Need her to be mine

Последнее лето перед университетом пролетело незаметно. Мок’Кхан почти не выходил из дома: готовился к поступлению на кибернетика и целыми днями корпел над конспектами. Сегодня он позволил себе маленькую перемену — устроился на краю высокой деревянной веранды с планшетом, свесив на прохладный воздух бледные, почти драконьи лапы с черными когтями и серыми подушечками. Не считая длинного белоснежного хвоста — свисающего рядышком, — на этом его сходства с драконом заканчиваются, и верхняя часть тела выглядит вполне себе человекоподобной. Безусловно, это у него от матери, как и частичный альбинизм, оставивший пигмент лишь когтям, подушечкам на лапах и глазам — алым, с черным белком. Последнее уже отцовская кровь. Он привычно горбится — склоняется почти всем своим стройным длинным телом над расположенным на коленях планшетом. Нервничает, перепечатывает, снова перечитывает. Свободные серые шорты, кажется, скоро будут носить прямоугольный отпечаток то и дело перегревающейся техники, а черная футболка так и не примет обратно ровный, разглаженный вид. Но едва ли это заботит молодого альфу — тонкие пальцы с черными коготками порхают по светлому экрану, исправляя ошибки. Вьющиеся белые пряди волос то и дело соскальзывают на лицо из собранного наспех хвоста, вынуждая ксена раздраженно заправлять их за острое ухо. На планету SR-404 постепенно опускаются сумерки, флуоресцентными узорами украшая листья и стволы невысоких, чудных деревьев — жёлтых, красных, оранжевых, розовых тонов. Они высажены ровными рядами у высокого, крепкого забора из дымчатого стекла и металла, окружающего двухэтажный массивный коттедж. Дом выглядит строго и уверенно: прямые линии, гладкие стены, матовое покрытие, напоминающее по текстуре мрамор, с вкраплениями точечной подсветки на потолке открытой, обставленной деревянной мебелью веранды. Стены, окна, дверные проемы — все ощутимо высокое, в расчете на отца семейства, представляющего собой рослого гибрида. Сквозь прозрачные панорамные окна проглядывается внутреннее убранство — простота и пространство: ничего лишнего, никакой вычурной роскоши, лишь строгая, современная практичность. Свет дома не горит — лишь на веранде Хан оставил приглушенную подсветку. Внутри никого — все разъехались по делам, кто куда. Родители отправились по своим важным исследовательским делам на другую часть планеты — мать, если быть точнее, отец от науки далек и просто составляет ей привычную компанию, — а сестра еще днем ускользнула к подруге, заявив что собирается переночевать у нее. Последнее Мок’Кхана особо расстроило, ведь провести с ней хоть чуточку времени с самого их прибытия домой у него не получалось, и возможно в отсутствие родителей мог появиться хоть призрачный шанс пообщаться дольше чем 5 минут. Но увы. Зацепившись за мысли о Сон’Лине, парень не смог не углубиться в приятные детские воспоминания о сестре-близняшке. Если быть точнее — полу-идентичной близняшке, ведь в отличие от Хана, Лина умудрилась получить поболее пигмента. Ее золотисто-оливковая кожа красиво контрастировала с многочисленными светлыми пятнышками на ней, особо на лапках от щиколотки и кончике хвоста, которым достался каштановый градиент. Как ее волосы примерно — насыщенного темно-каштанового оттенка, с роскошными белоснежными прядями то там, то тут. Вьющиеся, как и его собственные. Но самым красивым были ее глаза: левый золотистый, правый — цвета голубой лазури, обрамленный светлым рваным пятнышком. Оно украшало ее лицо от лба до скулы и по бокам — до переносицы и виска, раскрашивая ресницы и брови белым. Под ним из небольшого пятна вырисовывалось милое сердечко — ксен любил прикасаться к нему пальцем, по-детски наивно уверяя сестричку что это наверняка его любовь к ней отпечаталась на коже. И она верила — заливалась звонким смехом и обнимала его чтоб показать как сильно любит его в ответ. Как все же славно они жили до начала школы! Мать и отец вечно имели ворох дел в лаборатории