Он старался не перебегать от сестры к матери, но мысли и треклятая песня решили иначе и в голове как назло мелькали самые счастливые моменты его детства. Вот его мама кружит двухлетнюю его версию у детской площадки, ведь он расстроился ее наполненности. Вот она стрижет ему волосы в обшарпанной ванной, уже с запахом табака изо рта, но это никогда не мешало, она хрипло смеялась, улыбалась и пропускала маты через слово, но совсем скоро после этого праздника месяца, мама с улыбкой на лице призналась, что ждет четвертого ребенка и уже знает, что это мальчик. Сет встряхнул головой, чтобы оборвать воспоминания, и как он старался не заплакать от нехватки денег и маминой заботы в свои шесть, и как все же заплакал, утешаемым старшим братом, что тогда казался невероятно сильным и мужественным. Впрочем, Сет до сих пор иногда на него ровнялся, но кое-что поменялось. Он понял, что трусы и неудачники – они оба. Даже трое, если брать еще и сестру, ведь она тоже тогда сидела рядом, тоже плакала и проклинала злых аистов, которые вместо денег и подарков дают детей. Вскоре к ним прибавился и Максим, узнав о Марке всего спустя три года жизни, но сидел насупленный, словно чувствовал атмосферу и общее настроение. Потом, будучи пятилеткой, укачивал спящего Марка в кроватке, наверняка стараясь не думать, во что вляпался. А затем они вместе сидели в кругу и пялились друг на друга, когда узнали о Веронике, а потом и Свете. Казалось, это было совсем недавно, но вот, Максиму недавно исполнилось десять, он уже окончил младшую школу, а Виолетта совсем скоро пойдет в первый класс. Он пытался разубедить себя, что виноваты в этих детях были оба, но слышал, как мать просила отойти от нее, не трогать, а затем хлесткий удар, крики и все затихало. На время, за которое следовало уснуть, уже внутри осознавая нового члена семьи, развалившейся на части еще после третьего исчадия ада. Но Света стала точкой невозврата. Сет знал, что когда-нибудь это должно было случиться, но не хотел думать, что так скоро. Он отчетливо помнит голос брата в трубке, когда тот бесцветным тоном сообщал о смерти его самого близкого человека в этой семье. Помнил, как застыл в ступоре посреди школьного коридора, куда отпросился выйти ради ответа на звонок. Помнил, как первая слеза прокатилась по еще щеке, пока он стоял, как вкопанный, а затем побежал. Он перебирал улицу онемевшими от шока конечностями, бежал, не зная куда и зачем, но как-то попал домой. В пустой дом. Сет отчетливо помнил, как бился в углу в истерике, проклиная ее, отца, себя, всю эту сраную квартиру и гребаный город, где тупо не успевают спасти мать ребенка во время родов. Какого черта они полезли спасать ребенка? Зачем ему нужен был еще один рот, взамен на хорошие воспоминания? Да, именно на воспоминания. Они почти не разговаривали, особенно после его одинадцатилетия, когда он высказал им все что думает, выплюнув, что подарки от них ему ни к чему, хотя они и так забыли про праздник. Ему было жаль свою мать, но он не любил их обоих. Отца точно, мама иногда была к нему добра, даже била редко, но разговоры ненавидела, особенно – слушать маленьких детей. Сет не знал, почему так убивается от ее смерти, но может, в душе он надеялся, что она уйдет от непутевого мужа-алкаша-тирана, возьмет его с собой и брата тоже. Больше никого не надо, наверное. Но спустя четыре года боль немного притупилась, оставив лишь шрамы на запястьях, куда он постоянно надевал браслеты с барахолок или рынков. Один из браслетов отчаянно не вписывался в общую коллекцию, но это единственное, что досталось ему от собственной матери. Он носил его не так часто, но несколько раз в месяц точно, особенно, если в наушниках начинало играть нечто подобное с утра, открывая и разрывая старые раны. Но дверь вновь скрипнула, и на пороге показался Максим. Он вошёл так тихо, что если бы не чуткий слух Сета, то он даже глядя в потолок не заметил бы его. Тишина всегда была не к добру, как и сейчас. Сет повернул голову, одарив вошедшего мальчика безразличным взглядом, но он тут же сменился подобие беспокойства, когда его стало видно полностью. – Какого хрена произошло? Чуть охрипшим от долгого молчания голосом спросил он, поднимаясь на локтях и стянув наушники. Маленький Макс никогда не славился высоким ростом в свои десять, но сейчас он будто сам закапывал себя в пол ещё сильнее, потупив глаза и сминая чуть порванный подол футболки. На лице красовалась новая ссадина, гораздо больше предыдущих, а колени были разбиты, нос в крови, как и ворот одежды. Футбольный мяч валялся рядом, весь в земле и следах крови. Было не сложно догадаться, но Сет предоставил брату самому разложить все по полочкам, въедаясь в него взглядом. – Я, это, ну вообще я, наверное сам виноват, мешался им под ногами и… – Что случилось,- уже громче потребовал Сет, поднимаясь с кровати окончательно, уже понимая, к чему идёт ситуация. – Да, придурки эти, ну, старшие во дворе,- он быстро исправился,- они специально в меня мячом попали. Я попросил им его подать, а эти… извини. Сет выругался себя под нос и потрепал мальчонку по блондинистым волосам, вытаскивая листок из шевелюры. Когда тот снова поднял на него щенячьи глаза, в груди у Сета защемило сильнее и ярость начала незаметно подкрадываться за спиной. – Кто? – Вон они,- тот подошел к окну и ткнул пальцем в маленький скверик, где перешёптывались трое ребят, телосложением значительно больше Максима, конечно, такие бы не стали быковать на кого-то крепче их. На вид хулиганам было лет по тринадцать или четырнадцать. Один из них что-то вертел в руках, а остальные посмеивались и перебрасывались шутками, наверняка совмещенных с оскорблениями, но на их общение Сету было откровенно плевать. В следующее мгновение ноги понесли его к выходу, как и злость, постепенно закипающая внутри, походя на лаву вулкана. Сет рывком вылетел из квартиры, не дав мальчику сказать и слова, не забыв прихватить грязный мяч и поставить пометку в голове протереть потом полы. После того, как надерет чьи-то малолетние задницы. Хлипкая дверь