Смерть и прекрасная дева

Бабушка таких называла “финтифлюшниками”. Прическа волосок к волоску, рубашка накрахмалена так, что воротничок стоит, плащ этот вычурный — где только раздобыл такой. Отсюда не слышно, но Серафима уверена, что и одеколон у него какой-нибудь пафосный, наверняка заграничный. Какая-нибудь гвоздика, корица и черная вишня. Странно другое — такие мужчины обычно проводят вечера не в барах при роскошных отелях — бабушка такие называет проститутошными, но Серафима здесь за другим интересом — сначала чтобы напиться, да так, чтобы забыть собственное имя, а потом подняться в один из номеров и пустить себе пулю в лоб — так вот, такие мужчины обычно проводят вечера в заведениях другого характера, в компании других мужчин. А этот уже битый час не сводит с нее задумчивого взгляда. Это и льстит и напрягает. Серафима хороша собой, но не настолько, чтобы незнакомые мужчины, завидев ее на улице, разворачивались и шли за ней как привязанные, а именно это и произошло когда она направлялась в отель. Маньяк, что ли? А впрочем, как будто не наплевать теперь. Серафима опрокидывает в себя третью стопку коньяка, когда официант передает ей бокал игристого и вазочку с клубникой. Разумеется, “от того господина за столиком в дальнем углу”. Господин за столиком в дальнем углу ловит ее взгляд и слегка приподнимает свой бокал. Шампанское Серафима заворачивает обратно, во-первых бабушка учила никогда не понижать градус, во-вторых — “ступайте передайте тому господину, что я сама могу его угостить”, а клубнику оставляет себе. Зачем без пяти минут покойнице отказывать себе в маленьких радостях? Три минуты и две ягоды спустя финтифлюшник без приглашения присаживается к ней за столик. Как по сценарию. — Прошу прощения. Я не знал, что вы из суфражисток, — говорит он без какого-либо осуждения. Подкат разыгран как по нотам. Надо думать, следующей фразой будет: “Вы определенно необычная, не такая, как другие девушки” Она действительно не такая, как другие девушки. И именно по этой причине она сидит здесь с бутылкой коньяка и отцовским пистолетом в дамской сумочке. — Впрочем, я сразу понял, что вы особенная. Серафима слегка морщится. Черт, а ведь ей даже хотелось, чтобы финтифлюшник в этом плане разочаровал. Было в нем что-то цепляющее, Серафима не разобралась, что, и теперь уже и не будет. Она, надевшая лучшее платье, уложившая волосы по последней моде — потому что все надо делать красиво – и отшившая уже три предложения скоротать вечер, готовится отшить и четвертое, когда финтифлюшник (или всё-таки нет?) указывает на лежавшую перед ней газету. — Тельман вам ничем не поможет. Он такой же целитель, как я балерина. “Новый Распутин?” — крупными буквами кричит заголовок. “Известный целитель провел обряд изгнания бесов над действующим тайным советником. Ввиду высокой занятости последнего была задействована фотокарточка”. Серафима неспешно убирает газету. Ни к какому Тельману она, конечно, не пойдет – последние сбережения ушли на визит в парикмахерскую, коньяк и номер с видом на Неву. А Тельман берет сто рублей за первичный осмотр и диагностику ауры — что бы эти слова ни значили. Это она так — делает вид, что рассматривает ещё какие-то варианты. Уныние вроде как грех. Впрочем, на самый страшный она уже решилась, но зачем навешивать себе новые? — Это не страшно, что вы не балерина, — говорит Серафима, — я не люблю балет. Я оперу люблю. Впрочем, мое предложение в силе. Угощайтесь, раз пришли, мне одной столько не выпить. Кстати, не расслышала ваше имя. — Бакалавр Даниил Данковский, — представляется не новый знакомый, разливая коньяк по стопкам — сначала ей, потом себе. — А вы? — А я нет, — едва слышно фыркает Серафима. — И в какой же области бакалавр? Этот модный хлыщ мало похож на ученого — впрочем, по первому впечатлению не судят. По одежде тем более. А вот глаза у него умные и слегка усталые. Черт его знает, может и правда бакалавр. — Ну, скажем так, назовем это медициной, — туманно отвечает Данковский. Серафима такого не любит. Ее раздражает, когда мужчины интересничают. Она внимательно изучает протянутую визитку. Серебряное на черном — красиво. У бакалавра Данковского, кстати, тоже серебрится седая прядь в черных волосах. И это тоже красиво. Он в целом ничего, и если бы они встретились при других обстоятельствах, Серафима, очень может быть, сама предложила бы ему скрасить вечер. — Танатика? – она возвращает визитку хозяину. — Сатанисты ко мне ещё не подкатывали. Серафима