или в поселении, организованном для выживших экспериментов бывшей корпорации «GenCo» — которыми сами также являлись, — вследствие чего дети были предоставлены сами себе с довольно раннего возраста. Они целыми днями играли в саду или дома — на на приставке с дополненной реальностью в основном, — читали, рисовали, иногда просто дурачились и гуляли по округе. Не было ни дня чтоб они провели не вместе, и даже ночью Лина тайком прокрадывалась к нему в комнату чтоб улечься спать вместе. Он, в свою очередь, нехотя расталкивал ее рано утром — чтоб омежка ловко скрылась в своей комнате до пробуждения родителей, и мама не узнала об их совместном сне. Хан искренне любил сестру. Возможно, даже слишком, потому что родители настойчиво просили держать свои чувства при себе и не выражать их слишком ярко — что кстати само по себе было сложным для застенчивого и робкого мальчика. Только со своей сестричкой он ощущал себя спокойно и легко, не пытаясь изображать из себя что-то или притворяться. Она всегда отвечала взаимностью, была с ним той, кем являлась — шумной, игривой заводилой. Яркой, характерной, чуточку агрессивной, но редко в его сторону. Он многое бы отдал чтоб хоть на денек вернуться туда — в далекое детство, ускользнувшее, казалось, слишком быстро. Ведь со второго класса его отослали в частную школу с проживанием на планете Вавилон, а для сестры подобрали нечто менее претенциозное, с упором а экзобиологию, которую мать проповедовала как прекрасное будущее для сестры, меряя по себе. Оба они оказались далеко от дома и друг от друга, и к сожалению с тех самых пор ничего не ладилось — каникулы не совпадали, а если и совпадали, то мать находила чем нагрузить их обоих подальше друг от друга. Хан терпеливо ждал окончания школы — «глупости» касательно сестры, за которые мать его корила, так и не прошли, и альфа наивно надеялся, что она тоже осталась прежней. Скучала по нему. Любила, как прежде. Только узнать об этом в полной мере ему теперь вряд ли удасться, разве только если… — Эй, братик! — позвал знакомый голос. Звонкий, теплый, казалось ускользнувший из его детских воспоминаний. Вот только он реальный. Сердце больно забилось в груди, сорвалось в галоп от неожиданной радости, мягко растекающейся за грудиной. Взгляд раскосых алых глаз с черным белком взметнулся и губы тронула улыбка. — Лина… — выдыхает ксен себе под нос, завороженно наблюдая как приближается к нему невысокая фигурка. Бодро, спешно перебирая босыми лапками с черными и розовыми коготками по гладкой дорожке, словно спеша оказаться рядом. Белое платье до колен мягко колыхается при каждом движении, каштановые кудри с белыми прядями разметались по плечам, а хвост юрко извивается в приветственном движении. Невысокая, стройная, яркая — она заполнила собой весь двор, потеснив спокойную тишину. — Неужели выбрался из своей сычевальни? — Лина ловко взобралась по массивным ступенькам, оперлась о стоявший на пути стол изящными когтистыми ручками и улыбнулась, не веря своей удаче застать братика за пределами комнаты наедине. Ощущала она себя несколько странно с самого утра, у нее даже приподнялась температура. Мама обещала дать ей таблетки для облегчения самочувствия, но забыла из-за завала с рабочими делами, притом без проблем отпустив ее к подружке с ночевкой. И омега наверняка осталась бы там, если бы не поплохело капитально. Живут они близко друг к другу, и Сон’Лина решила во что бы то ни стало вернуться домой, именно в свою постель, потому что другая подходящей вовсе не ощущается. Хан выключил и отложил планшет на край веранды, после чего поднялся, поправляя скомкавшуюся футболку. Так непривычно смотреть на неё сверху вниз: в памяти она оставалась семилетней, вровень ему, а теперь перед ним стоит практически взрослая девушка, но на 40 сантиметров ниже его самого. — Как видишь. А ты почему не у подруги? Ты ведь кажется должна была с ночевкой остаться у кого-то. — Хан делает неловкий шаг навстречу девушке, глядя вниз — она ему едва ли по плечо, а то и ниже. — Да, хотела остаться у Азуры, но почувствовала себя не очень хорошо и решила вернуться. — пожимает плечами молодая омега и тихонько вздыхает, обхватив себя руками. — Родители уже уехали? — Да, вернуться завтра утром. — он протягивает ладонь, легонько касаясь лба под черно-белой челкой. — Ты очень горячая, наверное температура поднялась. В голосе слышится нарастающее волнение. Он пытливо заглядывает в личико девушки, пока ладонь нежно соскальзывает на щеку. Под его пальцами на лице Сон’Лины отчетливо проступает румянец. Зрелище настолько милое, что Хан не может отпустить — смотрит нежно в разные глаза, ощущая как за грудиной оседает приятный жар. Он думал о ней эти два месяца. Ждал, искал малейшей встречи, большинство из которых не длились долго из-за родителей. Мать всегда находила для Хана занятие получше чем просто болтаться без дела с сестрой. Лину же чаще всего отправляли гулять с друзьями, собирать ягоды в саду, учить материал для поступления на экзобиологический или патрулировать территорию с отцом. Родители словно делали все что могли, чтоб у брата и сестры не было ни единой возможности остаться вдвоем — даже уехали лишь убедившись, что Лина уже у подруги и назад не торопиться. Но вот она здесь, перед ним — его милая сестричка-близнец. Смешно конечно, настолько они непохожи. Белый и пятнистая. Отец любит шутить что у их матери-альбиноса красок хватало лишь на сестру, и то не до конца. Но как же она ему нравится! Всегда нравилась. Лина улыбается, не пытается убрать ладонь с лица, наоборот — жмётся слегка, наслаждается приятным теплом, опаляющим щеку. Греется в лучах его внимания, радуется что решила вернуться домой. Соскучилась по нему так сильно, что хочется бросится в объятья ксена, касаться его, тискать, щекотать. Как в детстве, в те моменты когда они оставались наедине. — Давай помогу тебе добраться до постели и принесу жаропонижающее. — предлагает Хан, делая ещё один неловкий шаг ближе. Тело легонько вздрагивает в ответ на сладкий вишневый аромат, забивающийся в ноздри тонкого аккуратного носа. Она пахнет как привычно, однако сегодня — намного слаще. Ярче. Хочется зарыться лицом в ее волосы, жадно прижимать к себе, утопая в этом запахе. Он внезапно склоняется и подхватывает сестричку на руки, прижимая к себе. Лина лишь тихонько ахает, обхватывает его за шею, наигранно возмущаясь: — Эй, у меня же температура, а не перелом! — жмётся к нему, улыбается, тянет носом пряный дуэт бадьяна с имбирем, утыкаясь носом в белоснежную прядь. — Так будет быстрее. — с усмешкой сообщает брат, ощущая как мерно стекает тепло вниз живота, а вишневый запах начинает легонько кружить голову. Несет драгоценную ношу в дом, минуя приоткрытые стеклянные двери, щурится от резко вспыхнувшего в столовой верхнего света. Лина не лёгкая, но тёплая и приятная — этого достаточно чтоб все свои силенки вложить в ее транспортировку. Хочется держать поближе, упиваться каждым мгновением. Почти как в детстве, когда он так сладко засыпал притягивая ее пятнистое тельце к себе под одеялом, только теперь по-особому. По-взрослому. — Ты меня точно не уронишь? — интересуется Лина негромко, стоит Хану поставить лапу на ступеньки из темного дерева, ведущие на второй этаж. Ей не страшно, ни капельки — любые переживания словно рассасываются в ее температурящем мозгу. Омега пуще прежнего прижимается к братику, обдавая белую шею теплым дыханием — чуточку щекоча кончиком носа. Несмотря на стекавшуюся к низу живота боль, ей уютно и приятно у Хана на ручках — вернуться домой было определенно лучшим решением. Хан на ее сомнения лишь усмехается — запыхался слегка тащить пятнистую на второй этаж, явно переоценил силенки в худом тельце. Но смог, осталось лишь дотащить ее до постели, а затем… Мысль ловко соскальзывает, поддаваясь сопротивлению остатков рассудка. Он хочет позаботится о ней, принести ей лекарства и побыть рядом, но что-то внутри подсказывает что ей нужна