бахнула за его спиной , темная фигура метнулась в сторону в надвигающемся закате, надо же, а он и не заметил, как долго лежал на кровати и сколько песен пропустил. – Эй, уебки,- ответить никто не успел. Сет сорвался с места, как только голова одного из них начала медленно поворачиваться, чтобы увидеть, кто кричит, но до конца обернуться не успела. Одним движением под вскрики оторопелых приятелей, Сет впечатал самого высокого и крепкого в ствол большого дуба. Ярость и злость на себя, на них, подстёгнутая мыслями о том, что если бы не смерть матери, все могло бы быть по-другому, сделали свое дело и в лицо парня влетел кулак. Затем снова, настолько быстро, что тот не успел уклониться. Сет бил других редко, но когда скрывался, забывал кто он вовсе. Как и сейчас. Костяшки стёрлись в кровь, но он продолжал колотить пацана, его пытались оттащить самые смелые, но спустя несколько минут Сет резко встал, глядя куда-то сквозь них. – Еще раз тронете мелкотню – потеряете каждый по конечности. Он не стал убеждаться, что его слова были услышаны, в повисшей тишине не понять их мог только комар и то, вряд ли. От того, что снова слетел с катушек, хотелось выть. Этот ребенок заслужил удара, но одного или двух. Сета не волновало, что тот может нажаловаться матери, что если узнает отец, на теле появится еще один синяк или больше. Его волновало то, что он вновь не смог себя контролировать. Он никогда этого и не умел, но раньше он не имел такой физической силы, чтобы суметь убить того ребенка, если бы вовремя не остановился. Он не мог сдерживать себя, когда бил, когда выплескивал злобу на стене, в которой с тех моментов остались вмятины или трещины, на которые он позже повесил купленный плакат какого-то сериала. Даже не знал какого, он единственный идеально подходил по размеру, чтобы скрыть безобразие на стене. Не мог сдержать себя, когда открывал рот, поливая грязью и вновь виня себя за это, ведь перед собой за пеленой ярости мог увидеть даже родного брата или сестру, хоть и не считал их своей семьей, когда делал новый порез, наблюдая с отстраненным видом, как кровь медленно стекает на пол и отдаленно слыша через шум в голове звуки капель, ударяющихся о холодную плитку, на которой тот стоял босыми ногами, не чувствуя под ногами ничего. С каждым годом контролировать злость становилось все труднее, может из-за того, что ее становилось все больше, а может и потому что иногда он мог себя и не сдерживать. Но даже будучи в запертой ванной с лезвием в руке приходилось держать контроль и не сделать слишком глубоко. Он поступил так единожды, и тогда чуть не потерял сознание от потери крови. А потом он не спал еще до утра, моя ванную и плитку, окрасившуюся в бордовый цвет. В голову сквозь бурю мыслей влетела еще одна. У него почти кончились бинты. Нужно либо остановиться, либо купить еще. Этот выбор он предоставлял себе уже в который раз, и он снова падал на второй вариант. Тяжелые шаги снова раздались эхом по лестничной клетке и Сет замерев на месте, покрутил в руках сигареты, что даже сам не помнил, когда вынул из кармана. Сейчас ему нужна передышка. Все планы он отложил в сторону, отворяя злосчастную дверь. Недавно выбегая на улицу он даже не понял, как быстро повечерело – признак медленно надвигающейся осени, несмотря на начало июля он ее не любил, ни сколько из-за учебы, а от отсутствия времени на обе работы и листвы на деревьях, что делало их двор еще мрачнее. Сет отчетливо помнил, как дома напротив сносили и начинали строить новые. Их квартира досталась его матери от бабушки, поэтому и сам дом не выглядел новым, однако как оказалось, он не входил в программу обновления недвижимости и озеленения территории, поэтому он и еще несколько домов остались стоять облупившимися и старыми, хоть и снести пять этажей было бы не особо затруднительно. Мать говорила, что вскоре они всей семьей отправятся в другую страну, что отец обязательно найдет там работу и двое детей с распрекрасными американскими и, наверное уже немного старомодными именами, пойдут в современную и красивую американскую школу мечты, где хотел бы оказаться каждый, особенно житель старой сталинки. Но она не ожидала, произнося эти слова, что их отец из американской мечты действительно найдет работу, как и новую молодую жену. Поэтому тот уехал и не сказав ни слова прислал по почте документы на развод. Мама горевала долго, но перетерпев боль и устроившись на неплохую работу, вновь воодушевилась и познакомилась с Борисом. Именно этот подонок настрогал ей еще пятерых детей, часто угрожая разводом или физической расправой, именно он пил так много и так часто, что за всю свою жизнь Сет видел его трезвым лишь несколько раз после свадьбы, именно он пропивал или девал не пойми куда все деньги, что зарабатывала мама, пока сам работал на заводе, который смело можно было переименовывать в ликёроводочный. Именно он столько раз выбивал дух из него и остальных детей, а потом и матери, и именно он подписал разрешение на спасение ребенка, во время родов. Борис столько раз приказывал называть его отцом, что Сет до сих пор, как бы его не называл и ненавидел, продолжал мысленно проклинать отца хотя настоящего не знал никогда, только из рассказов матери и безумно далеких воспоминаний, что отпечатались в крохотной голове. Взгляд бродил туда-сюда, всматриваясь в еще зеленый двор сквозь завесу дыма. Благо в центре этого муравейника из десятиэтажных пятиэтажных, уже облупившихся домов, стояла детская площадка. Повезло, что хотя бы программа озеленения была применена и к его двору, ведь дома решили строить кольцом, в которое попали еще три старых дома, включая его. Было непривычно наблюдать за весельем детей, которым завтра не требовалось вставать на учебу в шесть утра. Сет с горечью понял, что завтра у него утренняя смена в проклятой шаурмечной и поспать он сможет лишь через несколько суток, потому последняя затяжка стала самой глубокой и долгой из всех настолько, что выдыхая дым, подняв голову к небу, разглядывая скопившиеся тучи в розовом небе, он устал выдыхать.

