Гарри Поттер и Проклятый дом (старая версия)

Дом всё сильнее напоминал живое существо. Днем он выглядел старым и запущенным, но всё же обычным: скрипели половицы, в щели пробивался свет, паутина свисала из углов. А по ночам стены словно начинали дышать. В темноте любой треск, любой вздох сквозняка превращался в чье-то присутствие, притаившееся в тени. Дурсли уже не могли делать вид, что ничего не происходит. Вернон, измотанный кошмарами о разорении и позоре, просыпался среди ночи весь мокрый от пота. В темноте он судорожно шарил руками по одеялу, будто надеясь ухватить хоть что-то реальное, и каждый раз был уверен, что слышит рядом чужой шепот — совсем близко, у самого уха. Петунья все чаще сторонилась зеркала в гостиной. Она клялась, что там проступают маленькие отпечатки ладоней, как будто кто-то касался стекла с другой стороны. Иногда ей чудилось, что отражение чуть запаздывает за ее движением, будто наблюдает за ней, а не повторяет. Дадли жаловался на «холодные руки», которые будто скользили по его коже в темноте, и на детский смех, доносящийся из-за стены. Он упорно отказывался спать один и, всхлипывая, требовал оставлять свет включенным. Там, где раньше царила гордость за уют и порядок, теперь поселился липкий страх. Каждый шаг отдавался эхом, каждый угол хранил намёк на чужое присутствие. И чем дальше, тем яснее становилось: дом уже не принадлежал им. А Гарри работал — мыл посуду, чистил полы, выносил мусор. Ему поручали вытирать пыль в гостиной, поливать цветы, таскать тяжелые сумки из магазина. Он скреб щеткой ковры, вычищал щели между плитками в ванной, протирал окна до скрипа. Все это было лишь ширмой, за которой кипели совсем другие мысли. Он выполнял каждое задание механически, словно по инерции, а сам прикидывал в уме: как спуститься в подвал, когда Вернон возится с бумагами или сидит перед телевизором? Как открыть дверь, не скрипнув петлями, и поднять тяжелую деревянную шкатулку, не вызвав ни малейшего подозрения? Петуния любила неожиданно появляться за спиной и проверять, не «халтурит» ли он, поэтому малейший промах мог стоить слишком дорого. Гарри представлял: вот он берет шкатулку, спрятав её под сложенными тряпками, а потом уносит наверх, на чердак, где никто никогда не убирается. Там, под слоями пыли и старого хлама, она могла бы лежать спокойно, пока он будет изучать каждую строчку ритуала. Очки постоянно сползали с носа, скрепленные кусочком желтоватого скотча, но это не мешало: он помнил каждую букву, каждый символ из тетради. Он знал — мальчик Оливер нашел способ изменить сам дом. И Гарри собирался повторить это, если только сумеет провернуть все так, чтобы Дурсли ничего не заподозрили.

***

Когда Петунья нашла его рисунок — бледного мальчика с красными глазами, окруженного густыми тенями, — скандал был неизбежен. Она ворвалась на чердак, так резко распахнув дверь, что старая древесина скрипнула, словно от боли. В руках она сжимала смятый лист, и ее глаза горели тем самым сухим, злобным огнем, каким она обычно смотрела на Гарри, когда находила повод для наказания. — Что это за мерзость, мальчишка?! — почти выкрикнула она, потрясая рисунком перед его лицом. — Ты нарочно пугаешь нас?! Гарри оцепенел. Его сердце ухнуло куда-то вниз. Этот рисунок не должен был попасть ей в руки. Он был уверен: все наброски, которые он делал по памяти, спрятаны глубоко в блокноте и лежат под матрасом, где никто их не найдет. Он никогда не оставлял листы на виду. Никогда. Как этот оказался у нее? Мысль о том, что кто-то — или что-то — мог пролистать его блокнот, вырвать страницу и положить ее прямо под нос Петуньи, кольнула холодом. Гарри хотел сказать правду: что это Оливер, что мальчик существует, что он сам приходит к нему по ночам. Но слова застряли в горле, словно чужая рука сдавила его горло изнутри. — Это… просто рисунок, — пробормотал он, стараясь не встречаться с ее взглядом. Листок выскользнул из рук Петуньи и упал на пол. На мгновение Гарри показалось, что нарисованные глаза вспыхнули алым, прежде чем картинка вновь стала мертвой бумагой. — Я больше этого не потерплю! — Петунья резко отшвырнула лист ногой в сторону. — Сиди здесь до завтра. Ни шагу с чердака, понял? Без еды, без воды. Может, в темноте ума прибавится. Она захлопнула дверь так, что весь чердак вздрогнул, а пыль с потолка посыпалась на пол. Гарри остался один, глядя на скомканный лист. И не мог избавиться от ощущения, что рисунок сам захотел быть найденным.

