Гарри Поттер и Проклятый дом (старая версия)

Чердак дышал тьмой. Воздух был густой, тяжелый, будто сотни лет здесь копилась пыль и прела древесина. Лунный свет из крошечного окошка выглядел не спасением, а насмешкой — слабая полоска, едва касающаяся угла, не разгоняла тьму, а делала ее еще глубже. Гарри сидел на продавленном матрасе, сжимая в руках дневник Кэрроу так сильно, что костяшки побелели. Сердце глухо колотилось, отдаваясь в висках. Дом скрипел, как всегда, но теперь к этим привычным вздохам старого дерева примешалось другое. Шаги. Не ветер, не случайное потрескивание — именно шаги. Медленные, осторожные, будто кто-то проверял каждую доску, прислушиваясь к ее жалобному скрипу. Сначала едва различимые, как эхо чьих-то движений внизу, потом все отчетливее. Шли наверх. К нему. Холодная дрожь пробежала по спине. Казалось, каждая секунда тянулась вечностью. Гарри в панике сунул дневник под матрас, словно пытаясь спрятать не просто книгу, а цель того, что шло по лестнице. Он схватил фонарик, но руки дрожали так, что световое пятно прыгало по стенам. Ступени под ногами невидимого гостя стонали все ближе. Вот одна, вот еще… прямо у самой двери. Сердце билось так громко, что мальчику чудилось — этот звук заполнит весь чердак и выдаст его с головой. Он не дышал, боясь, что даже вдох может привлечь внимание. Шаги остановились. Тишина упала тяжелым грузом, давя на уши. Дверь не открылась, но Гарри увидел — она приоткрыта. Совсем немного. А ведь он точно помнил: захлопнул ее. Холод коснулся плеча, показалось, что его тронула чужая рука. Гарри едва не вскрикнул. Фонарик мигнул, будто задохнулся вместе с ним, и на мгновение погас. В этом кромешном провале он ощутил — за дверью кто-то есть. Ждёт. Слушает. Когда свет вспыхнул вновь, проем был пуст. Шагов не слышно. Только дом, затихший и хищный. Гарри понял: он здесь не один.

***

Ночью Гарри долго ворочался на скрипучем матрасе, пытаясь выгнать из головы обрывки дневника и странные шаги за дверью. Когда веки наконец сомкнулись, сон обрушился на него, тяжелый и вязкий, как болото. Он стоял в подвале. Сырость липла к коже, воздух был настолько тяжелым, что каждый вдох отдавался горечью плесени. Пол был выложен кругом из соли, и она казалась не белой, а серой, будто смешанной с пеплом. Внутри круга лежало большое зеркало в тяжелой раме, оно до боли напоминало то, что висит в гостиной, только совершенно новое. На зеркале сидел мальчик. Лицо его было заштриховано, словно кто-то грубо стер его из картины. Ни глаз, ни рта — только размытые тени вместо черт. Но от этого пустого лица исходила такая тишина, что она давила сильнее крика. Над мальчиком склонилась высокая фигура в длинном плаще. Капюшон скрывал голову, и лишь слабый блеск серебряного кинжала выдавал ее намерения. Лезвие отражало огонь свечей, горевших по кругу. Но пламя свечей не было живым — не желтым, не теплым. Оно слабо мерцало мертвенно-бледным огнем. Тени на стенах двигались сами по себе. Они шептались, изгибались, складывались в уродливые фигуры, и Гарри казалось, что они смеются над ним. Хриплые смешки эхом отдавались прямо в его груди. Фигура подняла кинжал. Долгое мгновение тянулось, как пытка. И когда лезвие опустилось — мальчик поднял голову. Там, где должно было быть пустое пятно, вспыхнули глаза. Красные, яркие, как два уголька в глубине черноты. Они смотрели прямо на Гарри. Он закричал — и звук его собственного крика разорвал сон. Гарри резко сел на кровати, вцепившись в одеяло так сильно, что ногти впились в ткань. В груди горело, сердце колотилось, будто пыталось вырваться наружу.

