Часть 12
19 января 2026 г., 10:07
Утро в кабинете Намджуна было тихим. Пылинки танцевали в лучах солнца, пробивавшихся сквозь жалюзи. Сам Намджун сидел, уставившись в пустой монитор, лицо его было серым от бессонницы и беспомощности. Дело против Гванщиля шло к завершению, но чувство незавершённости, тревоги не покидало его. Он чувствовал, как стены его империи, построенной на технологиях и мечте, превратились в картонную декорацию, за которой скрывалась бездонная тьма.
Дверь открылась без стука. На пороге стоял мужчина. Он был в безупречном тёмно-синем костюме, его лицо освещала спокойная, почти дружелюбная улыбка. Но в глазах не было ни капли тепла. Только холодная, отточенная ясность.
— Намджун, — произнёс он, мягко закрывая за собой дверь. — Надеюсь, я не помешал?
Намджун медленно поднял голову. Сначала в его взгляде было лишь недоумение, затем — щемящее узнавание, которое обернулось леденящим ужасом.
— Это… был ты, — выдохнул он, не вопросом, а констатацией. Голос его был хриплым, почти беззвучным.
Мужчина мягко усмехнулся, делая несколько неспешных шагов по кабинету, будто оценивая обстановку.
— «Был» — такое громкое слово. Я просто… направлял процесс. Делал то, что было необходимо для будущего. Твоего будущего, Намджун. Хотя ты, кажется, предпочитал смотреть в сторону и надеяться, что грязь сама собой рассосётся.
— Зачем? — прошептал Намджун, его пальцы впились в ручки кресла. — Дэхён… Пак Джиа… Они же…
— Препятствия, — отрезал мужчина, его голос потерял всякую приветливость. — Дэхён начал понимать, что «Проект Феникс» можно использовать не только для защиты. Что он может стать оружием. И что он, с его старомодными принципами, никогда бы этого не позволил. Пак Джиа видела слишком много. А Гванщиль… Гванщиль был полезным инструментом, но инструменты имеют свойство ломаться и становиться опасными. Он начал слишком много думать о собственном выживании, а не о картине в целом.
Он подошёл к столу и опёрся о него ладонями, наклоняясь к Намджуну.
— Картина, Намджун, такова: «Проект Феникс» будет доведён до конца. Но не под твоим наивным руководством и не под контролем государства. Он будет принадлежать тем, кто понимает его настоящую ценность. Кто готов делать трудный выбор.
— Ты… ты хочешь компанию? — с ужасом осознал Намджун.
— Я хочу будущее, — поправил его мужчина. — А твоя компания — лишь средство. Теперь у тебя есть выбор. Ты можешь стать лицом, которое доведёт этот проект до триумфа в новых… управляющих руках. Или ты можешь стать трагической жертвой стресса и давления, которые, увы, свели в могилу замдиректора и сотрудницу. Выбор, как говорится, за тобой.
В его голосе не было прямых угроз. Они были вложены в сам тон, в холодный блеск глаз, в абсолютную уверенность в своей силе.
— Подумай о Юнги, — тихо добавил он, и эти слова повисли в воздухе ледяной гильотиной. — Он такой хрупкий. Такой… незащищённый. Было бы ужасно, если бы с ним что-то случилось. Из-за твоего неверного выбора.
Намджуну стало физически плохо. Мир поплыл перед глазами. Он видел улыбающееся лицо Юнги, слышал его смех. И видел, как эта картина разбивается вдребезги. Все его принципы, гордость, амбиции — всё рассыпалось в прах перед этим простым, животным страхом за того, кого он любил больше жизни.
— Чего… чего ты хочешь? — выдавил он, чувствуя, как слёзы жгучими ручейками текут по щекам.
— Подпись, — просто сказал мужчина. — На документах о передаче операционного контроля над ключевыми активами проекта в новую управляющую структуру. И твоё молчание. Никаких разговоров с Чонгуком, с полицией, ни с кем. Ты будешь вести себя как ни в чём не бывало. А когда проект будет запущен… ты получишь почётную отставку и гарантии безопасности для себя и твоего мужа. Всё просто.
Он вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкую папку и положил её на стол перед Намджуном.
— Подумай. Но недолго. У меня сегодня насыщенный день.
Мужчина развернулся и вышел так же бесшумно, как и вошёл. Намджун остался один, дрожащими руками разглядывая документы, которые вели к конфискации всего, что он создавал. Но это было не важно. Важны были слова про Юнги. Он сидел так, может, десять минут, может, час. Потом, движимый слепым, паническим инстинктом, он вытащил личный телефон, который, как он надеялся, не прослушивается, и одним дрожащим пальцем написал Чонгуку: «Он пришел». Больше ничего. Затем он выдернул сим-карту, сломал её, выбросил телефон в мусорное ведро и, не забирая ни пальто, ни портфеля, вышел из офиса через чёрный ход, чтобы найти Юнги и спрятаться.
***
Чонгук получил сообщение во время совещания с Хосоком и Джином. Его лицо стало каменным. — Намджун. У него неприятности. Большие. Они попытались перезвонить. Абонент вне зоны доступа. Затем отключён. Хосок немедленно отправил людей к дому Намджуна и в офис. Весь день превратился в судорожную, безрезультатную гонку. Намджуна нигде не было. Юнги тоже исчез. Охрана офиса «K-Wave Innovations» на вопрос о посетителях Намджуна утром лишь разводила руками: в электронном журнале был сбой, данные за утро пропали. Никаких записей с камер. Чистая стена. На следующее утро Чонгук проснулся с тяжёлым предчувствием. Воздух был густым от надвигающейся беды. За чашкой кофе он сказал Чимину, глядя прямо на него: — Сегодня ты не выходишь из дома. Ни под каким предлогом. Никому не открывай. Ни на какие звонки с незнакомых номеров не отвечай. Понимаешь? Чимин хотел возразить, но увидел в глазах Чонгука не привычную строгость, а почти животный страх. Он лишь кивнул. — Хорошо. В офисе атмосфера была накалена до предела. Допрос Гванщиля входил в решающую фазу. И когда Хосок, доведённый до белого каления его высокомерным молчанием, пригрозил ему максимальными сроками по всем статьям, включая те, что вели к пожизненному, Гванщиль вдруг изменился. Его надменность сменилась странным, почти жалостливым выражением. — Вы всё ещё думаете, что я вершина этой пирамиды? — тихо спросил он. — Вы ловите пешку и радуетесь. Мой господин… он сейчас смеётся над вами. Он знает, где вы, прокурор. Он знает, где ваш друг-адвокат. И он точно знает, где сейчас тот его милый напарничек, который так лихо меня с ног сбил. Скоро… скоро он сам пожалует в гости. И тогда вы всё поймёте. Хосок замер, ледяная волна прокатилась по его спине. Он выскочил из комнаты для допросов и, не отходя от двери, набрал Чонгука. — Чон, слушай внимательно. Гванщиль только что намекнул… Нет, не намекнул, сказал прямо. Его босс знает про тебя. И про Чимина. Он сказал, что «скоро пожалует в гости». Ты где? Чимин где? Чонгук, стоявший в своём кабинете, почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Чимин дома. Он в безопасности. Я… Он не успел договорить. На его личном телефоне, лежащем на столе, загорелся экран. Входящий видеозвонок. С неизвестного номера. Хосок что-то кричал в трубку, но Чонгук уже не слышал. Он медленно протянул руку и принял вызов. На экране появилось тёмное, размытое изображение. Камера была направлена куда-то в потолок или стену. Голос, искажённый программой-диктором, прозвучал механически, но в интонации угадывалось что-то знакомое, что заставляло сердце Чонгука бешено колотиться: — Ты знаешь, где сейчас твой напарник? — Кто это? Покажи своё лицо! — рыкнул Чонгук, останавливаясь посреди пустого холла. — Сначала ответь. Ты уверен, что он в безопасности? В своём уютном домике под твоей защитой? Паника, холодная и тошная, поднялась по горлу. Чонгук набрал номер домашнего телефона на другом аппарате. Долгие гудки. Никто не брал трубку. — Покажи себя, тварь! — его голос сорвался. Пауза. Затем изображение появилось. Сначала — тёмная комната. Потом камера медленно повернулась, и Чонгук увидел лицо. Своего брата. Тэхёна. Он сидел в кресле, улыбаясь в камеру той самой, беззаботной улыбкой, которую Чонгук знал с детства. Но сейчас она была маской, за которой скрывалось чудовище. — Привет, брат. Мир рухнул. Все звуки пропали. Чонгук не мог дышать, не мог пошевелиться. Он просто смотрел на экран, пытаясь совместить в голове образ брата и образ того самого «он», убийцы, манипулятора. — Тэ… Тэхён? — это был даже не вопрос, а хриплый выдох неверия. — Я повторяю вопрос, Гук-и. Ты знаешь, где твой напарник? Мир перевернулся. Всё вдруг стало чудовищно ясным и невозможным одновременно. Архивы. Случайные подсказки. Близость к Намджуну. Угрозы Гванщиля о «господине». Всё это время. Прямо у него под носом. — Тэхён… Что ты сделал? — голос Чонгука был хриплым шёпотом. — Где Чимин? — О, он в гостях. Мы неплохо проводим время. Ну, как сказать… — Тэхён усмехнулся. — Он слишком молчалив. Я уверен, что ты его этому научил. Что бы я ему ни говорил или ни предлагал, он отказывается делиться со мной секретами. Обидно. — Тэхён, клянусь… если ты его хоть пальцем тронешь… — А я уже тронул, — беззаботно парировал Тэхён. — И не только. Хочешь посмотреть? Камера резко развернулась. Чонгук задохнулся. Чимин. Он сидел на стуле посередине какой-то неузнаваемой комнаты, его руки были связаны за спиной, рот заклеен серебряной лентой. Лицо было бледным, в синяках. Но он был жив. Его глаза, полные ужаса и боли, смотрели прямо в камеру, будто ища спасения. — Ну же, Чимин, — Тэхён снова вошёл в кадр, его рука грубо вцепилась в волосы Чимина, заставляя