***

Искренность давно победила Зависимость от мнения других Ну посмотрите вниз, друзья- Куда вы катитесь, куда? Зачем? Искренности в этом городе точно ждать было бы тщетно, поэтому никто не пытался. Сет не мог сосчитать, сколько раз он называл покупателю сраной шаурмы сумму, но находились идиоты, назвавшие себя индивидами, способными обдурить его и заплатить либо меньше чем нужно, либо не платить совсем. С таким выражением лица, с каким сегодня стоял тот за стойкой он работал всегда. Его коллеги сменщики уже давно отчаялись завести разговор или конфликт, потому что на работе его эмоциональный спектр сужался до уровня зубочистки. Ему было не столько плевать на эту работу, как на себя. Вечерами он чувствовал себя выжатым лимоном, ведь целый день голова работала и думала так много и неправильно, что хотелось разбить ее о ближайшую стену. Конечно, с утра состояние было не шибко лучше, но кошмары на удивление ему снились редко, поэтому вставая с утра на смену в кофейню, он был гораздо более наполнен желанием жить, чем сейчас, переминаясь с ноги на ногу и отдавая заказ. – Двести рублей,- отточенным, но равнодушным тоном проговорил Сет, уже готовясь к очередной попытке побега. – Да, сейчас сейчас. Мужчина потянулся в сумку за кошельком и действительно отдал ему ровно двести. Бровь чуть приподнялась вверх от неожиданности, есть же адекваты в этом свете. Сет незаметно прощупал их, пересчитывая и не обнаружив в них подделку, удивился еще больше. У него была вера в людей, правда. Она покоилась где-то очень глубоко и мимолетно подпрыгивала после таких мелочей для других и огромных подвигов для посетителей столь отдаленных мест как это. Разливая кофе, ему предлагали расплатиться натурой, а раздавая шаурму, он слышал красочные речи местных гопников или разнорабочих. Благо, что это треклятое жерло вулкана дерьма большую часть времени спало, пока на счёт капали небольшие, но деньги. Наверное, работодатели просто отчаялись, взяв подростка на работу ещё два года назад, едь ещё с двенадцати Сет приходил ко всем кого находил и напрашивался работать почти забесплатно. Когда ему стукнуло пятнадцать, двое из них сдались, чему Сет был благодарен, хоть и не показывал. Может они знали о его положении и жалели, а может им просто не хватало рук, которые могли работать за урезанную зарплату. Мужчина ушёл и оставил Сета рассуждать о честности в одиночестве. На удивление, он не мог вспомнить и раза, когда он что-то воровал или недоплачивал, наоборот, чаще всего он вынужден был выпрашивать работу, чтобы в магазине хватало денег на то, что отец и не думал покупать. В голове промелькнула недавняя заметка купить бинтов и Сет тяжело вздохнул. Совершать любые покупки для себя одного было слишком в тягость, особенно если это было для личного пользования и не могло послужить остальным хоть немного. Он понимал, что это уже явно проблема с его головой и какой-то определенно синдром, но думать о собственных психологических проблемах было чем-то из ряда вон его обыкновенного поведения. Он привык перекрикивать собственные мысли, а не думать самостоятельно, срываться по мелочам после долгого терпения, неожиданно для себя самого ранить близкого человека, чаще всего физически, а потом испытывать угрызения совести. Эта сука никогда не затыкалась в голове и кричала в ухо по любым мелочам. Как и сейчас, она разрывалась от того, что Сет посмел сразу подумать о человеке плохо и готовится к худшему, даже не узнав получше. Черт возьми, он всю жизнь так делает, а она все не уймется. Впрочем, Сет научился ее просто на просто игнорировать, а если это становилось невозможным, заткнуть ее можно было и физически. Да, ему определенно нужно зайти за бинтами, в последнее время, особенно после того случая срыва над почти невинным ребенком, она стала бушевать гораздо сильнее и заставлять ее молчать становилось все сложнее. Конечно, в голове у него был погром еще с детства и как только он начинал понимать на каплю больше, чем раньше, в маленьком мозге противные скрипучие голоса разрастались в три раза сильнее. Они кричали, бились в истерике и ударялись о стенки черепа, грозя расколоть его на тысячи осколков. Скорее всего, эти наглые голоса обитали по всему телу и бились о его сознание сквозь тело, только так он мог безобидно описать вечный тремор рук и беспокойное дергание ног в любой момент, подходящий или нет. Это определенно бесило, особенно, когда в телефоне из-за его трусящихся над экраном пальцев песня переключалось мучительно дольше, когда он смотрел на руку с чашкой кофе, ходившую ходуном и в какой-то момент резко дергающуюся сильнее, едва не выплескивая все содержимое на пол. Тогда, глядя на это безобразие, шестнадцатилетний Сет решил, что от этого есть один выход, кроме очевидного – качать руки. За год он возмужал сильнее, чем планировал и это обернулось страшной катастрофой, благодаря которой он мог при срыве оставить Сему синяки по всему телу, или того хуже кому то из меньших. Постоянный контроль, казалось, только усиливал крики в голове, от которых дергалась голова, руки, да и все остальное тело. Остальным этого было не видно, ведь за столько времени Сет научился этого не показывать и предпочитал хранить небольшой недуг в тайне, но изредка его организм любил над ним жестоко шутить, заставляя все же опрокинуть злосчастный кофе на линолеум или резко дернутся, слишком заметно для остальных при громком звуке, которого не испугается даже ребенок. Конец смены встретил Сета мелко моросящим дождем, которого так не хватало. Жара сводила с ума, а духота и в помещении и на улице сказывалась на всем. Именно в такие вечера, теплые, но слегка ведренные и дождливые, он мог почувствовать спокойствие. Но видимо о нем и вспоминать не нужно было, молча наслаждаясь, потому что сразу как это слово всплыло в голове, закрой он ларек и пройдя три шага, его окликнули почти хором два мужских голоса, высоких, словно их обладатели были не сильно высоки. – Эй, ночная бабочка! Сет выругался под нос и пошел дальше, тщетно надеясь, что им просто надоест его преследовать, но отходя все дальше и слушая подначки в свою сторону, внутри все начинало закипать. Он знал, что это провокация, прекрасно знал. Но почему он остановился? – Видал, он даже не убегает,- шутливо кивнул один своему товарищу, что выглядел сильнее его раза в два, они оба были не слишком огромные, но сейчас это не имело значения,- золотце, ты наш ночной подарок! Сет замер и в конец обернулся, перестав разглядывать тени от фонаря, практически единственного, что там стоял. Его руки задрожали от желания начистить им морды. Это провокация, им нужны деньги и он их не отдаст. Он запросто может удрать от них, но… – Блять,- Сет вымученно выдохнул и с неприкрытым блеском злости в глазах медленно вынул из заднего кармана джинсов кусок ржавой арматуры,- я целый вечер жарил мясо на сраном вертеле, весь пропах этим сраным соусом, я получаю три копейки за эту не всравшуюся никому шаверму,- раз уж ему некому выговорится сегодня, нужно использовать возможности, данные судьбой или наличием круглосуточного ликероводочного неподалеку. Сет замахнулся на того, что выше, и крепче и набросился сверху,- да… откуда, сука, у меня деньгам взяться, а? Да мне жрать нечего, а ты мне затираешь про свои деньги, которые сразу… пропьешь как мой отбитый папаша… из-за которого я вообще сейчас тут. Удар. Удар. Удар. – Да ты мразь, хоть раз в жизни приносил кому-то деньги? Хоть раз отказывал себе ради других, да хуя с два!