совершенно точно не впечатлительная. С детства такой не была, а уж после того, что началось после похорон… Так что бакалавр Данковский может сколько угодно интересничать здесь про свою Танатику. — Мы не сатанисты, — бакалавра Данковского ничуть не обижает такая реакция. Он или привык, или ему наплевать. Серафина ставит на первое. И почему-то ей нравится думать, что визитку свою он показывает далеко не каждому. — Мы изучаем смерть, но не режем кошек на кладбищах. — А кого вы режете? — приподнимает брови Серафима. — Впечатлительных юных девушек? — Нет, — он слегка наклоняет голову. — Юными девушками я предпочитаю любоваться. Особенно если у них такие роскошные волосы, как у вас. Конечно, роскошные — пятнадцать рублей за укладку. — А ваш парфюм… Это “Смерть и прекрасная дева”, так ведь? Прекрасный выбор. У Серафимы на языке вертится язвительный комментарий про мужчин, которые разбираются в женском парфюме, но она его не озвучивает. — Я и сама ничего. — Да, — соглашается бакалавр Данковский. — Я не начал знакомство с этих слов только потому, что не люблю говорить очевидные вещи. Ладно, допустим. — Серафима Лисицына, — она протягивает ладонь. Бакалавр Данковский обменивается с ней уверенным рукопожатием, и это ещё один хороший знак. Финтифлюшник обязательно отказался бы — они жутко боятся уронить свой авторитет. Кто-то должен им рассказать, что от рукопожатия с девушкой член не отваливается, и Серафима время от времени с удовольствием берет эту миссию на себя. Одеколон у бакалавра Данковского самый обычный, тяжёлый и терпкий. Но аромат не перебивает запах гнили. Он с самого утра окутывает душным облаком, лезет в ноздри. “Смерть и прекрасная дева”, кстати тоже не особо справляется, но это ее любимые духи. Серафима знает, что увидит, если обернется, поэтому она не оборачивается. За последние несколько месяцев правило “не оборачиваться” плотно вошло в ее жизнь. Тем более, перед ней более приятный объект для изучения. Ее эталон мужской красоты — это заграничный актер Кларк Гейбл, и если бакалавра Данковского немного состарить, и добавить ещё седины на висках... А впрочем, и так сойдёт. Определенно сойдёт, решает Серафима двумя минутами позже, когда на небольшую сцену поднимаются мужчина и женщина в старинных нарядах. Ее предупреждали, что вечером будет небольшой концерт. Неужели уже вечер? В спину будто плескает холодом. Серафима потирает ладони. Ближе к ночи оно вылезает на свет целиком. Ходит вокруг нее, шаркая полуразложившимися ногами, заглядывает в лицо пустыми глазницами, умоляет поговорить хоть о чем-нибудь. Ещё одна причина не оставаться этой ночью одной. — Не уходи, — красивым, хорошо поставленным голосом выводит женщина, обращаясь к своему спутнику, и Серафима решается. Что это, если не знак свыше? Да и романсы, даже в хорошем исполнении, она ненавидит всей душой. Опера совсем другое дело. Или секс с симпатичным незнакомцем. — Знаете, если вы, как и я, не любите народное творчество, то у меня в номере гораздо тише чем здесь, — она небрежным движением поправляет выбившийся из прически локон. — А с балкона очень красивый вид на реку. Хотите посмотреть? Если инициатива со стороны женщины его напугает или покоробит — то пусть катится на все четыре стороны. Но бакалавр Данковский проходит и эту проверку. — Ничего не имею против народной музыки, но даже не допускаю мысли о том, чтобы отказать даме. — Он поднимается первым и галантно подает ей руку в черной перчатке — правую. А левой подхватывает дорожный саквояж. Любопытно, он что, с поезда? Или просто таскает с собой все нужное сразу. Затылок впервые покусывает тревога — бабушка называла ее чуйкой, и чуйка эта Серафиму никогда не подводила. И прямо сейчас она нашептывает, что с бакалавром Данковским что-то не так. Помимо Танатики, конечно. В красивом пустом лифте — невиданное чудо техники, Серафима выбрала этот отель ещё и поэтому — она отвечает чуйке: “А какая, собственно, разница?” Она пришла сюда, чтобы умереть, и если он окажется маньяком, значит, первая пуля из отцовского револьвера достанется ему. Стреляет Серафима порядочно — отец был военным. Может быть, об этом даже напишут в газете. “Двойное самоубийство влюбленных. Леденящая душу трагедия в отеле на Неве”. Номер класса люкс, роскошный, оформленный в модном стиле арт-деко, отъел большую часть бюджета, но Даниил — подумав немного, Серафима лишает его научной степени, а потом и фамилии — они без пяти минут любовники, чего разводить церемонии, — проходит