того запрокинуть голову. — Скажи нашему другу, что тебе здесь нравится. Хотя нет, ты не можешь говорить. Жаль. — Убери свои руки от него! Сейчас же! — закричал Чонгук, и его крик эхом разнёсся по мраморному холлу. Охранники у входа настороженно обернулись. — Успокойся, братик, — голос Тэхёна стал сладким, ядовитым. — С ним всё будет в порядке. Если ты будешь умным. У тебя есть… скажем, шесть часов. Чтобы найти нас. Или чтобы принять моё предложение. Отдать мне все материалы по делу, прекратить всякое расследование в мою сторону и публично заявить, что Гванщиль — единственный виновник. Тогда, возможно, я отпущу твоего щенка. Целиком. Ну, почти целиком. — Где вы?! — Ох, нет-нет. Это ты должен выяснить. Ты же великий сыщик. Шесть часов, Чонгук. Каждая минута на счету. И если я увижу хотя бы одного копа в радиусе километра от того места, где я нахожусь… — он наклонился к Чимину, и в его руке блеснуло лезвие ножа, которое он провёл по щеке парня, не оставляя пореза, но вызывая слёзы боли в его глазах. — Тогда я начну отсылать тебе его по кусочкам. Начинай, брат. Время пошло. Связь прервалась. Чонгук стоял, как вкопанный. Потом его тело содрогнулось в судороге, и он, не помня себя, швырнул телефон в стену. Он разлетелся на осколки. В дверь вбежали Хосок и Джин, услышав шум. — Чон! Что случилось? Он не мог говорить. Он просто указал на разбитый телефон и прошептал, глотая воздух: — Тэхён… Это Тэхён… Он… у него Чимин. Понять это было невозможно. Осознать — тем более. Но времени на шок не было. Хосок, побледнев, первым пришёл в себя. — Где? Он сказал, где? — Нет… Шесть часов… Нужно успеть его найти за шесть часов… Начался ад. Ад логики, догадок, отчаяния. Чонгук, трясущимися руками, пытался вспомнить все места, связанные с Тэхёном. Дачи, заброшенные офисы, старые квартиры. Хосок строил логические цепочки: он не мог уехать далеко, ему нужно было оставаться в пределах досягаемости, чтобы контролировать ситуацию, наблюдать. Он взял бы место, которое знал хорошо, которое было под его контролем. И которое имело для Чонгука значение. — Старая квартира! — вдруг выдохнул Чонгук, вспомнив. Та самая, на окраине, в которую они переехали после смерти родителей, где они жили, пока Чонгук учился в университете, а Тэхён заканчивал школу. Они продали её еще много лет назад, но Тэхён, с его связями, мог выкупить её через подставных лиц или просто захватить. Была глубокая ночь. Они подняли на ноги всю возможную полицию, выбили санкцию на экстренный штурм. Машины с воем сирен неслись по спящему городу. Подъехав к знакомому пятиэтажному дому, Чонгук выскочил из машины раньше, чем она остановилась. Хосок и Джин кинулись за ним. — Чон, стой! Пусть первыми зайдут спецназ! — крикнул Хосок, хватая его за рукав. — Нет! — Чонгук вырвался с такой силой, что Хосок отлетел в сторону. — Он мой брат. Это… это между нами. Он вбежал в подъезд, взлетел по лестнице на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Он толкнул её, входя внутрь. В гостиной, в свете одинокой лампы под абажуром, сидел Тэхён. На стареньком диване. Перед ним на табуретке стоял почти полный стакан с коньяком. Он был спокоен, даже расслаблен. Увидев Чонгука, он поднял бокал в немом тосте. — Время вышло, брат, — произнёс он, не поворачивая головы. — Я начал волноваться. — Где он? — Чонгук сделал шаг вперёд, его руки сжимались в кулаки. Тэхён медленно повернулся. Его лицо было печальным. — Чимин? Ах, да… Милый, но такой упрямый мальчик. Знаешь, мне наскучило ждать. А мучить его… не в моих правилах. Я позволил ему уйти быстро. Без боли. Обещаю. Что-то внутри Чонгука оборвалось. Звон в ушах заглушил все звуки. Он видел, как движутся губы Тэхёна, но не слышал слов. Видел, как Хосок что-то кричит ему, пытаясь удержать. Но он уже летел вперёд, сбивая с ног кофейный столик. Он врезался в Тэхёна, повалив его с дивана на пол. Его руки сами собой обхватили горло брата. Он ничего не видел, кроме этого лица, этого лживого, монструозного лица. — Где он?! Где ты его оставил?! — он тряс Тэхёна, не замечая, как тот хрипит и пытается вырваться. — Я убью тебя. Клянусь, я убью тебя прямо здесь. Тэхён, откашлявшись, сел. Он не выглядел испуганным. Напротив, в его глазах была почти жалость. — И что тогда? Ты думаешь, это вернёт его? Ты убьёшь родного брата. Оставишь мою жену вдовой, моего сына — без отца. Ты сядешь в тюрьму. И всё ради чего? Ради мести? Думаешь, этого бы хотел Чимин для тебя? Чтобы ты стал убийцей, таким же, как я? — Мне плевать! — проревел Чонгук, палец на спусковом крючке дрожал. — Мне плевать, что будет после! Ты отнял его у меня! — Он уже мёртв, Чонгук, — тихо, почти шёпотом сказал Тэхён. Его голос был удивительно мягким. — Одумайся. Моей смертью ты ничего не исправишь. Ты только уничтожишь себя. И именно этого он бы для тебя не хотел. Он ведь тебя… любил, наверное. Глупо, но любил. Слова, как ледяная вода, обрушились на Чонгука. Пистолет в его руке опустился. Он стоял, глядя на брата, и вдруг осознал всю чудовищную безысходность. Он проиграл. Всё проиграл. В этот момент полиция ворвалась в комнату, схватила Тэхёна, надевая на него наручники. Хосок осторожно забрал у Чонгука пистолет. — Где Чимин? — спросил Джин, его голос дрожал. Чонгук не ответил. Он просто стоял, глядя в пустоту. Его плечи ссутулились, всё тело обмякло. — Он мёртв, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до остальных. — Он сказал… он позволил ему уйти быстро. Без боли. В комнате повисла гробовая тишина. Даже полицейские замерли. Джин закрыл лицо руками. Хосок не мог поверить. Он резко обернулся к Тэхёну, которого уже вели к выходу. — Где тело?! Говори! Тэхён лишь усмехнулся, покачав головой, и позволил вывести себя. — Не может быть… — пробормотал Хосок и вдруг сорвался с места. — Ищите! Всю квартиру! Чердак, подвал, все комнаты! Он бросился в коридор, начал ломать закрытые двери. Джин, подавив собственный шок, подошёл к Чонгуку, осторожно положил руку ему на плечо. — Чон… держись… Но Чонгук не реагировал. Он был где-то далеко. В аду собственной вины и горя. Внезапно из глубины квартиры донёсся хриплый, почти животный крик Хосока: — Джин! Сюда! Быстро! Джин сорвался с места и побежал на звук. Чонгук медленно, как автомат, повернул голову. Его ноги сами понесли его за Джином по тёмному коридору. Он дошёл до запертой двери в спальню, которую Хосок выбил плечом. Хосок стоял на пороге, блокируя вход, его лицо было искажено. — Чон, не надо. Не заходи. Тебе не стоит этого видеть… Но Чонгук уже увидел. Мимо плеча Хосока, в тусклом свете из коридора, он увидел тело на полу. Чимин. Он лежал на боку, лицом к стене. Бледный. Белый, как мел. Совершенно неподвижный. Джин, опустившись на колени рядом, дрожащими руками искал пульс на шее. Секунда. Две. Вечность. — Зовите врачей! — вдруг прокричал он, и в его голосе была не паника, а отчаянная надежда. — Есть пульс! Слабый, нитевидный, но есть! Хосок вылетел из комнаты как ужаленный, крича в рацию. Чонгук медленно, шаг за шагом, вошёл в комнату. Он не слышал больше ничего — ни криков Хосока, ни команд полиции, ни сирен подъезжающих машин скорой. Он видел только Чимина. Его бледное, безжизненное лицо. Разбитую губу. Синяк под глазом. Его руки, неестественно скрюченные. Джин пытался привести его в чувство, что-то говорил, но слова были пустым звуком. Чонгук опустился на колени с другой стороны. Он не смел прикоснуться. Боялся, что от его прикосновения эта хрупкая, угасающая жизнь рассыплется в прах. Он просто смотрел. И в его голове проносились обрывки: первая встреча, испуганные глаза Чимина на месте убийства, его упрямство, его робкая улыбка за ужином, его твёрдый голос, приказывающий остаться дома, его пьяные жалобы в баре… и теперь это. Холод. Бледность. Тишина. Врачи ворвались в комнату, осторожно, но быстро оттеснили их. Чонгука мягко, но настойчиво увели. Он не сопротивлялся. Он позволил себя вывести из квартиры, усадить в машину. Всё плыло перед глазами, как в густом тумане. Следующее, что он осознал, — он лежал на диване в незнакомой, но простой гостиной. На столе стоял недопитый стакан воды. Это была квартира Хосока. Память вернулась обрывками. Больница. Джин, говорящий что-то о тяжёлом отравлении, гипотермии, травмах, но стабильном состоянии. О том, что Чимин в реанимации, но жив. Борется. Чонгук сел. В груди была пустота, которую заполняла только одна мысль: Чимин. Он огляделся. Его не было. Паника, острая и слепая, схватила его за горло. Он вскочил. — Чимин?! — его голос прозвучал хрипло, сорванно. — Где он?! Хосок вышел из кухни, его лицо было усталым, но спокойным. — Успокойся. Он в больнице. В безопасном отделении, под круглосуточной охраной. Джин с ним. Врачи говорят, кризис миновал. Он выживет. Эти слова не сразу дошли до сознания. «Выживет». Они ударили с такой силой, что Чонгук снова рухнул на диван. И тогда, наконец, слёзы, которые он сдерживал всю свою жизнь, хлынули наружу. Не рыдания, а тихие, беззвучные потоки, которые текли по его лицу, смывая маску непробиваемого контроля. Он плакал от облегчения, что Чимин жив. И от боли, невыносимой боли, потому что его родной брат, его кровь, оказался монстром. И он, Чонгук, должен был теперь стать тем, кто посадит его в тюрьму. Навеки. Он чувствовал, как