- его голос становился все громче и громче, в голове стоял гул, что он так усердно пытался перекричать, но все еще себя не слышал, продолжая неосознанно повышать громкость, наплевав на то, что это может привлечь внимание каких-то калек, что еще ходят здесь в такое время. Сет снова сорвался с катушек. Он отбросил низкого гопника и вырубил его своими руками, но на старшего и большего накинулся со всем сразу. Он еще вынув ее понял, что не остановится после двух ударов, он не собирался преподавать им урок, ему просто нужно выдохнуть, что его телосложение с недавних пор стало позволять. Он бил, бил и бил, иногда уворачиваясь от ответных ударов, неплохо поставленных, но парочка все же рассекли скулу. Замахнувшись арматурой, Сет припечатал того к земле и только тогда взглянул на то, что сделал с его лицом. Он лежал не двигаясь. Его олимпийка, явно паленая, была измазана в крови и грязи, вероятно с того момента, как они кинулись на землю. Один глаз заплыл, губа разбита, как и вероятно нос. Сет шумно выдохнул и на всякий случай прислушался. Тот дышал, но звук утонул в скорости его сердцебиения. Он запыхался, пока безостановочно наносил удары по его лицу и поливая обоих бранью. Спустя несколько секунд или минут, время замедлилось, как только его сердце стало главным, что он слушал, оно стало понемногу успокаиваться. Оно замедляло темп, восстанавливая дыхание до уровня относительной нормы. Сет поднялся с земли и оценил небольшие увечья в виде погрязневших джинсов, рассеченной скулы и крови на губе, что он успешно слизал и окинув взглядом двоих полудурков прислушался к себе. Он так давно этого не делал, но кажется, сейчас он ничего не чувствует. Может, это облегчение? Сет тихо, стараясь не разбудить спящего мертвым сном отца и особенно детей, опустил ключи на тумбу. Они мелко звякнули, заставив поморщится и прислушаться к шорохам в квартире. Все было тихо, и он выдохнул. Он ненавидел, когда приходя домой после работы нужно было натягивать подобие вечно недовольного лица, но сейчас пустота в глазах наконец могла появиться вновь и никому этим не повредить. На цыпочках Сет миновал ванную, наскоро облив лицо и тело водой. Долго стоять под душем в такое время было не опасно, однако давать голове лишний раз волю он не хотел. Наконец долгожданное ничего. Он ничего не чувствует. Так часто бывало после срывов, не обошло его и сейчас. Внутри белый шум и пустота, то что нужно до утра. Потом это снова начнет доставлять проблемы и ее придется прятать за привычной всем злобой, а сейчас есть время ее вольности. Но входя на кухню за водой он завидел Сема, стоящим на балконе. Он даже забыл огорчиться тому, что пустота мигом испарилась, и появилось желание за столько времени поговорить со старшим братом, ведь впервые видел, что тот курит. Он беззвучно отворил старую балконную дверь и вышел на волю. В лицо ударил спертый воздух после дождя и его запах, оставшийся на асфальте и еще не впитавшийся в дорогу полностью. К утру никто и не поймет, что он вообще был, жара и солнце заберут всю влагу с собой, как и его воспоминания об этом вечере, по крайней мере, ему хочется в это верить до конца. Сет облокотился локтями о хлипкую перегородку и вытянул руку вбок, бесцеремонно выхватывая сигарету из чужой пачки и вертя ее в руках, не глядя на нее. Сем был сам не свой. Никто из них не умел просить о помощи, но то, что он не ушел значит, что он может говорить. Он приподнял бровь, что было еле заметно во мраке ночи, ведь фонари светили вниз, до пятого этажа свет долетал слишком слабо, хотя в основном это даже плюс. Гораздо легче говорить, не видя собеседника. – Ты куришь?- почти не удивившись, поинтересовался Сем, но все же отдал зажигалку. – А сейчас это важно?- спросил Сет, но ему не ответили, поэтому тот медленно затянулся и спустя минуту глядения в пустое и безликое черное небо вновь заговорил,- о чем думаешь? Сем молчал недолго. Словно уже давно хотел это спросить, но не решался или не мог найти слов. – Ты хоть немного любил нашу мать?- он обернулся налево и взглянул в глаза сквозь завесу дыма, что мог немного скрыть мимолетный шок на лице. Сет понимал, что не он один скучает по матери, понимал, что этот вопрос не риторический и не обвинительный. Сему правда нужно было знать правду, может для того, чтобы сравнить ее со своей или не верить в нее. Потому Сет выпустил еще одно облако дыма и тише ответил, наблюдая, как оно растворяется в летней июльской духоте – Любил. Я ненавидел эту суку, но любил. И люблю до сих пор, не знаю почему. – Нас она успела одарить любовью, перед тем как убежать трахаться с этим плодовитым придурком,- выплюнул Сем,- если бы мы были вдвоем, было бы проще. Сет хотел бы возразить, но он думал именно так еще с появлением четвёртого ребенка в их семье. Он не мог представить, каково жить брату с этим грузом знаний на плечах. И пусть он всего на полгода старше, казалось, что он помнит из их с ним общего детства буквально все. Он нередко цитировал мать или говорил ее убеждениями, которые Сет помнил лишь смутно. Он понимал Сема больше, чем себя самого иногда и знал что как бы они ненавидели этих детей, не уйдут без них. – Но нас много,- Сет сделал глубокую затяжку и вновь поднял глаза к небу, словно он верил, что она там, словно хоть когда-то верил в бога,- а ее нет. – Ты любишь их, Сет. Всех их, просто не хочешь признавать,- и Сем чертовски прав, может хоть раз ему стоит об этом сказать, хотя бы тогда, когда их лица скрывает ночь и дым, палящее солнце заберет нужду говорить об этом утром, то, что было ночью там и остаётся – негласное правило, принадлежащее только им. – Не хочу,- буркнул тот,- тогда получится, что я не бессердечная тварь. – Ты прав,- подтвердил хрипловатый голос, надо же, а он и не замечал,- нельзя выходить из образа, вдруг кому понравишься,- горько усмехнулся Сем, а он тихо прыснул от смеха, утягивая брата за собой. В этой уютной тишине не будет такой долгожданной пустоты, но будет нечто большее. Это чувство такое редкое, что его нельзя осознавать его в моменте, ведь тогда оно сразу исчезнет и не вернется. Счастье. Мимолетное, развеивающееся быстрее, чем дым, убегающее быстрее уличного кота от дворовых задир. То чувство, которое будет тем самым спасательным якорем в самые ужасные моменты его биографии.