иная забота. Нечто, что он может и хочет дать ей, но пугается, обжигается внезапно откровенными мыслями. Дверь в комнату Лины с тихим шорохом сдвигается вправо. Теплый приглушенный свет неоновых лент освещает уютную комнату, пожалуй, типичную для девочки-подростка, где лёгкий бардак присутствует совершенно повсеместно: на туалетном столике, тумбочках, в приоткрытом гардеробе и даже на большой постели с подвязанным к опорам золотым балдахином, куда Хан уже с усилием донес сестру. Оказавшись на застеленой рыжим пуховым одеялом постели, омега тут же забралась в свое уютное гнездо, собственноручно обустроенное сегодня утром. В ход пошли небольшие золотисто-белые подушки, скрученный пушистый плед, чуть темнее чем основное одеяло, и все любимые плюшевые игрушки — округлые и продолговатые цветастые инопланетяни, с милыми блестящими глазками и гладкой шерсткой. Сон’Лина умостилась по центру своего просторного гнездышка — на всю двуспальную кровать, — улеглась и смотрит на брата, ощущая как сильно не хочется его никуда отпускать. Он, впрочем, уходить не спешит. Рациональный порыв принести ей таблетки почти полностью растворился в нарастающем жаре, а сознание слегка подрастеряло ясность. Стало вдруг так тяжело и чуточку нервно, даже страшно за сестру. — Хан? — выдыхает Лина, заглядывая в алые глаза. Тянет руку к нему, брат отвечает тем же — сжимает хрупкую ладонь длинными пальцами, подаётся вперёд, ощущая как легко ему становиться без излишних, тревожных мыслей. Что он хотел сделать до этого? Совершенно не важно, ведь она здесь, и он будет рядом. Как всегда-всегда хотел. Ксен неловко ложится рядом с Сон’Линой, буквально кожей ощущая мягкость и уют ее гнезда. Сладкий запах вишни легко кружит голову, и альфа легонько приобнимает сестру, жмется носом к ее стройной пятнистой шейке. Навязчивая боль — что третировала омегу примерно с середины дня, — чуть притупилась, смешиваясь с жаром внизу живота. Конструктивные мысли покидают ее сознание, остаются лишь те, что постыдным желанием потягивают нутро. Хочется чтоб он обнимал ее, вжимал в гнездо, касался, облизывал и кусал. Чтоб снова оказался так близко и трепетно, как в детстве, дурачился с ней, но немножко иначе. Мысли наваливаются, настойчиво давят внутри, не позволяя отмахнуться, и омега оставляет попытки — жмется к брату, подставляя теперь шею его теплым губам. — Мне легче когда ты рядом. Останься со мной пожалуйста. — шепчет Лина, прикрывая глаза. Ведёт на ощупь ладонью сквозь марево белых кудрей, жмётся к нему, оплетает белый хвост пятнистым. Ей не хочется чтоб он уходил никуда, хочется чтоб братик позаботился о ней, хоть она и не понимает до конца, как именно. Это ее самый-самый первый раз, и мама совсем мало рассказывала ей про ее природу, видимо надеясь «отключить» это в какой-то момент. Но все пошло на перекосяк. Хан на ее слова реагирует довольным урчанием, больше похожим на мурчание огромного кота. Низкое, мягкое, довольное. Она принимает его, хочет его рядом! Ничего не изменилось — несмотря на долгую разлуку, — и ксен преисполнился тёплой уверенностью что его чувства взаимны. Эта мысль вперемешку с дурманящим ароматом вишни сподвигнет молодого альфу притянуть девушку ближе, прижать к своему телу, пока тёплый язык осторожно скользит по дрожащей шейке. Им движет небывалая ранее уверенность, ловко стирающая границы «правильного», а податливость сестры лишь развязывает руки. Широкие белые ладони исследуют тело Лины сквозь тонкую ткань белого платья. Оно начинает мешать, отчего ксен предпринимает неловкие попытки убрать с девушки лишнюю ткань. Пятнистая не сопротивляется — садится вместе с ним среди гнезда, позволяет стянуть белый шелк через верх, под громкий стук собственного сердца. Ей на мгновение становится страшно и жутко неловко, но эти ощущения быстро растворяются в жарком предвкушении, не оставляющем шансов здравому рассудку. — Так не честно, снимай одежду тоже. — по-привычному капризно хмыкает Лина и тянется к