разрывается на части: брат, которого он любил, и человек, которого он… который стал ему важнее всего. И вина. Страшная, всепоглощающая вина. Если бы он был умнее, если бы он увидел знаки раньше, если бы не втянул Чимина так глубоко… Хосок молча сел рядом, положив руку ему на плечо. Он ничего не говорил. Не нужно было слов. Они сидели так в тишине наступающего утра, пока за окном не начался новый день — день, в котором предстояло жить с последствиями кошмара, но жить, потому что самое важное удалось отстоять. Ценой, которая казалась невыносимой, но отстоять. Чонгук пытался спать, но каждая попытка закрыть глаза всегда заканчивалась одним и тем же. Чонгук возвращался в ту квартиру. Он снова видел тело Чимина, которое лежало на голом, пыльном полу в позе, лишённой всякого достоинства, всякой жизни. Его сбросили туда, как ненужный тряпичный мешок. Он лежал на боку, прижавшись спиной к холодной стене, будто в последнем, инстинктивном поиске хоть какой-то защиты. Руки, худые и бледные, с тёмными полосами от верёвок на запястьях, были беспомощно раскинуты перед собой, пальцы слегка согнуты, застыв в немом вопросе или последней попытке что-то удержать. Лицо было повёрнуто к комнате, но взгляд, казалось, был обращён внутрь, в никуда. Кожа отливала мертвенной, фарфоровой белизной, сквозь которую проступали синеватые тени под глазами и у висков. Ресницы, густые и тёмные, лежали неподвижными веерами на этих страшных синяках. Разбитая губа, уже без свежей крови, но припухшая и искажённая, приоткрывала краешек белых зубов. Волосы, всегда такие аккуратные или хотя бы просто взъерошенные, были мокрыми от пота или от воды, и неприятными прядями прилипли ко лбу и вискам. Это я его сюда привёл. Я отправил его домой, в ловушку. Я позволил своему брату… Нет. Мой брат. Мой брат сделал это. Он лежит на полу. На полу. Он всегда боялся сквозняков, спал укутавшись с головой. Его рубашка мокрая. Ему было холодно. Он не дышит. Посмотри. Он не дышит. Я опоздал. Всего на несколько минут. На несколько проклятых минут. Он молчит. Он всегда был таким шумным. Задавал вопросы, бормотал себе под нос, смеялся над глупыми дорамами. Теперь он молчит. Его глаза закрыты. Он не смотрит на меня. Он больше никогда не посмотрит. Каждый такой осколок вонзался в сознание с физической болью, сжимая грудную клетку так, что нечем было дышать. Чонгук не чувствовал своих ног. Он видел только эту бледную, неподвижную форму на полу, и всё внутри него кричало, протестовало, отказывалось верить. Это не мог быть Чимин. Не тот самый живой, упрямый, нелепый и бесконечно дорогой Чимин. Это была кукла. Злая шутка. Но это был он. Контур губ, форма бровей, родинка на шее, чуть левее кадыка — всё было его. Только жизнь исчезла. Ушла, оставив эту прекрасную, разбитую оболочку. В этой тишине и неподвижности Чонгук впервые за всю свою жизнь почувствовал абсолютную, вселенскую пустоту. Опора, которую он даже не осознавал, что построил, рухнула. Планеты сорвались с орбит. Не осталось ничего, кроме этого холодного пола, этой тёмной комнаты и этого молчаливого укора, лежащего перед ним. Прошло почти двадцать три часа. Двадцать три часа, которые Чонгук прожил в каком-то подвешенном, мучительном состоянии между адом и чистилищем. Он находился в квартире Хосока, но не спал, не ел, только пил воду и смотрел в одну точку, будто ожидая, что мир вокруг него вот-вот рассыплется окончательно. В голове непрерывно крутились две мысли, как лезвия: «Чимин» и «Тэхён». Они перемалывали всё на мелкие, острые осколки, которые впивались в самое сердце. Телефон Хосока зазвонил в этой гнетущей тишине так резко, что Чонгук вздрогнул, будто от выстрела. Хосок, дремавший в кресле, схватил трубку. — Да? — его голос был хриплым от усталости. Пауза. Затем его поза выпрямилась, глаза расширились. Он бросил быстрый взгляд на Чонгука. — Он что? Говорит? … Ничего? … Понятно. Спасибо. Мы сейчас. Он положил трубку. Его лицо выражало смесь облегчения и новой тревоги. — Больница. Чимин пришёл в себя полчаса назад. Открыл глаза. Но… он ни на что не реагирует. Не отвечает на вопросы, не пытается говорить, не смотрит в лицо врачам. Просто лежит и смотрит в потолок. Кататоническое состояние, шоковая реакция. Но он в сознании. Он жив, Чон. Слова «он жив» уже не были для Чонгука откровением, но «он в сознании» и «ни на что не реагирует» ударили по-новому. Это была не кома, не сон. Это было осознанное бегство. Уход в себя от ужаса, который он пережил. Чонгук не думал. Он встал. Его тело двигалось само по себе, повинуясь глубинному, животному инстинкту. Он не посмотрел на себя в зеркало — небритый, в помятой, вчерашней рубашке, с запавшими, горящими глазами. Он просто схватил ключи от машины Хосока и выбежал из квартиры, даже не дожидаясь, оденется ли Хосок. Он мчался по утреннему городу, нарушая все правила, но ему было всё равно. Единственное, что имело значение, было впереди, за стенами больницы. Он влетел в приёмное отделение, его дикий, потерянный вид заставил медсестру за стойкой отшатнуться, но тут же подбежал Хосок, успевший догнать его на такси. Он коротко что-то сказал охране и врачу, показав удостоверение, и их провели в тихое, отдельное крыло. Врач, молодой мужчина с умными, усталыми глазами, остановил их у двери палаты. — Он там. Физически стабилен. Обезвоживание, переохлаждение, следы психоактивных веществ в крови — лёгкий транквилизатор, чтобы обездвижить. Но главная травма — психологическая. Он… он не здесь. Не давите на него. Не требуйте. Чонгук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он толкнул дверь. Палата была полутемной, шторы прикрыты. Воздух пах стерильностью и тишиной. И в центре этой тишины, на больничной кровати, лежал Чимин. Он был прикрыт до груди простыней. Капельница была подключена к его руке, той самой, на запястье которой ещё виднелись тёмные, жуткие полосы. Его лицо было повёрнуто к окну, но глаза были открыты. Они смотрели не на свет из-за шторы, а куда-то сквозь него, в какую-то бездну внутри себя. Взгляд был пустым, стеклянным, лишённым всякого осознания происходящего. Он дышал ровно, медленно, и в этом дыхании не было жизни, лишь автоматическая функция организма. Чонгук замер на пороге. Вид этого пустого взгляда ударил его сильнее, чем бледность и неподвижность в той квартире. Тогда он думал, что потерял его навсегда. Теперь он понимал, что, возможно, потерял что-то ещё более важное — самого Чимина, его душу, его личность. Его свет. Он сделал шаг, затем ещё один. Подошёл к кровати. Звук его шагов не вызвал ни малейшей реакции. Чимин продолжал смотреть в никуда. Чонгук медленно, осторожно, как боясь разбудить или спугнуть, опустился на стул у кровати. Он смотрел на это знакомое, но ставшее чужим лицо. На синяки, которые теперь отливали жёлтым и зелёным. На бинт на голове, скрывающий, как он позже узнает, неглубокую резаную рану от лезвия. На губы, слегка приоткрытые в беззвучном дыхании. Он не знал, что делать. Все его слова, все его логические построения рассыпались в прах перед этой тихой катастрофой. Инстинктивно, его рука потянулась и накрыла руку Чимина, лежащую поверх простыни. Кожа была прохладной, но живой. — Чимин-а… — его голос прозвучал хриплым шёпотом, будто он давно не пользовался им. — Это я. Чонгук. Ничего. Даже дрожания ресниц. — Ты в больнице. Ты в безопасности. Всё кончено. — Он сжал его руку чуть сильнее, пытаясь передать хоть каплю тепла, уверенности. — Он больше не придёт. Я обещаю. Его собственные слова отдавались в ушах пустым звуком. Какие могут быть обещания после того, что случилось? После того, что он допустил? Но он должен был говорить. Должен был попытаться достучаться. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня. Хотя бы раз. Дай мне знать, что ты… что ты слышишь. Он наклонился ближе, пытаясь поймать его взгляд, но тот был неуловимым, устремлённым в какую-то внутреннюю пустоту, куда Чонгуку доступа не было. Отчаяние, острое и горькое, подступило к горлу. И тогда из него начал литься монолог. Тихий, сбивчивый, лишённый всякой адвокатской риторики. Просто слова человека, который больше не мог держать всё в себе. — Всё это время… я думал, что контролирую ситуацию. Что могу защитить тебя, просто держа рядом, просто отдавая приказы. Я был слеп. Глуп. Я не увидел змею у себя под боком. Я втянул тебя в эту яму, потому что… потому что мне было легче, когда ты был рядом. Ты задавал вопросы, ты сомневался, ты заставлял меня объяснять. Ты был живым. А я… я просто существовал в своей схеме. Он гладил тыльную сторону его ладони большим пальцем, механически, безнадёжно. — И из-за этого ты оказался там. Из-за моей самоуверенности, из-за моей… моей неспособности увидеть правду в глазах собственного брата. Он отнял у тебя не только безопасность. Он отнял у тебя покой. И это… это я никогда себе не прощу. Чонгук замолчал, глотая ком в горле. Он посмотрел на лицо Чимина, всё такое же безжизненное. — Но я сделаю одну вещь. Я поклялся себе, пока сидел там, в квартире Хосока. Я закончу это. Я сделаю так, чтобы он никогда больше не смог никому причинить боль. А потом… Ты больше никогда не будешь в опасности из-за меня. Я обещаю. Это последнее, что я могу для тебя сделать. Обещаю. Он просидел так ещё несколько минут, держа его руку, надеясь на чудо, на то, что пальцы дрогнут, что веки моргнут. Но чуда не случилось. Только ровное, пугающее дыхание. Врач тихо постучал и заглянул в палату, давая понять, что время вышло. Чонгук медленно поднялся. Его ноги были ватными. Он посмотрел на Чимина в последний раз, на этого потерянного мальчика в больничной койке, и почувствовал, как в груди что-то окончательно и бесповоротно ломается. Он наклонился и, преодолевая себя, чуть слышно прошептал ему на ухо, уже не ожидая ответа: — Выздоравливай, Пак Чимин. Живи. Пожалуйста, просто живи. Он вышел из палаты, и дверь закрылась за ним, отделяя его от тихой трагедии внутри.***