***

Как Сет и планировал, на утро никто из них двоих не заговорил о прошлой ночи. Они не привыкли разговаривать, видя каждую эмоцию друг друга и не имея шанса списать свои на тень или отсутствие света. День выдался будто ещё жарче, чем вчера или же ему так показать из-за длинной кофты, что он натянул по самые запястья. Как бы то ни было, отворив двери, Сет полетел к аппарату и сотворил кофе с горой льда быстрее, чем обычно делает клиентам. Приятная прохлада стекла вниз по горлу и растворилась в желудке, он закинул так много льда на одну порцию, что грозил заболеть ангиной, если выпить его в три глотка, как он и хотел. Благо жажда утолилась быстрее и отставив стакан в сторону, Сет выдохнул и вдохнул снова, наконец прохладный воздух, а не удушье улицы. Здесь ему нравилось гораздо больше, чем на другом месте работы. Помимо кондиционера, Дмитрий сделал неплохой ремонт в стиле лофт, причём не так зашкварно, как в других местах, поэтому атмосфера очень даже присутствовала и может даже радовала глаз. Было рискованно работать тут, поскольку место набирало популярность среди жителей района и в частности подростков, но немного поразмыслив , Сет понял, что на мнение своих ровесников ему плевать, хотя сейчас и совершенно не то время, в которое унижали за работу до совершеннолетия. – Эй малой!- не узнать басистый, но мягкий голос Дмитрия Петровича было невозможно. Наверное, из всех людей старше его больше чем на десяток, он был самым спокойным и добрым дядькой. Возможно он переболел буйностью в молодости, потому что на руках у него красовались рукава из языков пламени, а бровь с одной стороны сбрита. Если приглядеться, то над губой, бровь и даже в ногу можно было заметить крохотные точки, что были шрамами от давно снятого пирсинга. Возможно поэтому он так нормально относился к Сету, как здоровый человек, любящий своих подопечных. Если послушать остальных работников, плохого слова о нем можно и не надеяться услышать, ведь такое отношение как к нему, у Ваймака было ко всем. Помнится, когда Сет только пришёл на стажировку в пятнадцать, он обомлел от речи нового работодателя. Он был криклив и жуткий матершинник, но настолько весело и без злобы при нем не ругался ещё никто. В первую неделю Сет разбил банку с новопришедшим кофе, но когда дрожащими руками и глядя в пол наклонился, чтобы убрать, на его плечо легла мужская ладонь, напугавшая его так, что Сет непроизвольно дёрнулся, выдав все положение. Мужчина тогда все понял, но ничего не сказал. Только больше никогда не кричал на него и не касался со спины. Вообще не касался. И вообще не повышая голоса в негативном смысле. Именно тогда у Сета перед глазами распахнулись двери нового мира, что крепчает с каждым годом. Дмитрий приветственно махнул ему рукой и подошёл к стойке, не дожидаясь приветствия в ответ. – Знаешь, у меня для тебя есть новость. – Хорошая или увольнение? Сет говорил так всегда и не врал. Потерять работу было сродни катастрофе или всемирному апокалипсису. В таком случае любая новость кроме этой могла считаться хорошей. – Думаю, я смогу платить тебе больше с этого месяца. Негоже подростку зашиваться на этой работе за такие гроши. – Это в честь чего?- недоверчиво нахмурился Сет, словно ожидая, что ему прикажут мыть полы каждый вечер за эту надбавку. – Это в честь ничего. Или исправной работы, если хочешь, тот принял из его рук стаканчик с американо, который постоянно брал именно у Сета каждый раз заходя сюда, уверяя, что он действительно самый лучший и благодарно кивнул,- вообще продажи сейчас неплохо идут, у меня есть и вторая точка и вместе с этой все складывается весьма неплохо. Так что не боись, я не из своих тайников тебе доплачивать буду. Сет все-таки выдохнул. Он ненавидел быть в долгу у людей, но Ваймак бы ни за что не соврал ему, видимо у него и правда все налаживалось. А он помнит, как это место только начинало разрастаться, как он еще ребенком бегал на стройку и смотрел на краны, вдыхал запах краски, потом, как видел лицо мужчины разозленное очередным звонком проверки, когда приходил просится на работу, и как наконец посетителей стало заметно прибавляться. Дмитрий говорил, что это только благодаря кофе и его работникам, которые и правда редко филонили и работали быстро и качественно, но Сет не раз его перебивал. Если бы не Дэвид и его идеи продвижения, ремонта или дополнения этого места маленькими деталями, Сет бы сейчас не работал здесь. Он бы просто не смог попасть сюда, если бы все не было так плохо, и он по-настоящему был рад, наблюдая, как это заведение поднялось с земли на колени, а теперь и на ноги. Он не часто радовался за других, в основном ему было плевать, но за него он радовался даже слишком много. И этот человек не раз спасал его от самого себя. Находил его в коморке, забившимся в угол в разгаре панической атаки и помогал прийти в себя, прощал ему срывы, когда он мог накричать на клиентов, никогда и словом не обмолвился о семье или кому-то из ее членов, ведь понял, что ничего хорошего из этого не выйдет, прикладывал лед, когда Сет приходил на смену с синяками или кровоподтеками на скуле, а нередко и давал отгул, не отпуская домой, только укладывая насильно спать на диванчик в своем кабинете. Дэвид сделал и продолжает делать для него слишком много, но так и ничего не попросил взамен, кроме хорошей работы. Это единственное, как он мог его отблагодарить. Колокольчик над дверьми, сообщающий о новых клиентах, зазвенел и Сет, как оказалось надолго ушедший в себя снова, поднял глаза. Он уставился на дверной проем и провел взглядом до боли знакомую фигуру. Ему захотелось ударить его в живот, чтобы проверить, живой ли он, или это ожившее воспоминание, такое короткое, но неизгладимо отпечатавшееся в памяти. – Привет,- сверкнул глазами Кевин и мимолетно махнул рукой, словно почти не удивился его присутствию здесь,- ты язык проглотил? Сет понял, что молчит уже с минуту, но только шокировано раскрыл рот. Он не знал, что его так удивило, наличие этого человека в таком месте отдаленном от школы, около которой живут остальные, или же то, что то вечер мая был не галлюцинацией и они правда встретились снова. Какого черта он вообще явился сюда реальным человеком, если они остались тогда вместе и не убили друг друга только из-за нехватки собеседников и перспективы следующей встречей только через три месяца в коридорах школы. – Не знал, что ты ходишь по таким далеким местам. Что ты тут делаешь?