футболке брата, не без удовольствия — но с неким трудом, высокий же — стягивает чёрную ткань через голову. Она глядит на его худой, но крепкий и такой притягательный торс, чувствует как расцветает приятный трепет за грудиной. Тянется к нему, скользит по гладкой коже небольшими ладошками от грудины и до самого низа живота, ощущая едва выделяющийся пресс. Мок’Кхан довольно улыбается, рассматривая сестру непривычно обнаженной — касается мягко сквозь белое кружевное белье, настойчиво сажимает ее хвостик своим. Не отпустит ее теперь так просто никуда. Горячее желание сорвать с нее все лишнее сильнее распаляется внутри, сжимается тяжелой пружиной где-то внизу живота. Он осознает свою жажду, но теперь не пугается ни капельки, все увереннее лаская полную грудь Лины сквозь кружевные завитки. Омега кусает губы, улыбается, тянется ближе и жмётся в тёплые объятия. Кажется что он — все чего ей когда-либо хотелось. Ничто из происходящего не кажется ей неправильным, наоборот — все словно так и должно быть между ними. Легко, непринужденно, сладко. Именно с ним, не с кем-то другим. Прикосновения брата все еще немного смущают, но в то же время разогревают приятный жар внутри. Она обнимает его, тихонько мурчит, прижимаясь носом к его горячей груди, пока ловкие пальцы ксена расстегивают кружевное белье, настойчиво стягивают, позволяя им прижаться кожа к коже. Сон’Лина поднимает на брата взгляд — раскрасневшаяся, улыбчивая. В ее глазах настолько тёплая смесь желания и обожания, что Хану на мгновение становиться не по себе. Нечто за грудиной вздрагивает, сердце пропускает удар. — Я так сильно скучал по тебе… Не хочу тебя больше никому отдавать, слышишь? — шепчет он с трепетным волнением, нежно поглаживая каштаново-белые кудри. — Не отдавай. — выдыхает в ответ девушка, ещё больше заливаясь краской. Она ощущает себя счастливой. Самой-самой счастливой омегой на свете, и если только он правда останется с ней… Хан судорожно выдыхает, скользит длинными пальцами по нежной щеке, тянет к себе для первого взрослого поцелуя. Настойчивого и сладкого, в который Лина с дрожью вовлекается, прижимаясь обнаженной грудью к его торсу. Белый хвост вздрагивает, сильнее сжимает пятнистый. Ее принятие, жажда, запах — все безумно кружит голову, заставляя брата порывисто «уронить» сестру на мягкие подушки гнезда, покрывая ее изящное пятнистое тело поцелуями и ласками — сжимая, поглаживая, облизывая. Он спускается вниз под звуки ее тяжелого, прерывистого дыхания и тихих стонов, настойчиво — но при том бережно — стягивает белое кружево со стройных бедер и лапок с розовыми подушечками. Откладывает белье и стягивает свои шорты — оставив лишь тугие, жмущие его возбуждению черные боксеры, — прежде чем подняться выше и подарить ей новый жаркий поцелуй, положить ладонь на самое чувствительное местечко. Дразнит, поглаживает, неловко ласкает чуть дрожащими пальцами. Это для него совсем-совсем первый раз, как и для его обожаемой сестрички. Она урча жмётся к нему, не может лежать на месте — утыкается раскрасневшимся лицом в его тонкую розовато-белую кожу, сжимает хвостик, смущённо раздвигает бедра. Ей очень приятно от его пальцев, легко и неловко ласкающих самый эпицентр ее «страданий», и она охотно показывает это — вздрагивает, сладко постанывая на его усилия, заглядывает смущенно в красивые алые глаза, жмётся носом в белоснежные кудри. — Ах, Лина… — Хан смотрит на неё чуть сверху, тает внутри от жара, предвкушения первого воплощения их трепетной любви. Дальше прикрытых лазурно-золотых глаз его мысли не распространяются — сестра остаётся единственным что важно и нужно в эти мгновения. Каждый вздох, стон, движение тянущихся к его лицу рук и дрожь в хвосте — все здесь и для него, только для него одного. Он начинает ласкать ее глубже, аккуратно погружая два пальца вовнутрь взволнованной омежки, трепетно наблюдает ее реакцию. Она продолжает смущенно прятать лицо в его груди, изредка бросая взгляд на эпицентр событий. Ей