Последующие недели и месяцы стали для Чонгука временем, вырубленным из гранита боли и одержимости. Он превратился в самую грозную версию себя — холодную, безжалостную, неумолимую машину правосудия. Он работал над делом против Тэхёна день и ночь, отказываясь от сна, от еды, от всего, что не вело к цели. Он выстроил обвинение такое железное, что у защиты не осталось ни единого шанса. Он использовал каждую мелочь, каждую запись, каждую финансовую проводку, которые Тэхён когда-то «подбросил» ему сам, не подозревая, что брат сохранит всё. Он вытащил на свет все связи Тэхёна, его теневые компании, его манипуляции с акциями «K-Wave». Он доказал не только похищение и покушение на убийство Чимина, но и организацию убийств Дэхёна и Пак Джиа через Гванщиля, и даже причастность к смерти Чона Сынъвана. Он сделал так, чтобы приговор был максимально суровым. Пожизненное заключение без права на условно-досрочное. В тюрьме строгого режима. На последнем заседании, когда приговор был оглашён, Тэхён посмотрел на него через зал суда. В его глазах не было ни ненависти, ни раскаяния. Была лишь усталая пустота и… что-то вроде горького уважения. Чонгук выдержал этот взгляд, не дрогнув. Внутри него не осталось ничего, что могло бы дрогнуть. Там была только выжженная земля. Когда всё было кончено, он ушёл. Подал в отставку из «Geumgang Legal», несмотря на все уговоры партнёров. Продал свой дом в Сеуле, этот памятник одиночеству и недавнему кошмару. Он выбрал Пусан. Город у моря, шумный, но другой. Далёкий от сеульской суеты и ядовитых воспоминаний. Он открыл там небольшую юридическую компанию. Скромный офис с видом не на небоскрёбы, а на порт и зелёные холмы. Он взял себе в помощники пару выпускников местного университета — не вундеркиндов, а просто трудолюбивых ребят. Он занимался не корпоративными скандалами и убийствами, а договорами, наследством, иногда — защитой малого бизнеса от произвола. Простая, почти скучная работа. Та, которая не заставляет никого бояться за свою жизнь.***
Жизнь Чимина после больницы была похожа на медленное, мучительное проявление фотографии в чёрно-белом растворе. Сначала — только размытые контуры: больничный потолок, тихие голоса врачей, безразличный взгляд в никуда. Затем стали проступать детали: вкус пресной овсянки, ощущение тёплой руки сиделки, меняющей капельницу, звук дождя за окном. Первыми, кто пробился сквозь его молчаливый барьер, стали Ыну и Юри. Они приходили каждый день, не требуя ничего. Ыну читал ему вслух отрывки из абсурдных новостей или просто сидел, играя в игры на телефоне, комментируя происходящее своим привычным бурчанием: — Смотри, Чимин, этого чувака в игре только что раздавило бревном. Жизнь, прям как у нас, да? Только у нас бревна были покрупнее. И однажды, в самый неожиданный момент, уголок рта Чимина дрогнул. Это было не улыбка, а крошечная, почти незаметная судорога усталых мышц, но для Ыну это стало победой. Он тут же позвонил Юри, и та примчалась с горшком домашнего ттокпокки, который пах так жизненно и навязчиво, что у Чимина на глаза навернулись слёзы — первые, не от боли, а от чего-то давно забытого. Юри говорила с ним о работе, о глупостях, которые творятся в офисе, о новых стажёрах. Она не спрашивала о том, что случилось. Она просто была рядом, своим присутствием напоминая, что есть мир за стенами этой стерильной комнаты, и в этом мире его ждут. Потом приходил Хосок. Молчаливый, угрюмый, он садился и смотрел в окно, будто нёс свою вахту. Иногда он приносил отчёты, которые Чимин когда-то вёл, и клал их на тумбочку. «Просто посмотри, когда захочешь. Никто не торопит». Джин появлялся реже, но всегда с какой-нибудь нелепой историей или сплетней. Его неуклюжие попытки развлечь были настолько искренними, что постепенно начали оттаивать лёд внутри. Однажды Джин, разозлённый тем, что Чимин всё ещё не говорит, заявил: — Ладно, если ты не будешь со мной разговаривать, я буду обсуждать с тобой свои личные проблемы! Представляешь, Хосок вчера опять сказал, что у него «нет времени на глупости», когда я предложил сходить в кино! Это уже третий раз! Чимин тогда тихо, едва слышно, выдохнул: «Навязчивый…» Джин замер, а потом расцвёл улыбкой, будто получил Нобелевскую премию. Главный прорыв случился, когда к Чимину пришёл психиатр — женщина с тихим голосом и тёплыми глазами. Она не лезла в душу с скальпелем. Она просто давала ему инструменты, чтобы собрать осколки себя. И через неделю таких сеансов, когда Хосок, как обычно, сидел в кресле, Чимин набрался смелости и задал вопрос. Он повернул голову, его глаза, уже не такие пустые, но полные детской, ранимой надежды, устремились на прокурора. — Хосок… а где Чон? Сердце Хосока упало. Он видел, как Чимин медленно возвращается к жизни. Как он начал есть, смотреть телевизор, даже улыбаться шуткам Ыну. И теперь этот вопрос. Правда могла снова свалить его с ног. Хосок замешкался, глядя в эти ждущие глаза, и солгал. Первый и, как он надеялся, последний раз Чимину. — Он… компания нашла для него сложное дело за рубежом. Пришлось срочно лететь. В другую страну. Надолго. Ложь была грубой, но Чимин, истосковавшийся по любому объяснению, кроме самого страшного — что Чонгук его бросил, — схватился за неё. Надежда в его глазах не погасла, а лишь замерцала, как огонёк в тумане. «Он вернётся, —, казалось, говорил его взгляд. — Просто работа». И эта надежда стала его двигателем. Он начал активнее заниматься реабилитацией, быстрее пошёл на поправку. Через месяц его выписали. Ыну и Юри устроили ему тихую встречу дома у Юри, с домашней едой и дурацкими фильмами. Он ещё был тихим, легко уставал, но он смеялся. Настоящим, пусть и уставшим смехом. Возвращение в «Geumgang Legal» было волнительным. Его встретили как героя. Коллеги, которые раньше смотрели на него свысока, теперь кивали с уважением. Шептались: «Это тот самый, который помог раскрыть то дело… которого похитили…» Его повысили, дали отдельный, небольшой кабинет. Но первое, что он сделал, зайдя в здание, — поднялся на этаж Чонгука. Он шёл по коридору с лёгким, трепещущим сердцем, представляя, как откроет дверь и увидит его за столом, как тот поднимет взгляд, и в его глазах будет… что? Облегчение? Радость? Смущение? Дверь в кабинет была приоткрыта. Внутри был кто-то другой — новый партнёр, молодой и амбициозный. Кабинет Чонгука был пуст. Стол, полки — всё было очищено, будто его никогда и не было. Чимин замер на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Извините, — тихо спросил он у секретарши. — А господин Чон… Когда он вернётся? Девушка посмотрела на него с недоумением и жалостью. — Чимин, господин Чон уволился. Ещё несколько месяцев назад. После того дела… Он покинул компанию. Мы не знаем, где он сейчас. Ложь Хосока рассыпалась в прах, оставив после себя горький, солёный привкус предательства. Не Тэхёна — Чонгука. Он ушёл. Бросил всё. И его. Чимин прожил следующие месяцы на автопилоте. Он работал хорошо, даже блестяще, используя навыки, отточенные в том аду. Но внутри была пустота. Он пытался искать — через общих знакомых, в социальных сетях, но всё было тщетно. Человек просто испарился. Отпуск был идеей Хосока. «Ты сгоришь, если так продолжишь, — сказал он. — Поедем в Пусан. У меня там пустует квартира. Море, воздух, никаких дел». Чимин, слишком уставший, чтобы сопротивляться, согласился. Пусан встретил их солёным ветром и криком чаек. Отдых был спокойным, ленивым. Они гуляли по набережной, ели уличную еду, молчали под шум волн. Это было лекарство — простое и действенное. В один из таких вечеров Чимину захотелось лапши быстрого приготовления — того самого дешёвого, тёплого комфорта. Он вышел в ближайший круглосуточный магазин, купил пару пачек и, разворачиваясь у выхода, столкнулся с кем-то. Папки из рук незнакомца рассыпались по полу, его собственная лапша шлёпнулась рядом. — Извините! — автоматически вырвалось у Чимина, и он, торопливо собрав свои пачки, принялся помогать с бумагами. Он поднял стопку файлов, встал, чтобы вернуть… И мир остановился. Перед ним стоял Чонгук. Не в строгом сеульском костюме, а в простых тёмных джинсах и светлом свитере, с кожаной папкой под мышкой. Его волосы были чуть длиннее, лицо загорелое, но глаза… глаза были теми же. Тёмными, глубокими, и в них в эту секунду отражался такой же шок, такой же леденящий ужас и неверие, какие Чимин чувствовал сам. Они стояли, словно вкопанные, посреди ярко освещённого входа в магазин, пропуская мимо себя озадаченных покупателей. Первым выдохнул Чонгук. Его губы дрогнули, сформировав не имя, а сдавленный звук: — Чимин? Голос был тем