***

На следующий день, вечером, они собрались за столом. Вернон молча жевал мясо, раздувая ноздри; Петунья то и дело бросала косые взгляды на Гарри, будто только он мог быть виноват во всех последних странностях. Дадли ковырялся в тарелке и хныкал, что не хочет есть. Атмосфера за столом была натянутая, как струна. И вдруг сверху — с пустого второго этажа — донесся звук. Скрипнула половица. Потом другая. Шаги. Четкие, размеренные, словно кто-то тяжелый шел прямо над их головами. Вернон застыл с ножом в руке, мясо соскользнуло с вилки обратно в тарелку. Петунья побледнела и вцепилась пальцами в край скатерти, как будто та могла ее защитить. Дадли распахнул рот и начал тихо подвывать, глядя в потолок. — Это… это ты? — прошептала Петунья, уставившись на Гарри. — Я здесь, — только и смог выдохнуть мальчик, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Шаги медленно переместились в коридор, будто кто-то целенаправленно шел от комнаты к комнате. Потом остановились прямо над столовой. Потолочные балки тихо застонали, и на них посыпалась пыль. Вернон рывком поднялся, но так и замер, не решаясь двинуться. В доме повисла тишина, звенящая, как перед грозой. И в эту тишину снова раздался скрип — теперь прямо у лестницы. Кто-то невидимый начал спускаться вниз. Никто не двигался. Воздух в столовой стал густым, душным, будто стены придвинулись ближе. Вернон стоял, все еще сжимая нож и вилку, но руки его дрожали. Петунья смотрела в сторону лестницы так широко раскрытыми глазами, что в них блестела влага. Дадли сжался в комок на стуле, прикрывая лицо руками, но пальцы разъезжались, и он все равно подсматривал. Шаги продолжались. Медленные, плавные, будто чужие ноги скользили по полу, не касаясь его по-настоящему. Они спустились с лестницы. Теперь они звучали совсем рядом — в коридоре, за стеной. Дурсли и Гарри затаили дыхание. Никто даже не моргнул. И вот шаги подошли к самой двери в столовую. Скрип половиц стих. На мгновение воцарилась тишина, слишком полная, слишком плотная. Казалось, ее можно потрогать руками. Вернон выдавил сиплый звук, словно хотел сказать что-то, но не смог. И вдруг все прекратилось. Будто ничего и не было: ни шагов, ни скрипа, ни давления в воздухе. Остался только стук их сердец и дрожь в пальцах, сжимающих приборы. Дом снова был тихим. Слишком тихим. Никто не проронил ни слова. Столовая застыла, как на старой фотографии: Вернон с побелевшими костяшками пальцев, Петунья с застывшей в горле дрожью, Дадли — с лицом, уткнувшимся в ладони. Даже Гарри не осмелился пошевелиться. Воздух был мертвым, неподвижным. Часы на стене тикали оглушительно громко, и каждый удар отдавался в висках, словно молот. Но никто не рискнул заговорить. Никто не решился спросить «что это было».

***

Через пару часов после ужина дом будто вымер. Дадли уже лежал в постели, всхлипывая во сне, а в гостиной слышались приглушенные голоса. Вернон и Петунья спорили — он гудел низко и гневно, она шипела срывающимся голосом, и между их словами то и дело вспыхивали резкие упреки. Они не замечали, что по скрипучей лестнице вниз пробирается Гарри. Подвал встретил его все тем же запахом плесени, сырости и металла. Вдохнуть было трудно — воздух густой, холодный, как вода из глубокой колодца. Гарри, держа в руках слабый фонарик, шагнул между ящиков. И там, в знакомом углу, его взгляд упал на шкатулку, завернутую в грязный лоскут ткани. Она будто ждала. Сердце стучало так, что он боялся — услышат наверху. Гарри осторожно поднял шкатулку, и она оказалась тяжелее, чем он помнил. Лестница стонала под его шагами, но он все же донес ее на чердак, где хлопнул за собой дверь и опустился на колени. Шкатулка скрипнула, внутри лежали свернутые свитки пергамента. Чернила на них потускнели, но символы и слова были еще различимы. Гарри пробежал глазами строки: соль, серебряный клинок, свечи, зеркало… Ритуал. Он не понимал, зачем это нужно, но каждая буква отдавалась ледяным эхом в голове. Поддавшись порыву, он достал из-под матраса кусок белого мела, украденный у Дадли, и принялся выводить круг. Линии получались кривыми, ломаными, руны выходили не такими, как на свитке. Он упрямо чертил снова и снова, но мел ломался в пальцах, а фигуры будто расползались. — Нет… — прошептал Гарри, выронив обломок. — Я делаю неправильно… Тьма на чердаке зашевелилась. Из угла шагнула фигура мальчика — тонкого, бледного, с глазами, что светились красным в полумраке. — Ты пытался, — сказал Оливер, и голос его был мягким, почти утешительным. — Не бойся. В следующий раз у тебя получится. Гарри замер, вцепившись в край матраса. — Ты ведь спасаешь меня, правда? — продолжил Оливер. — Только ты можешь. Завтра мы попробуем снова. И тогда… я уйду отсюда. Ты освободишь меня. Красные глаза моргнули, и на миг в них мелькнула не детская благодарность, а что-то иное — темное, голодное. Но Гарри не заметил. Он кивнул, чувствуя, как шрам горит всё сильнее, и прижал свитки к груди, словно это было единственное, что держит его на месте.