любопытно, жарко и чуточку стыдно, но волшебные ощущения от его ласк постепенно раскрепощают обычно дерзкую, но сейчас такую неловкую девушку. Она легонько сжимает его пальцы, погружающиеся все глубже, взволнованно стонет от новых, ярких ощущений. Брат потихоньку увеличивает напор. Склоняется к ней чтоб трепетом поцеловать в лоб, а после в губы — размазывает остатки кофейной помады на аккуратном ротике, ловит неловкий, сладкий стон. Погружает пальцы уже на всю длину, наращивая темп, улавливая каждый вздох, вздрог, стон и движение — всю ее, как никогда прежде. Лина легко двигает бёдрами навстречу его пальцам — доверчиво, откровенно и с нескрываемым удовольствием. Она четко ощущает как боль внизу живота стихает под его трепетными ласками, и от этого лишь ярче отдаётся — ощущает как близко подошла к той желанной грани, за которой она раствориться в удовольствии, дрожа в руках братика. Хан тоже ощущает. Как ее дыхание сбивается когда он мягко прерывает поцелуй, и в разных глазах мягко дрожит исступленная жажда, почти что мольба не останавливаться. Он жмёт сестру себе той рукой, на которой она улеглась, тянет с волос сладкий аромат спелой вишни. Прикладывает ещё чуть больше усилия, вздрагивая, тихонько постанывая, словно он ласкает себя, а не ее. И почти достигнув пика ощущений, он заглядывает в осоловевшие от жара глаза омегм и тихо шепчет ей: — Кончай, сестричка. Лина, на удивление, откликается — откровенный стон срывается с ее губ, тело напрягается в последнем спазме, прежде чем с крупной дрожью расслабиться, ритмично сжимая его влажные пальцы. Он завороженно наблюдает как она легко обмякает в его руках, тянется ниже, покрывая ее милое личико и шейку поцелуями. — Хан… Ммх… Мне так хорошо с тобой. — слышится ее томный голос, пока омежка запрокидывает голову, подставляя пятнистую кожу под горячие губы брата. Это признание распаляет Хана лишь сильнее, внушая застенчивому, обыденно, ксену абсолютную уверенность в его намерениях, разлагая остатки сомнений в его действиях. — Как мне с тобой. — едва дрожащим от восхищения голосом отвечает альфа, жаркими поцелуями спускаясь от шейки ниже. Вынимает осторожно пальцы, вжимает горячий, заостренный язык в нежный сосок, прихватывает губами и легонько посасывает, на что получает очередной нежный стон. Рука легко скользит по пятнистому бедру, размазывая едва бликующую в приятной полутьме влагу, ярче пахнущую вишней. Он сам смещается ниже — целуя ее стройный животик, — отпускает ее хвост ненадолго, чтоб сдвинуться к самому основанию. Устроиться на коленях между ее ножек, уткнуться носом во внутреннюю часть бедра, сладко слизывая влагу. Вишневый аромат тяжело осел в легких, пропитала все его существо, словно став единственным воздухом для молодого разгоряченного альфы. Он чувствует как больно давит белье под весом эрегированного члена и стягивает его в моменте — перед тем как нависнуть над все еще дрожащей в оргазме сестрой. Он хочет дать ей больше. Заставить ее кончить ещё не единожды, подарить все удовольствие на которое способен. Хочет ее так сильно и отчаянно — вжимает легко своим телом в мягкие подушки, покрывает нежную грудь поцелуями, скользит языком выше, в восторженном предвкушении жмется губами к дрожащей пятнистой шейке. Вспышка сладкого осознания отдаётся приятным жаром внизу живота — сейчас она станет его. Только-только его. Никто больше не заберет ее, не вырвет из цепкой хватки черных когтей — ни родители, ни кто либо другой. Маленькое воспоминание вспыхивает в сознании — доли секунды, как в детстве на его искренние чувства она беззастенчиво ответила «я тебя тоже очень люблю». Хан судорожно выдыхает, заглядывает сестре в глаза — она выглядит непривычно красивой с горящими румянцем щеками, нежной улыбкой и блестящими влагой глазами. Чувствует как он прижимается к ней, поджимает коленки к груди, легонько прикасаясь пятнистым хвостом к белому. Предвкушает сладкую неизбежность, всем своим омежьим существом принимая ее, неслыша