же. Низким, бархатным. От этого знакомого звука что-то ёкнуло внутри Чимина, смешав обиду, боль и дикую, неконтролируемую радость. — Вы… — больше он не смог ничего сказать. Он просто сунул папки в руки Чонгуку, взял свою лапшу и, бросив сквозь стиснутые зубы: «Хорошего вечера», — резко развернулся и зашагал прочь. Быстро, почти бежал, чувствуя, как слёзы уже подступают к глазам. Он не слышал шагов сзади, пока сильная рука не схватила его за локоть, заставив остановиться. — Чимин, подожди. Чонгук обогнал его, встал на пути. Его лицо было искажено мукой. — Как ты? Ты… ты в порядке? Как ты оказался здесь? — А Вам какое дело?! – вырвалось у Чимина, и его голос задрожал от давно копившейся боли. – Вы же улетели! В другую страну! На сложное дело! Или это тоже была ложь, как и всё остальное? Чонгук сжал губы, его глаза потускнели. — Хосок сказал тебе это? — Да! И я поверил! Я ждал! Каждый день в больнице, когда пришёл в себя, я спрашивал! А потом вышел на работу – и что? Твой кабинет пуст! Твоё имя стёрли! Ты просто взял и исчез! Без слова! – Чимин говорил всё быстрее, слова вылетали, как осколки. – Я искал тебя, понимаешь? Бестолку, конечно. Зачем тому, кто сбежал, чтобы его нашли? — Я не сбежал! – в голосе Чонгука прозвучала отчаянная резкость. — Я… я не мог, Чимин. Я не мог смотреть на тебя там, в той палате. Видеть, во что он тебя превратил из-за меня. Из-за моей слепоты, из-за моей семьи. Каждый твой пустой взгляд был ножом. Я думал… я думал, что если я исчезну, ты сможешь оправиться. Без этого постоянного напоминания. Без меня. — Так ты решил за меня? — Чимин засмеялся, но смех был горьким и сломанным. — Ты решил, что будет «лучше»? А знаешь, что было лучше? Видеть тебя! Знать, что ты рядом! А не верить в какую-то дурацкую сказку про заграницу! — Я каждый день спрашивал Хосока о тебе, — тихо, сдавленно сказал Чонгук, его взгляд упал. — Каждый. Он присылал мне короткие сообщения: «Сегодня поел», «Прошёл с Ыну по коридору», «Улыбнулся шутке Джина». Я жил этими сообщениями. Я радовался, как ребёнок, когда он написал, что ты заговорил. И я умирал от тоски, потому что не мог быть там. Не мог тебя видеть. Но я боялся. Боялся, что один только мой вид снова всё испортит. Что ты увидишь меня и вспомнишь всё. Чимин слушал, и гнев внутри него начал понемногу таять, уступая место другой, ещё более мучительной боли — боли от понимания. Он видел, как тяжело даются Чонгуку эти слова, как он, всегда такой негнущийся, сейчас выглядит сломленным и потерянным. — Ты скучал? — вдруг спросил Чимин, и его голос стал тише. Чонгук поднял на него глаза. В них была такая надежда и незащищённая правда, что Чимину перехватило дыхание. — Каждую секунду, — просто сказал Чонгук. — Это был не побег, Чимин. Это было изгнание. Я приговорил себя к нему сам. Он осторожно, будто боясь, что Чимин отпрянет, взял его руку — ту самую, на которой всё ещё виднелись еле заметные бледные шрамы от верёвок. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — И я был неправ. Ужасно неправ. Прости меня. Не за то, что ушёл. За то, что не спросил. За то, что не дал тебе выбора. За то, что заставил тебя чувствовать себя брошенным. Это последнее, чего я хотел. Чимин смотрел на их соединённые руки, потом поднял взгляд на лицо Чонгука. Всё, что он видел там — раскаяние, боль, усталость и ту самую, невысказанную никогда заботу, — было настоящим. Всё это время, пока он злился и тосковал, Чонгук был здесь, в этом чужом городе, отбывая своё наказание в тишине и одиночестве. Он не выдержал. Слёзы, которые он сдерживал, покатились по его щекам. Тихие, облегчающие. — Я тоже скучал, — прошептал он. — Так сильно, что думал, сойду с ума. И ненавидел тебя за это. И ждал. Всегда ждал. Чонгук не сказал ничего. Он просто притянул его к себе, обнял. Крепко, по-настоящему. Не как начальник, не как опекун. Как человек, который нашёл самое важное, что потерял. Они стояли так на пустынной улице, а над морем занимался невероятно красивый закат – полоска неба горела алым и золотом, отражаясь в бескрайней воде. Шум волн был похож на ровное, успокаивающее дыхание. Когда они наконец разъединились, щёки обоих были влажными. Чимин вытер лицо рукавом, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. — Так ты тут что, адвокатом работаешь? — кивнул он на папки. — Да. Маленькая контора. Скучные дела. Никаких убийств, — уголки губ Чонгука дрогнули в подобии улыбки. — Скучно, наверное. — Невыносимо. Каждый день. Они снова замолчали, но молчание теперь было другим – тёплым, общим. Они смотрели на закат. — Господин Чон… — начал Чимин, не глядя на него. — Просто Чонгук. Пожалуйста. — Чонгук… я… — он глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Там, в той комнате… когда было совсем страшно… я думал только об одном. О том, что не успел тебе сказать. Что… что ты для меня значишь. Всё. Ты был всем. Чонгук закрыл глаза, как будто эти слова были и благословением, и приговором. Когда он открыл их снова, в них был тот самый свет, который Чимин так отчаянно искал в пустом кабинете. — Ты для меня тоже стал всем, — его голос был тихим, но каждое слово отчеканено. — С того самого момента, как ты ворвался в мой дом и мою жизнь со своим упрямством и своими вопросами. Я просто… я не умел это показать. Я боялся, что это принесёт тебе только боль. И оказался прав. — Неправ, — возразил Чимин, наконец поднимая на него взгляд. В его глазах горела решимость, та самая, что была в нём в худшие времена. — Ты принёс мне не только боль. Ты принёс… смысл. Даже когда было страшно. Даже когда ты исчез. Потому что я знал, что где-то там есть ты. И я любил тебя. Люблю. Слова повисли в воздухе, смешавшись с криком чаек и шёпотом прибоя. Чонгук смотрел на него, и казалось, будто последний осколок льда в его душе растаял под этим взглядом. — И я тебя люблю, Пак Чимин, — сказал он, не отводя глаз. — Больше, чем свой покой, больше, чем свою гордость, больше, чем страх. И я обещаю, больше никогда не решу за тебя, что для тебя лучше. Если ты позволишь мне остаться. Ответом была не слова, а действие. Чимин потянулся и прижался губами к его губам. Это был не страстный, а тихий, обещающий поцелуй. Поцелуй прощения, обретения и начала. На фоне пылающего заката и вечного шума моря, в городе, который стал для них не местом изгнания, а местом, где они наконец нашли друг друга и себя настоящих.***
Вернувшись в квартиру Хосока, Чимин чувствовал себя так, будто парил на десять сантиметров над полом. В руках он всё ещё сжимал пачку лапши, но мир вокруг перестал быть серым и плоским. Он был наполнен цветом, звуком и… запахом моря, смешанным с едва уловимыми нотами дорогого парфюма Чонгука, которые всё ещё витали в его памяти. Хосок сидел на диване с ноутбуком, погружённый в работу. Он поднял взгляд, увидел сияющее лицо Чимина и на мгновение застыл. — Что с тобой? Ты выглядишь так, будто выиграл в лотерею. Или нашёл на улице миллион. — Хосок, — начал Чимин, сбрасывая обувь и подходя ближе, его глаза горели. — Знаешь, кого я встретил? Хосок медленно закрыл ноутбук. Его лицо стало осторожным, настороженным. — Кого? — Чонгука. В комнате воцарилась тишина. Хосок встал, его лицо стало каменным. — Где? Что он тебе сказал? Он тебе что-то сделал? — Его голос был низким, почти рычащим. — Говори. Где он был всё это время? Давай я ему морду набью, этому беглецу. Чимин улыбнулся, широко и беззаботно, чего с ним не случалось очень долго. Он прислонился к стене и медленно сполз по ней на пол, выпустив из груди долгий, счастливый вздох. — Он был в магазине. Мы столкнулись. И мы… мы поцеловались. Хосок замер с открытым ртом. Его мозг, казалось, обрабатывал информацию с диким скрипом. — Вы… что? — Поцеловались, — повторил Чимин, будто пробуя это слово на вкус. — У меня завтра свидание. Прокурор Хосок, человек, видавший виды и не дрогнувший перед самыми отъявленными преступниками, просто уставился на него. Затем он резко повернулся, подошёл к раковине на кухне, плеснул себе воды в стакан, выпил залпом, сплюнул в раковину (не из-за воды, а от всей ситуации) и обернулся. — Нет. Всё. Я отказываюсь участвовать в этом дурдоме. Вы оба — мои личные кресты. Сначала он пропадает, сходит с ума от вины, я ему каждый день отчёты о твоём здоровье отправляю как нянька! А ты тут сходишь с ума от обиды! А теперь вы столкнулись в магазине и… поцеловались? И свидание? Мне нужно повышение. Или отпуск на необитаемом острове. Без телефонов. Чимин рассмеялся, настоящим, звонким смехом. — Расслабься, Хосок. Всё хорошо. Мы всё выяснили. — Что именно выяснили? Что он мазохист, а ты только и рад? — проворчал Хосок, возвращаясь в гостиную и падая в кресло. — Мы выяснили, что оба были идиотами. Но теперь не будем. Хосок закрыл глаза, будто молясь о терпении. Потом приоткрыл один глаз. — И где он был? — Здесь. В Пусане. Открыл свою контору. Переехал. — Значит, я зря врал про заграницу, — констатировал Хосок без раскаяния. — Ладно. Ваше дело. Только, ради всего святого, если вы снова решите устроить драму с похищениями, расставаниями и слезами, предупредите заранее. Я куплю попкорн. Чимин ухмыльнулся, глядя на потолок. Потом его взгляд стал озорным. — Кстати, о драмах… Как там Джин? Всё ещё ноет насчёт ваших… как это назвать… «недоотношений»? Или