в центр гостиной и оглядывается с таким видом, словно каждую ночь проводит в таком месте, как это. Ненадолго задерживается перед зеркалом в тяжелой резной раме, ставит свой саквояж на журнальный столик и начинает в нем копаться. Серафима прикрывает дверь, но не запирает ее на замок. Она решила, что сделает это в ванной, чтобы владельцам не пришлось менять постельное белье, возможно вместе с ковром и шторами, а горничная… горничной она оставит хорошие чаевые. Да, она решила, что сделает это в ванной, но какая-то ее часть хочет жить и дергает за какие-то ниточки. Когда Даниил достает из саквояжа перчатки, маски и какую-то странную деревянную коробку, ей хочется сбежать в коридор. Коробка, впрочем, красивая, из блестящего темного дерева. На крышке вырезан какой-то цветок. — В доктора играть будем? — интересуется Серафима. — В метафорическом смысле, — Даниил выкладывает добытое из саквояжа добро на туалетный столик. Кивает на маску и перчатки, — будешь лучше, если ты это наденешь. Можно без них, но лучше с ними. Серафима качает головой. Она с уважением относится к чужим извращениям, если, конечно, они не предполагают участия детей или маленьких животных, но сама в них участвует по настроению. И сейчас у неё настроение достать револьвер и прицелиться. — Что в коробке? — она думает, что совершенно не удивится, если услышит “кокаин”, но Даниил все же удивляет. — Мука из человеческих костей, — невозмутимо отвечает он и смотрит куда-то поверх ее плеча. Серафима расстегивает сумку и достает револьвер. Ясно. Не только извращенец, но и псих. Не подвела чуйка. Эх, а могла быть такая ночь. — Тебе лучше уйти, — холодно говорит она. — Нет, — на револьвер Даниил смотрит без всяких эмоций, — и тебе тоже не стоит. Как давно за тобой ходит мертвец? Револьвер едва не выскальзывает у нее из пальцев. Серафима несколько раз открывает и закрывает рот, прежде чем к ней возвращается голос: — Ты можешь её видеть? Она настоящая? Какое-то время ей кажется, что она сходит с ума, и это еще одна причина пустить в ход револьвер. Лучше так, чем закончить дни в желтом доме, привязанной к кровати. — Могу, но очень смутно, потому что она — твоя. — Даниил улыбается печально и горько, — но да, к сожалению, она настоящая. Так как давно? — Ещё с весны, — отвечает Серафима. Бабушка умирает в марте. Серафима помнит запах ладана в церкви и сдержанную ругань могильщиков — копать яму в промерзшей земле удовольствие сильно ниже среднего. И то, что мертвая бабушка неожиданно вырастает рядом с ее кроватью, она тоже помнит. И будет помнить до конца жизни. Спутанные седые волосы закрывают лицо, покрытое трупными пятнами, платье все в земле, и ещё запах. Тошнотворный запах ввинчивается прямо в голову, и Серафиму впервые с тех пор, как ей исполнилось четыре, подводит мочевой пузырь. Серафима не знает ни одной молитвы — как и многие суфражистки, она считает, что бога нет. Она сидит на кровати и громко читает стихи поэтов серебряного века, пока мертвец бродит вокруг, тянет руки и зовет, зовет, зовет. Утром она идёт на кладбище, а потом в церковь — молодой священник, время от времени отводя глаза, советует ей читать жития и пить святую воду, но вместо этого Серафима просто идёт пить — и тем же вечером мертвая бабушка появляется снова. А потом ещё. И ещё. И ещё. Она едет с ней на вечернем трамвае, сидит на заднем ряду во время лекции по анатомии, посещает с ней театр и коротает вечера. Она молчит, если на нее не смотреть — и это единственная хорошая новость. — Родственница тебе? — спрашивает Даниил. Он выглядит таким спокойным, и часть этого спокойствия передается ей. Заставляет поверить, что все будет хорошо. Серафима сдержанно кивает. — Они всегда в первую очередь идут к семье, — вздыхает Даниил. — Ты с ней говорила? — Да. — Сколько раз? — Один. Попросила ее уйти, — Серафима гасит нервную улыбку, больше похожую на оскал. — Плохо, — без осуждения говорил Даниил. — Не так плохо, как могло бы быть. Никогда не разговаривай с мертвецами. Или по крайней мере не обращайся напрямую. Этим ты укрепляешь вашу связь. — Значит, будут и другие? — вздергивает брови Серафима. Стреляться. Однозначно. — Обязательно будут, — кивает Даниил – без злорадства, просто констатируя факт. — Но этот — твой. И изгнать его должна ты. Серафима выделяет главное — есть и другие варианты, кроме пули. — Командуйте, бакалавр, — хладнокровно говорит она. — Перчатки, — мягко напоминает он. — И маска. Можно и без них, но с ними безопаснее. Эта