никаких доводов рассудка. — Я тебя люблю, Лина. — выдыхает альфа, ощущая как ее нежная ладонь ложится на тонкую скулу. Второе признание, столь же настоящее как и первое. Искреннее, контрастирующее с бурей внутри, которую он пока в силах удержать — той животной жаждой, которой он хочет ее. — Я тебя тоже очень люблю, Хан. — чуть дрожащим голосом откликается омега, и это все, что было нужно той крохе рассудка что оставалась в парне, чтоб заткнуться и отпустить. С тихим урчанием он настойчиво, но размеренно погружается в сестру, поймав ее вскрик жарким поцелуем. Она отвечает, рвано дыша после вспышки боли, с которой брат лишил ее невинности. Мимолетная мысль о легком сопротивлении быстро утонула в ее сознании, сменяемая омежьим инстинктом подчинится — принять его как послушная девочка и расслабиться, ощущая как ребристый член упирается в ней до упора. Хан останавливается, заглядывает в яркие от влаги глаза — целует, слизывает слезы на ее щеках, безошибочно улавливая как к вишне приплетается нотка металла. Он продолжает лишь когда ее губы вздрагивают в улыбке, а руки доверчиво ложаться на его грудь. Боль постепенно растворяется — рассасывается под его поцелуями, тонет в тепле и влаге. Брат больше ее не только ростом — он в принципе для неё великоват. Альфа чувствует это, старается капельку сдерживать себя, но это удается едва ли. Слишком сильно он ее хочет, прогибается под весом инстинкта, все глубже входит в состояние гона. Ее стоны возбуждают его пуще прежнего, вынуждая иметь ее отчаяннее чем стоило бы. Лина ложит ладошки на его руки, расставленные по обе стороны от ее груди, дышит прерывисто, ощущая как горячая жажда легко и сладко удовлетворяется. Хочется сильнее — принимать его со всей животной страстью и легкими отголосками боли, быть для него не сестрой, a хорошей омежкой. Той, о которой он позаботится, с которой свяжет остаток своей жизни и никогда больше не оставит. Мысли Хана стекаются к той же точке. Взгляд алых глаз падает на влажную от капелек пота шейку сестры — в них предвкушение и хищный блеск. Она его теперь, но ещё не до конца — есть нечто важное, что он должен сделать. Нужное, основательное. Присвоить ее себе, врезаться шрамом-узором на ее изящной шее, чтоб все видели и никто не сомневался — она принадлежит ему. Всегда принадлежала. С самого первого вздоха, взгляда, касания — из самых глубин утробы в которой они вместе созревали. С того момента как единое распалось надвое, и нет ничего сильнее, чем его жажда снова стать с ней единым целым. — Ах. Сестричка. Ты моя. Только-только моя! — стонет он в ее шейку, разгоряченно вылизывая нежную кожу. Чувствует как близко он подходит к пределу и узелок у основания члена начинает набухать, готовиться к моменту желанной кульминации их страсти. Лина тоже ощущает — дрожит под ним, слабеющим хвостиком сжимая его хвост почти у самого основания, оплетая полностью змеей в брачном танце; гладит ладонью его щеку, слегка приоткрыв ротик и прикрыв глаза. Каждая влажная дорожка на коже готовит ее к моменту истины, к точке невозврата, к которой она неосознанно стремилась с самых малых лет. К тому чтоб принять его любовь со всеми последствиями — болезненными, ненормальными, сладкими как запах имбиря и бадьяна, забившийся в ноздри. — Я только твоя, братик, только твоя! Пожалуйста… — последнее она прошептала уже на болезненно острой грани, и он знал о чем именно она умоляла. Опьяненный ее жаром, принятием и мольбой, Хан делает несколько глубоких толчков внутри сестры, плотно прижимаясь губами к тому самому месту на шейке, и проталкивая уже подросший узел вовнутрь — резко впивается острыми двойными клыками, пробивая тонкую кожу и кончая во вскрикнувшую от боли сестру. Она кончает, бьется в ярком оргазме, плотно зафиксированная своим альфой — клыками на шейке, руками на тельце что он жмёт к себе, узелком глубоко внутри и даже его хвостом, плотно обвившим ее. Хан дышит глубоко, судорожно выдыхая жар в раненую шейку сестры. Легко