- он понял, каким грубым и отрешенным тоном это прозвучало, но так даже лучше, враждебно настроенные люди не обращают внимание на качество кофе, хоть оно у него отменное. –Ты совсем не доверяешь людям. Если у тебя синдром главного героя могу заверить, что пришёл я за кофе, а не за тобой. И он ухмыльнулся. Настолько показушно и саркастично, что внутри все перевернулось от возмущения. Словно улыбочка мелкого и нахального дьявола, ведущая в самые недра ада, а ведь ее не было в тот день на крыше. – Да насрать мне, зачем ты пришёл. Говори, что брать будешь. – Капучино с собой,- он наконец перестал лыбиться и вернул нормальное выражение лица,- только в кофе мне не плюнь. – Обязательно. Сет пожалел, что не плюнул, но уже было слишком поздно. Если он придет сюда еще раз, в чем лично он очень сомневается, его желание должно быть исполнено. Кевин никогда не говорил с ним, а Сет с ним. Еще с самого первого года обучения в школе они друг друга игнорировали, иногда пиная ногами у себя в голове в определенные моменты. Кевин всегда откровенно бесил, но так было почти со всеми людьми, которых Сет видел почти каждый день. Он не ненавидел его, просто предпочитал не замечать, как и остальных, кто действовал ему на нервы. Его проблемы с головой и агрессией в ней подливали бензин в горящую вечным огнем жизнь, и игнорировать косые взгляды, даже когда их не было, стало труднее. Сет пытался сдерживать себя как мог, но его голова всегда была и останется настроена против него. Иногда казалось, что в нем сидят две пред пенсионные бабки и осуждаю его за каждый шаг, параллельно поговаривая о других. Они, словно вороны, каркали на ухо, не давая сосредоточится или банально видеть мир перед собой. Когда в голове становилось особенно шумно, он превращался в сплошную гулкую массу, плывущую перед глазами. Поэтому Сет резонно рассудил и решил, что не хочет доставлять никому проблем. Он не любил, не привязывался, не дружил и не ненавидел. Он просто существовал, поставив перед собой глухую стену и завязав себя руки. Ведь иногда ребенок внутри него все же просыпался и бился в истерике, желая самостоятельно разрушить пробиваемый только им кирпич, но Сет знал, что ни к чему хорошему это не приведет, он привык заранее хоронить себя и свои поступки. Может это действительно синдром главного героя и драмы, может он просто хочет пожертвовать собой ради близких, чтобы стать им нужным. Но Кевин этого не знал, а Сет не будет признавать. Он продолжит зарывать себя в землю, вытаскивая детей наружу из этого ада, а затем, когда уже почти с корнем уйдет вниз, может и сознается Кевину в том, что он был прав, но тогда будет уже поздно. И как только одна фраза способна вывести его из состояния усталого похуизма к агрессии и желанию сломать ребра? Сет ненавидел себя и свою голову, когда-нибудь он точно сорвется и раздробит ее о стену. И Кевин в этом не виноват, но Сету проще свалить вину на его длинный язык, чем вновь возвращаться к своей голове, что уже начала болеть. Поэтому да, Кевин определенно бесит. Нет друзей, и нет приятелей Нет врагов, и нет предателей Многим из нас уже жить не хочется Все мы дрочим или дрочимся Никого не жалко, никого Ни тебя, ни меня, ни его

***

Музыку, струящуюся из наушников и заглушающую голоса в голове, что сегодня были особенно неспокойны, прервала колокольчик. Очередной посетитель посмел разрушить планы Сета на деградацию с музыкальным сопровождением Шнурова, поэтому к нему настрой вежливо разговаривать заметно поутих. А когда Сет поднял голову и увидел знакомое нахальное лицо, желание разговаривать пропало вовсе. Кевин стал чаще приходить сюда и Сет даже не хотел думать почему. Хотя, сквозь музыку этот вопрос все же пробился и опять заставил над ним думать. Думать о Кевине было сложно, поскольку в его присутствии складывалось ощущение, что думать этот человек не умеет от отсутствия серого вещества в голове. Но сегодня он отличился разумом, что позабавило даже Сета. Тот просто подошел к стойке и как нормальные люди обычно делают, громко и по делу заказал напиток, молча оплатил, ни проронив ни слова и почти не глядя на него, забрав заказ вышел, вежливо прикрыв за собой дверь, а не хлопнув или оставив на распашку. Он ни разу не сболтнул какую-то ересь, от которой даже у него выпучивались глаза и рот открывался в шоке, не споткнулся о порог и не повредил бедный фикус в конце зала, не предлагал рассчитаться натурой за сраный Флет Уайт и даже не оскорбился его кислым выражением лица. Хоть что-то хорошее за день. Он обещал себе, что в следующий раз, зайди Кевин сюда и сделай что-то из вышеперечисленного, Сет точно лишит его возможности говорить, может он прочитал его мысли во взгляде и поэтому ничего не выкинул? Но самое странное, что Сет сейчас ловит себя на мысли, что думает о чем-то кроме работы и самовыпила, что ж, это можно назвать прогрессом за лето, дальше он явно не продвинется. Сет понял, что в наушниках уже давно играет совсем другая песня, но не стал придавать значения, сколько их уже сменилось за это время. Остаток смены на удивление миновал быстро и почти без передряг, которые быстро забываются. Но что-то внутри сжималось тугим узлом, не давало покоя. Конечно, Сету уже давно пора было привыкнуть к вороху летучих крыс в голове, но все же это волнение не унималось. Он не мог похвастать отличной чуйкой или предсказыванием будущего, и если такое происходило, если тревога поднималась тошнотой, вязкой и противно душащей вверх, это значило, что что-то точно произойдет. Что-то явно нехорошее, раз его и правда тошнит, и совершенно не от еды. Сет давно научился отличать эти два чувства. Тревожность имела огромное отличие: отсутствие дыхания. Когда внутри поднималась тошнота, чаще всего она была именно такой. Удушающей, словно с каждым шагом и действием его горло и тело перетягивают тонкой и острой леской, что грозила отрезать голову к чертям если шевельнешься. Липкой, словно окунают с головой в чан засахаренного и начинавшего портится меда. Усыпляющей, дающей возможность жить и двигаться, но думать только о себе и, в конце концов, эти мысли сливались воедино в большой комок шума, и уже потом происходило то, что он только что отпустил. Сет старался думать об этом как можно больше, чтобы ненароком не забыть и не угодить в ловушку, продуманную до мелочей и которую почти нельзя было миновать. Думать пока закрывал кофейню и сухо прощался с коллегами, думать, пока надевал старые большие наушники с шеи обратно на голову, думать, пока кнопка паузы крутилась мучительно долго, и когда наконец песня заиграла, больше не думать. With your lips on top of mine, And your blonde hair and blue eyes Seventeen seventeen seventeen Twenty four twenty four Seventeen seventeen seventeen seventeen Слава богам, смена в кофейне кончалась в девять, поэтому в разгар лета можно было дойти до дома и не подцепить какого-нибудь ровного пацанчика на ботинок. Впрочем, Сету нельзя было жаловаться, к нему после того случая с парочкой отморозков подходили реже, может это лишь его фантазии, а может у него действительно начала появляться репутация. В голове все еще шумело, а в желудке свернулся ком, даже когда Сет захлопнул дверь подъезда. – Какого хрена, мелкий выблядок? Сет замер на пороге и уставился на отца. Его давненько так радушно не встречали. В коридоре было пусто, но все жители квартиры наверняка затаились за дверьми, чтобы их не нашли. Борис был на голову выше Сета, да и давать ему сдачи он так и не научился. Он перестал дышать, понимая, чем кончится этот вечер, все же его предчувствие его не подвело. Нельзя было идти домой. – Ты, блять, язык проглотил?