***

Утром он снова открыл дневник. Пожелтевшие страницы словно втягивали его внутрь, заставляя читать дальше. Почерк Кэрроу становился все нервнее, буквы вытягивались, чернила то густели, то бледнели, будто он писал при дрожащем свете свечи. "Алтарь готов. Зеркало вычищено до блеска. Кинжал подготовлен к ритуалу" "Свечи из пчелиного воска с пасеки Брауна горят неровно — придется менять поставщика. Но пока сгодятся и они. Должны гореть до рассвета." "Круг из соли удержит его. Я чертил его трижды, пока не почувствовал силу. Теперь он подчинен моей воле." Дальше строки становились все короче, обрывочнее, будто Кэрроу писал в спешке: "Оливер не ест. Отказывается. Питье — принимает. Лекарства держат его в сознании." "Сегодня он смотрел на меня. Слишком долго. Его глаза..." "Я слышал шаги наверху. Но я один." На следующей странице — лишь пятно расплывшихся чернил, словно перо сорвалось с руки. Потом еще несколько строк, нацарапанных так, что бумага чуть не прорвалась: "Ночь. Он все еще здесь. В круге. Но почему я…" И запись обрывалась. Перо словно выпало из пальцев, не успев закончить слово. Гарри провел пальцами по буквам. Они были шершавыми, будто впитавшие не чернила, а что-то более тяжелое, липкое, и от прикосновения кожа похолодела.

***

Днем, когда все поручения были выполнены — посуда перемыта, полы натерты, сор из углов выметен — Гарри тихо прокрался на чердак. Дурсли не любили, когда он задерживался там слишком долго, но сегодня ему нужно было место, где никто не заглянет в его тетрадь. Сев на скрипучий матрас, он достал из-под рубахи старый блокнот, который всегда держал среди своих немногих вещей. Открыв его на чистом листе, Гарри попытался по памяти изобразить то, что видел ночью во сне. Карандаш царапал бумагу, оставляя неровные линии: круг, внутри которого — детская фигура, и символы, смутно всплывающие из глубин памяти. Но чем дольше он рисовал, тем сильнее понимал — ничего не выходит. Линии выходили кривыми, углы ломались, а руны, едва он пытался повторить их, словно расплывались в голове, теряя очертания. Он попробовал снова — и снова все пошло вкривь и вкось. Никак не удавалось ухватить то ощущение холодной точности, что было в приснившемся ритуале. Круг получался неровным, символы — похожими скорее на каракули. Даже свечи, что он видел во сне, он нарисовал топорными кляксами. Гарри сжал карандаш до боли в пальцах, провел еще одну линию, и тут шрам на лбу обжег его, будто под кожей вспыхнуло пламя. Он дернулся, едва не выронив тетрадь. Взгляд упал на страницу. Там, где он рисовал неуклюжие символы, линии вдруг будто сместились, перекосились сами собой, словно живые, расползающиеся в стороны. Казалось, рисунок сопротивлялся, не желая оставаться на бумаге. Сердце колотилось. Гарри захлопнул блокнот и сунул его под матрас, будто боялся, что нарисованное вырвется наружу.

***

Ночью Гарри резко проснулся — не от звука, а от липкого ощущения чужого присутствия. Воздух у самого изголовья будто дрожал, и сердце кольнуло тревогой. Он оглядел чердак — пусто. Но когда перевел взгляд на старое зеркало у стены, дыхание перехватило. В отражении сидел не он. На продавленном матрасе напротив устроился мальчик его возраста — худой, в рваной рубашке, с бледным, почти прозрачным лицом. Волосы спутаны, губы потрескались, а в глубине глаз тлел едва уловимый красноватый огонек. — Ты меня слышишь? — голос был тихий, как сквозняк в щели, и тянулся издалека. — Наконец-то… кто-то услышал меня. — Кто ты? — выдавил Гарри, сжав кулаки. Мальчик опустил голову, и его шепот стал похож на вздох. — Оливер. Я был здесь до тебя. Колдун держал меня на этом чердаке. Поил горькими отварами, резал… — мальчик замолчал на мгновение — А потом… все закончилось. Он приподнял взгляд, и Гарри увидел, что вместо детской наивности в глазах мелькнуло что-то другое — чужое, глубокое, обжигающее. Но миг спустя это исчезло. — Я не могу уйти, — продолжил он. — Ритуал оборвали. Он остался незаконченным. А пока он не завершен — я здесь. В темноте. В стенах. Гарри чувствовал, как по коже ползет холод, но все же кивнул: — Я могу тебе как-то помочь? Что я должен сделать? Лицо Оливера дрогнуло, губы изогнулись в слабой улыбке. — Заверши его за меня. Тогда круг замкнется, и я… освобожусь. Ты же не хочешь, чтобы я мучился здесь вечно? Слова его звучали так умоляюще, что Гарри почти не колебался. — Я помогу. — Все, что нужно, в подвале, — прошептал мальчик. — В той же шкатулке, где был дневник. Там оставшееся. Возьми. Прочитай. Сделай, как сказано. Голос растворился в темноте. Зеркало снова показывало только Гарри, но комната дышала потусторонним холодом, словно стены слышали их разговор. Он с трудом перевел взгляд на пол — и похолодел: вокруг его кровати тянулась прерывистая белесая линия. Крупинки соли, будто кто-то пытался очертить круг, но остановился, не завершив.