тянет, посасывает сладкую вишневую кровь из раны, ещё чуть сильнее вжимаясь в ее тело, хотя и без того чувствует что плотно занял все ее лоно своим пульсирующим членом, постепенно наполняющим ее матку. Теперь она действительно его. С меткой на шее, дрожащая в оргазме что он подарил ей, наполненная его страстью и любовью. Он отпускает ее шейку и принимается нежно зализывать кровоточащую ранку — сосредоточенно, будто со знанием дела. Впитывает кровь, с приятной дрожью ощущая ответственность за свою сестричку. Еще большую чем прежде. Лина чуть приходит в себя — мурчит, жмурится, чувтсвуя покалывающий жар, растекающийся по венам от места укуса, подставляя свою метку его тёплому языку. Боль от прокуса быстро смазывается, проходит под действием обезбола выделившегося со слюной альфы. Кровь сворачивается и спустя пару минут «зализывания», уже не беспокоит омегу, только чешется и чуть покалывает в процессе легкой перестройки организма. Хан прижимает сестричку к себе и заваливается на бок, согнув ее ножку и прижав к своему бедру — силы на исходе и упасть на нее вовсе не хочется. Она дрожит и жмётся к его груди, слегка ворочается, ощущая как плотно узелок держится внутри и как неприятно от любых движений в попытках ускользнуть от него. — Тихонько, расслабься, это займёт какое-то время. — негромко посмеивается Хан, положив руку на бедро сестрички и прижимает его к себе, чтоб ослабить натяжение между ними. Лина кивает, все ещё постепенно приходя в себя. Она чувствует приятное тепло внутри, лёгкую пульсацию его узелка и тихонько стонет от постепенного осознания своего нового положения. Эмоции накатывают, привносят лёгкую панику в ее воспаленный течкой мозг. Она на мгновение пугается, тычется в его груди и тихонько всхлипывает. Альфа опускает взгляд, смотрит на девушку с толикой непонимания и испуга: — Эй, сестричка, ты чего? — нежно спрашивает ксен, поглаживая ее влажные каштаново-белые кудри. Она в ответ жмётся к нему сильнее, размазывая слёзы по бледной груди: — Мне вдруг просто стало так страшно. Что скажут родители? И что с нами будет теперь? С нашим будущим… — шепчет Лина, чувствуя как клубится неприятный ком за грудиной, страхом сжимает горло. Брат грустно улыбается на ее слова — осознание неминуемых последствий постепенно просачивается и в его сознание, однако не расстраивает так сильно, как Лину. Ведь он теперь ее альфа, она — его ответственность, и он этому искренне рад. Слишком рад чтоб волноваться о чужом мнении на этот счет. — С нашим будущим будем мы. Оно у нас будет общее теперь, понимаешь? Что бы родители не сказали, ты — моя, и я тебя никому больше не отдам. — он тянется к ней, чуть сгибаясь на боку чтоб достать до зафиксированной омежки. Жмётся своим лбом к ее, нежно гладит влажную от слез щечку. — Моя омега, которую я люблю. Пусть все теперь перевернется с ног на голову, но мы будем вместе, я обещаю. Лина улыбается ему сквозь слёзы, чувствует как боль за грудиной тихонько рассеивается. Да, он теперь не только ее брат, он — ее альфа. Защита и опора, то чего ей так сильно не хватало. — Да, ты прав. Пусть весь мир идет к черту, я больше не хочу без тебя. — горячо шепчет ему в ответ, тянется к его губам чтоб оставить на них соленый поцелуй. — Никогда больше. — отвечает ксен, лишь на миг прерываясь прежде чем поцеловать ее, с ещё большей страстью и уверенностью чем прежде. Он знает — легко не будет. И родители не закроют на это глаза просто так, не примут этот союз спокойно и с пониманием. Но насколько же это мелочи по сравнению с тем фактом, что она наконец принадлежит ему. Спустя годы разлуки, надуманной ревности, мечтаний и желания прижать к себе ещё хоть разочек. Его больной и болезненной любви, которая отравляла нереальностью воплощения. Теперь она здесь, в его объятьях — родная, прекрасная, его первая и единственная любовь, которую он пронес с собой сквозь почти что два десятилетия, и будет дальше наслаждаться ею, только теперь — совершенно взаимно.