уже «отношений»? Хосок резко покраснел, что было на нём дико смотрится. — Не смей! Не начинай! Никаких «отношений» нет! Есть назойливый судмедэксперт, который не понимает слова «нет»! — Он же вроде предлагал сходить в кино? Ты опять отказал? — У меня работа! — рявкнул Хосок. — А Джин говорит, ты просто трусишь, — безжалостно продолжил Чимин, наслаждаясь моментом. — Он что, болтал с тобой об этом?! — Он болтает со мной обо всём. Особенно когда ты его игнорируешь. Он даже спрашивал, какой у тебя типаж. Прямо так и сказал: «Как думаешь, какой у Хосока типаж? Может, он любит романтические комедии?». Хосок смотрел на него с выражением человека, которого только что предали самым ужасным образом. — Я… я его убью. Медленно. На его же столе для вскрытия. — О, — воскликнул Чимин, притворно удивляясь. — Так это правда? Ты уже представляешь его на рабочем месте? Это же почти… флирт. — Чимин, клянусь… — Ладно, ладно, — Чимин поднял руки в знак мира, но улыбка не сходила с его лица. — Просто скажи, почему не пойдёшь с ним в кино? Он же вроде… не противный. И челюсть у него, как он сам говорит, «мужественная». Хосок провёл рукой по лицу, издав стон. — Потому что это… непрофессионально! Мы работаем вместе! — А мы с Чонгуком жили и работали вместе, и ничего, — парировал Чимин. — Смотри, к чему привело. — Именно! К похищениям, погоням и психологическим травмам! Отличный пример! — Но закончилось-то хорошо! Ну, почти. Теперь будет совсем хорошо. Хосок мрачно посмотрел на него. — Если ты хоть раз сравнишь меня и Джина с вашей мыльной оперой, я найду способ отозвать твой отпуск и завалю тебя работой до старости. — Угрозы — последнее прибежище трусливых, — философски заметил Чимин, поднимаясь с пола. — Я пойду готовить свою лапшу. А ты подумай над своим «типажом». Мне кажется, Джин уже купил билеты. На что-нибудь страшное, наверное. Он знает, что ты не любишь сентиментальное. Он ушёл на кухню, оставив Хосока сидеть в кресле с выражением человека, который только что проиграл битву, даже не поняв, как она началась. А из кухни вскоре донёсся довольный свист Чимина и запах моментальной лапши — самый обычный, но самый счастливый запах на свете.***
Следующий день Чимин начал с невероятной, лихорадочной энергией. Он проснулся на рассвете, хотя свидание было назначено только на вечер. Весь его мир сузился до одной цели: выглядеть безупречно. В квартире Хосока начался хаос, больше похожий на подготовку к выходу на красную дорожку, чем на свидание. — Ты уверен, что это не выпускной бал? — проворчал Хосок, наблюдая, как Чимин в пятый раз перебирает вещи в своём чемодане, разложив на диване три пары брюк, четыре рубашки и две «на всякий случай» кофты. — Или аукцион мужских моделей? — Должно быть идеально! — отозвался Чимин, прикладывая к груди светло-серую рубашку и критически разглядывая себя в зеркале телефона. — Ты же не видел, как он выглядел вчера… Такой… расслабленный, но безумно стильный. — Он был в свитере и джинсах, Чимин. В свитере. — В очень дорогом свитере! — парировал Чимин. — И осанка! У него всегда была осанка, но сейчас… он будто весь светится изнутри. Хосок фыркнул и уткнулся в газету, но украдкой продолжал следить за представлением. К полудню ванная превратилась в салон красоты. Пахло гелем для укладки, каким-то дорогим лосьоном, который Чимин купил утром, и лёгкой паникой. — Ты хоть волосы оставь на голове, а не на расчёске, — прокомментировал Хосок, проходя мимо. — Ты не понимаешь! Нужен баланс между «я случайно так хорошо выгляжу» и «я старался, но не слишком». — У тебя получается «я провёл шесть часов перед зеркалом и вот результат». В итоге, после бесчисленных проб и консультаций с Ыну по видеосвязи (которая закончилась тем, что Ыну сказал: «Да надень уже что-нибудь, он тебя и в пижаме с радостью увидит!»), выбор пал. Лёгкие бежевые льняные брюки, свободного кроя. И кофточка. Ах, эта кофточка. Она была цвета тёплого песка, из тончайшего шёлка с добавлением шифона, с глубоким V-образным вырезом и… открытыми плечами. Рукава были свободными, сползающими, демонстрируя изящные ключицы и гладкую кожу плеч. Это было смело, модно и безумно притягательно. Когда Чимин, наконец, вышел в гостиную в готовом образе, Хосок отложил газету и несколько секунд просто смотрел. — Ну что? — тревожно спросил Чимин, вертясь перед ним. Хосок медленно поднялся, обошёл его вокруг и сел обратно. — Вопрос. Ты уверен, что идёшь на ужин, а не на работу в стриптиз-клуб высшего класса? Потому что, будь я твоим… ну, кем он тебе приходится… я бы ужин пропустил и сразу перешёл к десерту. — Хосок! — Чимин покраснел до корней волос, но внутренне ликовал. Это была высшая похвала. — Серьёзно, — Хосок покачал головой. — Плечи… открыты. Это нечестно. Бедный Чонгук. У него же, наверное, сердце не выдержит. Хотя… после всего пережитого, наверное, выдержит. Ладно, иди, покоряй. Только если что — звони. Хотя, судя по всему, звонить ты будешь не скоро.***
Ровно в семь вечера под окнами раздался мягкий сигнал. Чимин, у которого от волнения похолодели пальцы, выглянул в окно и замер. У подъезда стоял неброский, но явно дорогой тёмный седан. А рядом с машиной, прислонившись к дверце, стоял Чонгук. Он был одет в тёмно-синий костюм без пиджака, белую рубашку с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами. В его руках был огромный, пышный букет. Не розы, а что-то более изысканное и свежее — белые пионы, персиковые ранункулюсы, веточки эвкалипта. Он смотрел наверх, и когда его взгляд встретился с взглядом Чимина, его лицо озарила медленная, по-настоящему счастливая улыбка. Чимин вылетел из квартиры, едва помня о том, чтобы взять ключи и телефон. Он спустился, и дверь подъезда распахнулась перед ним. — Здравствуй, — тихо сказал Чонгук, делая шаг навстречу. Его глаза мягко скользнули по его образу, и в них вспыхнуло неподдельное, почти благоговейное восхищение. — Ты выглядишь… невероятно. — Спасибо, — прошептал Чимин, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Ты… цветы? — Для тебя, — Чонгук протянул букет. Когда Чимин взял его, его пальцы на мгновение коснулись пальцев Чонгука. И тогда Чонгук, не отпуская его руки, мягко поднял её и прикоснулся губами к внутренней стороне запястья. Это был не поцелуй, а скорее прикосновение, клятва, исцеляющий жест. Чимин почувствовал, как по спине пробежала дрожь. — Поехали? — спросил Чонгук, открывая дверь пассажира. Ресторан оказался на самой окраине города, на скалистом выступе, нависающем над морем. Это было место с панорамными окнами от пола до потолка, где каждый столик был уединённым. Закат только начинал разливаться по небу розовыми и золотыми красками, отражаясь в бескрайней тёмно-синей воде. Их встретили с почтительным поклоном и проводили к заранее забронированному столику у самого стекла. Чимин чувствовал себя немного смущённо от такой роскоши, но твёрдая, уверенная рука Чонгука на его пояснице успокаивала. — Я боялся, что это будет слишком пафосно, — признался Чонгук, когда они остались одни, и официант принёс меню. — Но я хотел, чтобы всё было… правильно. С самого начала. Без спешки, без страха, без теней прошлого. — Это идеально, — честно сказал Чимин, глядя на него, а не на меню. В мягком свете свечи черты лица Чонгука казались особенно мягкими, а в глазах горел тёплый, открытый огонь, которого раньше там никогда не было. Ужин прошёл в лёгкой, непринуждённой беседе. Они говорили обо всём и ни о чём: о вкусе свежего тунца тартара, о том, как кричат чайки за окном, о глупостях, которые творят Ыну и Юри в офисе. Чонгук слушал, не перебивая, его взгляд не отрывался от Чимина, будто он боялся упустить хоть мгновение. — Ты знаешь, — сказал Чонгук, отодвигая тарелку с десертом (он почти не притронулся к нему, предпочитая смотреть на собеседника). — Вчера, когда ты ушёл, я боялся, что это сон. Что я снова приду в себя в своём пустом офисе, и тебя не будет. И мне придётся смириться с этим. — Я не сон, — улыбнулся Чимин, накрывая его руку своей ладонью на столе. — Я здесь. И я никуда не собираюсь. — Я знаю. Теперь знаю, — Чонгук переплел их пальцы. — Но позволь мне иногда в этом сомневаться. И тогда я буду приходить и целовать твоё запястье, чтобы убедиться, что это правда. — Ты можешь целовать что угодно, — вырвалось у Чимина, и он тут же покраснел, поняв двусмысленность. Чонгук тихо рассмеялся, и этот звук был таким редким и драгоценным. — Это опасное предложение, Пак Чимин. Я могу воспринять его слишком буквально. Они замолчали, глядя на то, как последние лучи солнца утопают в море, окрашивая воду в цвет расплавленного золота. Музыка в ресторане была тихой, джазовой. — Я так много думал о том, что скажу тебе сегодня, — признался Чонгук, его голос стал серьёзнее. — О том, как я буду извиняться, оправдываться, объяснять. Но сейчас, глядя на тебя, я понимаю, что слова не нужны. Ты просто… ты здесь. И этого достаточно. Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Даже через весь тот ужас. Ты — свет в конце самого тёмного туннеля. Чимин почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза, но это были слёзы счастья. — Ты для меня тоже, — просто сказал он. — Моя точка опоры. Даже когда её не было видно. Чонгук поднялся, не отпуская его руки. — Пойдём пройдёмся? Погода чудесная. Они вышли на открытую террасу. Ночной бриз был тёплым и солёным. Чонгук снял свой пиджак и накинул его Чимину на плечи, хотя тому и не было холодно. Этот жест, простой и заботливый, значил больше любых слов. Они стояли у перил, плечом к плечу, глядя на огни города, зажигающиеся вдоль берега. — Чимин-а, — тихо сказал Чонгук, поворачиваясь к нему. — Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Насколько ты позволишь. — Я позволю навсегда, — ответил Чимин, и больше не было нужды в словах. Чонгук наклонился, и их губы встретились в поцелуе под звёздным небом. Это был поцелуй, в котором было всё: и горечь прошлого, и сладость настоящего, и безграничная надежда на будущее. Поцелуй, который ставил точку в одной истории и с бесконечной нежностью начинал новую. Вечер плавно перетекал в ночь, а напряжение, то самое сладкое, электризующее, что витало между ними с момента встречи у магазина, только нарастало. Как и предвидел Хосок, сердце Чонгука — или, скорее, его железная выдержка — не выдержало. Долгие месяцы разлуки, вины, тоски и внезапное обретение счастья создали гремучую смесь. Каждый случайный взгляд, каждое прикосновение к руке за столом, каждый мягкий смех Чимина (особенно когда тот нервно поправлял сползающую с плеча блузку) действовали на Чонгука как медленный, неумолимый яд, растворяющий все барьеры. Он вёл машину обратно в город уже глубокой ночью, но вместо того, чтобы везти Чимина к дому Хосока, свернул на знакомую дорогу, ведущую к его собственной квартире с видом на порт. Он не спрашивал разрешения. Вопрос висел в воздухе, и ответом было молчаливое согласие Чимина, который смотрел на его профиль в свете фонарей и видел там ту же жажду и решимость. Когда дверь квартиры закрылась за ними, отрезав мир с его правилами и ожиданиями, тишина стала густой и звонкой. Они стояли в прихожей, и в этой тишине было слышно только их дыхание. — Останешься? — спросил Чонгук, его голос был низким, хрипловатым от сдерживаемых эмоций. — Да, — просто ответил Чимин. Больше слов не потребовалось. Именно в этот момент, когда Чимин уже забыл о существовании внешнего мира, его телефон в кармане брюк завибрировал с настойчивостью пулемёта. Это был Хосок. Чимин, не глядя, снял трубку, отойдя в сторону к большой ванной комнате, больше похожей на спа-зону с панорамным окном. — Алло? — прошептал он, закрывая за собой дверь. — Где ты, козёл? Уже час ночи! — прогремел в трубке голос Хосока. — Я тут один сижу, как дурак, и жду отчёта о безопасности! — Хосок, тише, — зашипел Чимин, прижимая телефон к уху. — Я не приеду сегодня. Мы… мы к нему приехали. Я тут в ванне… Он не успел договорить, потому что дверь в ванную тихо открылась. В проёме, подсвеченный мягким светом из спальни, стоял Чонгук. Он сбросил пиджак, рубашка была расстёгнута ещё больше, обнажая линию ключиц. Его волосы были слегка растрёпаны, а во взгляде горел такой интенсивный, тёмный огонь, что у Чимина перехватило дыхание. — Чимин-а… — его голос был бархатным, низким, многообещающим. Он протянул руку. — Иди сюда. Голос, чётко различимый даже без громкой связи, донёсся до Хосока. В трубке наступила мёртвая тишина. Затем раздался звук, будто Хосок поперхнулся собственным языком. — Я… — начал он. — Всё в порядке, Хосок! Спокойной ночи! — быстро выпалил Чимин и бросил трубку, выключив звук. Он отшвырнул телефон на барный столик у раковины, никогда в жизни не делая этого с такой лёгкостью. Реакция Хосока, оставшегося в пустой квартире с выключенным телефоном в руке, была мгновенной. Его лицо выражало всю гамму эмоций: от шока «Они уже?!» до возмущения «В ВАННЕ?!» и, наконец, до полного, бесповоротного поражения. Он провёл рукой по лицу, тяжко вздохнул. Драма, которую он предсказывал, разворачивалась в полном объёме, и он был бессилен её остановить. Но он не мог оставаться один на один с этим знанием. Ему нужен был свидетель. Соучастник. Жертва. Он набрал видеозвонок Джину. Тот ответил почти мгновенно, с заспанным лицом и всклокоченными волосами. — Хосок? Что случилось? Опять труп? — пробормотал он. — Хуже, — мрачно сказал Хосок. — Готовься. Ты не поверишь, в какую мыльную оперу мы попали.***
В квартире Чонгука время потеряло смысл. Ванная комната так и не была использована по назначению, если не считать того, что Чимин в итоге оказался прижат к прохладной каменной стене рядом с душем, а поцелуй Чонгука был уже не нежным исследованием, а властным, требовательным заявлением прав. — Я столько времени ждал, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ и прижимаясь лбом к его лбу. Его дыхание было горячим. — Ждал, мечтал, корил себя за эти мечты… А теперь ты здесь. — Я здесь, — повторял Чимин, его пальцы впились в шелковистые волосы Чонгука, срывая с них остатки геля. — И я тоже ждал. Всё это время. Они переместились в спальню, где панорамное окно открывало вид на ночной порт и тёмное море, усеянное огоньками судов. Воздух был наполнен звуками их дыхания, шорохом одежды, слетающей на пол, и тихими, прерывистыми словами. — Эти плечи… — Чонгук прижал губы к обнажённому плечу Чимина, заставляя того вздрогнуть. — Они сводили меня с ума весь вечер. — А ты… — Чимин провёл ладонью по напряжённым мышцам его спины. — Ты всегда сводил меня с ума. Даже когда был строгим и невыносимым. Чонгук рассмеялся, коротко и глухо, и снова нашёл его губы. Нежность постепенно уступала место страсти, долго сдерживаемой и теперь вырывающейся на свободу. Каждое прикосновение было и исцелением старой раны, и обещанием нового начала. И в этот момент, в этой тихой комнате над спящим городом, последние тени прошлого окончательно рассеялись. Они нашли друг друга не как босс и подчинённый, не как жертва и спаситель, а просто как два человека, израненных жизнью, но нашедших в другом своё целое. Их диалог состоял больше из взглядов, прикосновений и тихих вздохов, чем из слов. Но те немногие слова, что прозвучали, были важнее любых клятв. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук, глядя на него в полумраке, его глаза блестели в отражённом свете города. — И я тебя, — ответил Чимин, чувствуя, как слёзы счастья снова подступают. — Всегда.***
А далеко в квартире Хосок, закончив свой взволнованный и красочный рассказ Джину по видеосвязи, получил в ответ долгое, задумчивое молчание. — Так… они сейчас… вместе? — наконец спросил Джин, и в его голосе прозвучала странная смесь зависти и одобрения. — Судя по голосу в трубке — да, и очень «вместе», — мрачно констатировал Хосок. — Вау, — протянул Джин, и его лицо вдруг осветила хитрая улыбка. — Знаешь, а это… романтично. После всего. А ты говорил — дурдом. — Это и есть дурдом! — воскликнул Хосок. — Высшей пробы! — Может, и нам стоит задуматься о… — начал Джин, но Хосок резко прервал его. — Всё! Разговор окончен! Спокойной ночи! И чтоб я от тебя ничего такого больше не слышал! Он отключился, оставив Джина хихикать в своей пустой квартире. А сам Хосок, оставшись один, всё же позволил себе слабую, почти незаметную улыбку. Пусть дурдом. Но, чёрт возьми, счастливый. И, пожалуй, он мог позволить своим друзьям это счастье. Пусть даже оно и начиналось с шёпота из ванной комнаты в час ночи.***
Утро было ранним, предрассветным, когда серый свет только начал размывать очертания комнаты. Чимин проснулся от тихой, но настойчивой вибрации телефона, лежавшего где-то в ногах кровати. Он сонно потянулся, пытаясь не потревожить тёплое, тяжёлое тело, крепко обвившее его сзади. Чонгук спал, прижавшись лицом к его спине, дыхание было ровным и глубоким. Чимин нащупал телефон и, прищурившись, попытался разобрать текст. Сообщение было от Джина. В этот момент Чонгук, почувствовав движение, инстинктивно сжал объятия, притянув Чимина ещё ближе. Не открывая глаз, он прошептал сквозь сон, его голос был низким, хрипловатым и невероятно сексуальным от насыщенного событиями прошлого вечера: — Куда… Ты никуда не уходишь… Сердце Чимина ёкнуло от нежности. Он на автомате, не особо соображая, ответил Джину одним большим пальцем. Затем он бросил телефон обратно в ноги и, повернувшись в объятиях, уткнулся носом в шею Чонгука, вдохнув его запах — сонный, тёплый, родной. Чонгук что-то неразборчиво пробормотал и снова погрузился в сон, а Чимин последовал за ним.***