- от знакомой фразы внутри все передернулось, Сет окаменел в проходе, но кажется пальцы начинали подрагивать самостоятельно. Что он нашел. Что он понял. Что ему не понравилось. – Ты не просто выблядок, ты еще и вор,- с этими словами, произнесенными громогласным криком от которого невольно тело вжималось в пол или стены позади, Борис швырнул на пол деньги. Его деньги. Он узнал надорванную купюру, что пролетела у его глаз, и ошарашено посмотрел на него, лихорадочно перебирая в голове причины, как и зачем он вообще нашел это у него. Он никогда не лазил в его ящики, проверяя только постели или банки, поэтому Сет и прятал заработанные деньги там. Борис не стал дожидаться ответа. Он рывком двинулся к Сету и грубо схватив за кофту, ударил о стену, свободной рукой припечатав его голову к тонким обоям, а потом словно тряпичную куклу швырнул об пол. Сет не успел даже сделать попытки подняться, но, кажется, он бы и не встал. Живот пронзила острая боль, потом резко оказалась в ребрах и снова в животе, этот подонок сегодня решил не марать руки, а просто использовать ноги. Сет бы не встал, не ответил и не убил бы его, сам не знал почему. Но догадки уже давно дышали ему в спину, проводя липким языком по затылку: это страх. Он боялся Бориса с детства и даже в голове называл его отцом, хоть тот им и не являлся. Сет боялся страшной фигуры взрослого, силуэта, голоса, взгляда. Весь он внушал опасность и он переживал ни столько о себе, сколько о других детях, что наверняка сейчас хотят кинуться на этого отморозка сверху. Но после одного случая, когда Максиму пришлось накладывать швы на голову после того, как тот отбросил мальчика в стену, но попал в стол, Сет строго на строго запретил им с Семом помогать. Они справятся. – Смотри на меня, жалкий засранец,- еще удар. Но он врал. Сет просто привык. И сейчас, когда нога вновь и вновь пригвождает его к холодной стене и плинтусу, Сет молится, чтобы его за ним и похоронили. Когда изо рта вырывается хрип и кашель, когда он затуманенным от боли взглядом видит на полу кровь. Сет не хотел всего этого, но это был его долг: защищать других и отдавать себя в жертву. Там, где он живет, никак без синдрома главного героя. Судорожно вдохнув, Сет все же ухватился за живот, блокируя удар ноги хоть немного, но его кисть откинули в сторону и над головой снова зазвучали маты и крик, который громыхал над ухом, словно бил кадилом по голове. Он не резал слух, его просто дробили на мелкие куски, как и весь Борис, всю его жизнь. Еще вдох, хрип мешает нормально дышать, но теперь Сет не услышал рыка над головой. Наоборот, было тихо. Сет разлепил глаза и только сейчас понял, что один из них страшно болит, скорее всего, нога попала под него, потому что тот был не залит кровью. Все было не так плохо, кажется, ребра целы, живот, конечно, потрепало и сегодня он поесть явно нормально не сможет, но там останутся лишь синяки. Может, один – два кровоподтека, но это мелочь. Глаза наконец начали видеть свет и он моментально порезал глаза. Проморгавшись, Сет понял, что Бориса уже не было, как и денег с пола, а входная дверь позади него скрипнула, оповещая о том, что открыта. – Вот уебок,- делая попытки подняться, прохрипел Сет,- пропьет все честно нажитое. – Не шевелись,- над ухом раздался тихий, но настойчивый и приказной голос Саши,- она профессионально его осмотрела и подвела итог,- жить будешь. – Ну спасибо,- хмыкнул Сет и подвелся,- да все нормально,- отмахнулся он от Максима, кружащего рядом и обнадеживающе улыбнулся. – Не жди, что я в это поверю. Сет не ждал этого. С улыбкой, мягкой, но какой-то слишком искусственной, он вошел в ванную и включил душ. С этой же улыбкой, не сходившей с лица, он наскоро вытерся и почистил зубы, сплевывая остатки крови в раковину, не глядя на себя в зеркало. Увечья он знал и так, а повторно на них смотреть не хотелось. Скулу прожгла боль, когда холодные пальцы коснулись ее почти что невесомо, а живот ныл и желал сложиться в трубочку. С такой же улыбкой, которую он боялся увидеть в зеркале, но чувствовал натянутую кожу, рука потянулась вниз, в нижний ящик комода с полотенцами для гостей, куда никто кроме него не заглядывал лет восемь. Улыбка стала шире и истеричнее, когда в руках оказалось лезвие. Блеск металла по истине завораживал, его переливание в свете старой лампы под потолком, как оно быстро нагревалось, или же он стоял и смотрел на него слишком долго. Улыбка стала вымученной и в какой-то степени безумной, когда лезвие прошло по коже, не так глубоко, как хотелось бы, но причиняя невыносимую боль, от чего из глаз, полных до этого отчаянием и каким-то азартом, скатилась слеза и остановилась на носогубной складке. Из-за широкой улыбки, она не смогла упасть на плитку и смешаться с кровью. Но ничего, с этой задачей справится вторая, что последует после второго надреза, со следующим Сет просто закроет влажные глаза и скатиться вниз по голой стене, сдерживая истошный крик. Его рот открылся в немом крике, и голова вжалась в стену, надеясь то ли разбить бетон, то ли себя. Его тело дрожало, полностью, звук капающей из предплечья крови заставлял подставлять под него свой скачущий пульс, дышать наконец стало немного легче, как и думать, но Сет прекрасно знал, что это чувство эйфории не продлится долго. Он сидел в одной позе час, может и два, часов он не захватил. Но когда поднялся и все-таки посмотрел в зеркало, его чуть не стошнило. Не от шрама, тянущегося от уголка глаза к брови, он был старый, и к нему он уже привык, не от синяка, красовавшегося под другим глазом, даже не от слез или запекшейся крови. От улыбки. Широкой. Истеричной. Даже жалкой. Лучше бы в ту ночь его вырвало, ведь чувство тошноты от тревоги так и не прошло. Оно не пройдет никогда, оно останется в его теле навек., как и шрамы на теле.

***

Одежда слишком натирает свежие раны. Последние бинты ушли вчера и уже успели немного пропитаться кровью, поэтому стоя в кофейне за стойкой и принимая очередной долгий заказ, Сет думал только об одном. Наверное, еще и о сигаретах, последняя из которых дотлела до фильтра еще утром. Вязким и противным, когда он подскочил на кровати в холодном поту, что щипал свежие порезы, от кошмара, где он снова и снова видит погибающую мать на больничной койке. Он же ненавидел ее, почему она хочет доставать его, уже будучи мертвой? Музыка сегодня не спасала, впрочем, как и каждый следующий день после рецидива. Он перестал считать дни чистоты давно, это слишком жалко и убавляет ещё больше энергии. Проще мимолетно забыться с лезвием в руке, а потом стараться не вспоминать. Это получалось редко, но когда удача была на его стороне и голова была забита другим, он наконец мог выдохнуть. Он сам рыл себе яму, сам туда прыгал и сам себя закапывал, это давно стало понятно. Но переступить через свою голову Сет физически не мог. Ком в горле стоял с самого утра, это было почти что самым противным чувством из всех. Он чувствовал, что его руки потряхивает от недостатка сна, что глаза слипаются, и что он выдержит до вечера. Горький опыт помог рассчитать перспективы не упасть по дороге домой, и они были вполне неплохи. Дэвид отпустил его раньше, возможно испарина на лбу и тяжёлое дыхание было заметно и всем, но они тактично молчали, ведь привыкли к отсутствующему настрою к беседам. По дороге Сет зашёл в магазин на краю, явно нуждающийся в ремонте или сносе. Нужны бинты и еда. И сигареты. Срочно. Благо деньги, заработанные своими силами, он раскладывал по разным точкам. Сет не знал, какого черта он вообще полез в комнату детей. Скорее всего, ему просто не хватало той скудной зарплаты на свою выпивку, еще бы он заботился о детях и давал им хоть немного. Они с Семом вынуждены работать почти каждый день, оставаться в ночь, параллельно уча уроки и занимаясь домашними делами, а этому хмырю никогда нет дела. Сет понял, что снова начинает думать не о том, потому быстро надел наушники. У него уже чесались руки от недостатка горечи во рту, что хоть как-то помогала стоять на ногах, параллельно убивая его и его легкие, когда Сет подошел к кассе. Как назло, женщине вечером было наплевать на огромную очередь, впрочем, как и всегда плевать дамам ее профессии. Пальцы в карманах протертых джинс, на которых остался слабый оттенок красного цвета после вынужденной стирки, продолжали подрагивать, но он вынудил их перестать, когда вынул оттуда кошелек, начиная рыться в поиске денег. –Тысяча пятьсот рублей. Нал?- он сначала не услышал нахальный голос кассирши и уставился в кошелек. Блять. На прилавке же не так много вещей. Неужели эти хлопья, что запросила на завтрак Вероника такие дорогие? Блять. Блять. Это было не в первый раз, но Сет каждый раз винил себя за пустые траты. Их было минимум, но винить других он физически не мог. На кассе лежали две пачки сигарет, почти что самых дешевых что были, хлопья, пакет фруктов и самые дешевые бинты по акции. Сет мысленно смирился с тем, что пару сигарет украдет у Сема, о чем он прекрасно узнает, а затем будет еще недели две страдать от ломки и нервозности, что станет еще выше. Придется снова сдерживать всплески агрессии изо всех сил, чтобы не припечатать кого-нибудь к холодильнику. Сет выдохнул. – Тогда уберите сигареты. – Вот полторы,- рука вылезла из-за его спины и протянула три купюры женщине, что оценила их двоих скептическим взглядом, но все же приняла. Сет застыл на месте, пытаясь осознать происходящее, пока Кевин возник за ним, словно игрушечный, быстро сложив товары в пакет, и пробежавшись по ним взглядом, вытолкал его за пределы злосчастного мини-маркета. Внутри все моментально вскипело. Кевин, блять решил, что Сет не может себя банально обеспечить? Это низко даже для него. Это слишком унизительно и слишком нахально. И слишком выводит из себя, учитывая, что день и прошлая ночь были дерьмовее предыдущих. – Не смей за меня платить,- Сет прошипел ему это прямо в лицо, даже не заметив что, выходя, а вернее непроизвольно выползая из магазина, резко развернулся и припечатал его к стене. – Хочешь подохнуть от недостатка никотина в организме? Видел же, что откладывать детские мюсли ты не собирался,- со скучающим видом констатировал Кевин и приподнял бровь, всматриваясь в его лицо. Но он не успел ничего сказать, ему по ребрам прилетел кулак. Один удар, но его сложило пополам. Сет не желал видеть эту ухмылку на лице, не хотел видеть взгляд, смотрящий на него свысока и прожигающий до мозга костей. Вот поэтому Кевин никогда не был ему другом. Проще было игнорировать этот подозрительно скользкий и противный субъект. – Блять, ты совсем больной? Я ему деньги дал, а он кулаками машет,- окликнул Кевин, когда тот развернулся, чтобы уйти, держась за бок. Но он все равно продолжал пялиться в глаза. – Не делай мне одолжений,- фыркнул Сет, пока его резко возросшая злость медленно понижалась,- следующий кофе тебе за счет заведения. Сумма такая же выходит, если меня не будет на смене, я предупрежу кого надо. – Так ненавидишь быть у кого-то в долгу? Может я бы что-то интереснее попросил,- он снова натянул пиздецки ужасную гримасу удовлетворения и какого-то мазохистского удовольствие и Сет поморщившись развернулся и зашагал домой, не оглядываясь и стискивая пакет в руке. Он не знал, пошел ли Кевин за ним, но если бы он его тронул, парочки ребер он бы точно лишился. Он не мог отказываться от оплаты, не мог отдать ему деньги и это жутко бесило. Но приходилось засунуть свою гордость себе же в задницу, если он хотел покурить сегодня, а дети – поесть. Когда дверь скрипнула, до него дошло, что песню в наушниках он так и не включил, а при перепалке они и вовсе спали на шею. Как всегда, голова забитая и отвергает любой шум, заполняясь мыслями, бьющимися в истерике. Хорошо, что он еще не вспомнил о том, что сейчас придется мыться, разматывать бинты и ждать, пока горячая вода в которой он будет стоять минут десять, ошпарит порезы, а он будет стискивая зубы терпеть. Все же вспомнил. Но поставив пакеты на стол, его обнаружил Сем. Он как всегда почти ничего не сказал, а когда увидел пакет свежих яблок , виноград и мюсли, вовсе умолк. Сет не умел читать эмоции людей, но его мог узнать из тысячи. Глазами он говорил. И всегда слишком попадал в цель, чтобы нельзя было притвориться, что он ничего не понял. «Ты их любишь» И снова в цель, которую Сет старался убрать со своего пути, но даже не мог вытянуть руки. Этой ночью он оставил наушники в ушах. По белым шнурам, за которыми прятали оголенные провода, струилась та музыка, после которой лучше не думать, лучше не просыпаться. Сейчас снова также. В наушниках играет Он Юн и почему-то опять не хочется жить. Но это такой период, ночь кончится, и все свои желания найти смысл своего жалкого существования придётся засунуть себе в задницу. Нужно будет встать с кровати с будильником, поборов желание метнуть его в стену и прыгнуть в окно, затем умыться ледяной водой, ведь только она может хоть немного взбодрить утром, а потом готовить завтрак младшим спинонрызам и по возможности себе, проклиная не бесконечный запас продуктов и отсутствие в руках сигареты. Потом такая долгожданная, но все равно не приносящая радости затяжка по дороге на работу, в другое время года нужно было успеть завести свою партию детей в школу и садик, сейчас в лете был хоть какой-то плюс. Работать двойную смену, чтобы в следующий раз хватило и на хлопья и на сигареты, потом идти домой, не вынимая музыки из ушей и делая погромче, чтобы солист Радиохед перекрикивал мысли, очень схожие с текстом песен. Заваливаться в постель, скучно поужинав и немного постояв на балконе, насладиться порывами ветра и дымом, и снова пытаться уснуть под подобную музыку. Но это потом. Сейчас день, что он прожил в голове. ещё не наступил, поэтому есть легальное право не думать об этом. Только о том, что после разъезда детей он утратить смысл, только о том, что это единственная соломинка, за которую он держался, только о том, что не сможет встать из этой ямы. Даже на колени. Я давно не боюсь смерти, в этом плане я стал талибов Я сейчас полежу и встану, это просто такой период Нужно просто сделать свой выбор, между «тварь имею» и право дрожащее, Нет прошлого и нет будущего, напоминай себе почаще Что есть только настоящее, в котором мы молодые и странные, готовы прочесть все известные книги и объезжать все неизвестные страны Никогда не бывает рано, всегда самое время Я сейчас полежу и встану, для начала хотя бы на колени