В это же самое утро, но в своей квартире, Хосок был разбужен не вибрацией, а резким телефонным звонком. Он, не открывая глаз, шарящей рукой нащупал аппарат на тумбочке и поднёс к уху, выдавив своё служебное: — Прокурор, слушаю. — Хосок! Мне нужно срочно с тобой встретиться. Есть разговор, — в трубке прозвучал взволнованный, но твёрдый голос Джина. — Ты совсем дурак? — прохрипел Хосок, протирая лицо. — Мы в разных городах. Пиши в чат, если что. — Я здесь. В Пусане. Стою у твоего подъезда. Мозг Хосока, ещё наполовину спящий, с трудом переварил эту информацию. Он резко сел на кровати. — Ты… что? Как ты… Зачем? — Просто выйди. Пожалуйста, — голос Джина звучал необычайно серьёзно. Хосок выругался длинной, витиеватой тирадой, проклиная на свете всё: ранние подъёмы, навязчивых судмедэкспертов, свои собственные чувства, которые он так тщательно хоронил. Он повалился с кровати, натянул первые попавшиеся джинсы и футболку, с силой провёл мокрыми руками по лицу и волосам, пытаясь придать им хоть какое-то подобие порядка, и, нахмуренный, как туча, выбежал на улицу. Джин стоял у входа, одетый в простую тёмную куртку и джинсы. Он выглядел бледным, но решительным. Увидев Хосока, он сделал шаг вперёд. — Хосок, я… — Как ты нашёл, где я? — перебил его Хосок, скрестив руки на груди. Его тон был оборонительным. — Я… написал Чимину. Спросил адрес. Он ответил, — честно признался Джин. В голове Хосока пронеслось: «Вот же маленький предатель! Спит себе, прижавшись к своему адвокату, а мне тут голову морочит!» — И? — резко спросил он. — Какой такой «срочный разговор» не мог подождать до возвращения в Сеул? У тебя там труп в чемодане? Джин замялся, его пальцы нервно перебирали молнию на куртке. Он смотрел на Хосока, на его растрёпанные волосы, на хмурый, невыспавшийся взгляд, и что-то внутри него окончательно отщелкнуло. Принцип «сейчас или никогда» сработал. — Я влюбился в тебя, — выпалил он прямо, без предисловий. Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Ещё несколько месяцев назад. А может, и раньше. И я понял… что жить без тебя не могу. Это глупо, непрофессионально и, наверное, конец моей карьеры, но… чёрт. Хосок застыл. Его мозг, наконец полностью проснувшись, отказался обрабатывать эти слова. Он просто стоял и смотрел. А Джин, видя его молчание, решил, что слов недостаточно. Он сделал последний, отчаянный шаг, схватил Хосока за лицо и поцеловал. Это был не мимолётный, испуганный поцелуй. В нём была вся накопленная за месяцы тоска, надежда, отчаяние и нежность. Он был властным, но не грубым, настойчивым, но умоляющим. И самое ужасное (или прекрасное) для Хосока было то, что его собственное тело отреагировало раньше разума. Оцепенение спало, и он… ответил. Его руки сами нашли поясницу Джина, притягивая его ближе, его губы начали двигаться в унисон. Он таял, сдавался, тонул в этом поцелуе, и все его доводы о «непрофессионализме» рассыпались в прах. Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно. Они смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, в которых читался шок, неловкость и… понимание. Что-то необратимое только что произошло. — Ты… — начал Хосок, но голос его сорвался. — Впустишь меня? — просто спросил Джин, его губы были слегка припухшими. Хосок ничего не сказал. Он просто развернулся и, всё ещё не выпуская его руки, потянул за собой в подъезд. Дверь в его квартиру захлопнулась, закрыв их от всего мира.***
Вечером того же дня Чимин, сияющий и немного смущённый, решил навестить Хосока. Он думал, что тот, наверное, скучает в одиночестве и будет рад его видеть. Возможно, даже пожаловаться на его вчерашнее исчезновение. Чимин уже приготовил свою невинную улыбку и оправдания. Он поднялся на этаж, постучал и, не дожидаясь ответа (так они обычно делали), открыл дверь. — Хосок, я верну… — он замолчал на пороге. В гостиной, на диване, сидели Хосок и Джин. Они не обнимались, не целовались. Они просто сидели рядом, но пространство между ними было заряжено таким напряжённым, почти физическим электричеством, что воздух казался густым. Они просто смотрели друг на друга. Взглядами, которые говорили обо всём. О губах, которые, судя по их слегка опухшему, покусанному виду, уже устали говорить и теперь работали глаза. — О, — выдавил из себя Чимин. Они оба медленно повернули головы, как будто выныривая из глубокого транса. На лицах застыло выражение виновного смущения, особенно у Хосока. — Чимин, — хрипло произнёс прокурор. — Ты… как? — Я… хорошо, — растерянно ответил Чимин, его взгляд перескакивал с одного на другого. — А вы… Джин? Ты как здесь оказался? — Приехал, — коротко сказал Джин, и уголок его рта дрогнул в счастливой, довольной улыбке, которую он даже не пытался скрыть. — По делу? — невинно уточнил Чимин. — По… личному делу, — ответил Хосок, и его щёки слегка окрасились румянцем. Для сурового прокурора это было равносильно признанию в любви с балкона. Наступила неловкая пауза. Чимин понял, что он здесь лишний. Более того, лишний в самом эпицентре зарождающегося, ещё неоформленного, но уже совершенно очевидного романа, который, судя по атмосфере, развивался со скоростью света. — Я… тогда, наверное, пойду к себе, — сказал он, медленно пятясь к двери. — Вы… продолжайте. Он выскользнул в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к стене, не в силах сдержать смех. Мир окончательно сошёл с ума в лучшем смысле этого слова. Он спустился на улицу, где у тротуара его ждала машина. За рулём сидел Чонгук, который поднял на него вопрошающий взгляд. — Ну что? Отругал тебя за вчерашнее? — спросил он. — О, нет, — Чимин, всё ещё хихикая, сел на пассажирское сиденье. — Он был… занят. Очень занят. У него там… личное дело. — Какое ещё дело? — Джин, — просто сказал Чимин, и его лицо расплылось в широкой улыбке. — Он приехал. И, кажется, дело уже практически раскрыто. Обвинительный акт готов, и стороны… пришли к взаимному соглашению. Чонгук посмотрел на него, потом на окна квартиры Хосока, и на его лице тоже появилось понимание и лёгкая, счастливая усмешка. — Значит, дурдом, как он говорил, теперь коллективный, — заключил он, завёл двигатель и тронулся с места. — Ну что ж… Домой? — Домой, — кивнул Чимин, положив руку ему на бедро и глядя на дорогу, которая вела не просто к квартире, а к их общему, только что начавшемуся будущему, которое обещало быть очень, очень интересным.***
Что было с остальными? Пока в Пусане завязывались новые узлы и заживали старые раны, жизнь в Сеуле и за его пределами продолжала свой бег, расставляя по местам всех участников той громкой и трагической истории. Намджун и Юнги, вырвавшиеся из кошмара угроз и интриг, нашли своё тихое пристанище за океаном, в Лос-Анджелесе. Продав свою долю в «K-Wave Innovations» (которая после скандала была переименована), они обеспечили себе более чем безбедное существование. Но главным их богатством стала не финансовая свобода, а обычное, простое счастье. Юнги, наконец, смог осуществить свою давнюю, полушепотом высказанную мечту — он открыл небольшое, уютное кафе в корейском квартале. Оно называлось просто — «태양». Там пахло свежесваренным кофе, домашней выпечкой и спокойствием. Намджун, бывшая глава технологической империи, с неожиданным восторгом и полной самоотдачей погрузился в новую роль: он стал «домохозяином». Он водил их маленького сына в парк, учился печь печенье (первые партии были катастрофой, но Юнги хвалил), и по вечерам, закрыв кафе, они втроем шли домой, по-настоящему домой, где не нужно было оглядываться через плечо. Иногда Намджун смотрел новости из Кореи и тихо вздыхал, но Юнги просто брал его за руку, и чувство безопасности возвращалось. Они выжили. И научились жить заново. Юри и Ыну прошли свой, не менее драматичный, но куда более личный путь. Пока дело с Тэхёном близилось к концу, Юри, пытаясь отвлечься от мрака, в который их всех окунула работа, познакомилась с парнем. Он был обаятельным, успешным финансистом, и поначалу казался идеальной отдушиной. Ыну же, с его врождённым скептицизмом и острой наблюдательностью, с первого взгляда раскусил в нём «ред флаг на ножках». Он говорил Юри, что тот слишком гладкий, что его истории не сходятся, что он постоянно «занят» в самое неподходящее время. — Он же извиняется цветами! — парировала Юри, получая очередной огромный букет после отменённого свидания. — Мёртвым цветам место на могиле, а не в твоей вазе, — ворчал Ыну, но продолжал носить ей кофе, когда она засиживалась допознад за отчётами, поддерживал её сплетнями о коллегах и первым приходил к ней домой, если у неё болела голова или просто было грустно. Он был её тихой гаванью, пока её принц устраивал бури в других портах. Правда вскрылась банально и болезненно: Юри случайно увидела сообщение на его незаблокированном планшете. Оказалось, её идеальный парень был идеален не только для неё. Разрыв был горьким, полным слёз и самообвинений. И снова рядом был Ыну. Не с нравоучениями «я же говорил», а с пиццей, дурацкими комедиями и готовностью слушать её бесконечные монологи о несправедливости мира. Он молча убирал охапки завядших «извинительных» цветов и ставил на их место один живой, стойкий кактус. — Он колючий, но хотя бы честный, — сказал он, и Юри впервые сквозь слёзы рассмеялась. А однажды утром, когда солнце щедро заливало её новую, уже свободную от чужого присутствия квартиру, Юри проснулась с невероятно лёгкой головой и ясным сердцем. Она взяла телефон и, не раздумывая, набрала номер. — Ыну, — сказала она, едва он взял трубку. — Пойдём сегодня на свидание? Настоящее. Только ты и я. Без работы, без жалоб, без… прошлого. На той стороне повисла короткая, но красноречивая пауза. Потом раздался его голос, лишённый обычной иронии, невероятно мягкий и тёплый: — Я думал, ты никогда не спросишь. Во сколько заехать? Их первое свидание прошло не в дорогом ресторане, а в парке, где они ели мороженое, смеялись над утками и вспоминали самые нелепые моменты своего испытательного срока. Ничего грандиозного не произошло. Просто два человека, наконец-то посмотревшие друг на друга не как на коллег по несчастью, а как на тех, кто и был тем самым счастьем, которое всё это время ждало у них под носом. А кактус на подоконнике у Юри зацвёл в тот же месяц — ярким, неожиданным цветком.