дрянь довольно ядовитая. Серафима без лишних слов повинуется. — На стене висит зеркало, — вполголоса голоса говорит Даниил. — Насколько четко ты ее видишь? Она скашивает глаза на зеркальную гладь. Бабушка, как всегда, стоит за спиной, в двух шагах, протяни руку и коснешься гниющей плоти. — Четко, — отвечает она. Даниил протягивает коробку с порошком. Серафима колеблется, но берет. Правда, что ли, мука из человеческих костей? Где он их добыл? — Сможешь бросить прямо ей в лицо? Не оборачиваясь, через плечо. — Смогу, — отвечает Серафима. Она разденется и голой побежит по Невскому, если это поможет. — Фимушка, — ласковым голосом зовёт ее мертвец, когда карие глаза и пустые глазницы на миг встречаются в зеркале. Серафима кидает в лицо мертвецу горсть порошка и произносит слова, подсказанные Данковским: — Тот, кто слышит меня, иди за своим дыханием. Раздается чудовищный вой, непохожий даже на вой животного, тошнотворный запах усиливается, накатывает со всех сторон, и фигура в зеркале плавится как свеча. Серафима крупно дрожит всем телом и вдруг оказывается в чужих объятьях. — Тебе не обязательно смотреть. — Даниил держит ее, не как мужчина женщину, а как родитель напуганного ребенка — крепко, но бережно. — Обязательно, — она кладет голову ему на плечо и смотрит, смотрит не отрываясь. Она должна убедиться, что эта, кем бы она не была, отправилась в ад. Когда от нее остается только черное пятно на ковре — как бы платить не заставили, — Даниил убирает руки. Серафима молча смотрит на него несколько секунд, а потом поднимает брошенный на пол револьвер — это ее драгоценность, память об отце, — прячет его в сумку и доверительно говорит: — Я вообще-то собиралась сегодня застрелиться. — Бесконечно уважаю твое решение, и при других обстоятельствах даже спросил бы, нет ли у тебя лишнего патрона, но очень советую передумать, — Даниил в свою очередь убирает в саквояж коробку с порошком. Туда же отправляются перчатки и маска. — Самоубийство это тоже неправильный переход порога. Смерть не любит, когда ее пытаются обмануть. Ты можешь отправиться дальше, а можешь остаться дурочкой или калекой. А если совсем не повезет — останешься привязанной к этому месту, раз за разом повторяя собственный выстрел. Вернее, я, конечно, тебя изгоню, но лучше подумай. Ты привлекательная молодая женщина. У тебя красивые волосы, и ты зря их прячешь. Какие переходы? В каком смысле тоже? Серафима понимает только то, что она жива. И завтра будет жива. Столько денег просадила, зато встретила интересного человека. Заполняя анкету, она ставит галочку в графе “Отмечаете ли вы какое-то знаменательное событие” — просто потому, что это правда. Комплимент от отеля — бутылка шампанского и ваза с фруктами стоит на туалетном столике рядом с саквояжем. Серафима указывает на этот натюрморт Даниилу и говорит: — Раз у меня сегодня второй день рождения, давай, что ли, отметим. * Кровать в номере широкая, мягкая, очень удобная. Они лежат на покрывале полностью одетые и пьют шампанское из горла, передавая друг другу бутылку. — Так ты, выходит, содомит? — буднично интересуется Серафима. Это словечко тоже из бабушкиного репертуара, упокой господь ее душу. В книжках, которые она читала в детстве, не про мертвецов, конечно, но что-то похожее — прекрасная дева под конец вознаграждала отважного героя своей благосклонностью. И Серафима не против, она бы даже разрешила привязать себя к кровати, но бакалавр Данковский — секса у них не будет, а значит, снова по фамилии — не делает даже попытки прикоснуться к ней и ее прекрасным волосам, которыми так восхищается. Возможно, он просто хочет себе такие же, — думает Серафима, когда ее взгляд в очередной раз задерживается на красном шейном платке. — Не совсем, просто чаще предпочитаю мужчин, — Данковский произносит это слегка виновато, хотя чего тут стесняться. Будь Серафима мужиком, которому нравятся другие мужики, она бы не стеснялась. — Но ты не принимай это на свой счёт. Просто на работе я не могу думать ни о чем другом. — Интересная у тебя работа. Расскажи ещё, — она протягивает ему бутылку. Данковский делает небольшой глоток и вытирает губы салфеткой. — Ну, большую часть ты сама видела. Обычно мы ищем людей, к которым прицепился мертвец, подходим, объясняем в чем дело, а потом даём порошочек и возможность решить проблему. — А если … — Так и будет ходить, пока не вытянет всю жизнь, — предугадывает ее вопрос Данковский. — Сначала человек слабеет, потом заболевает. По симптомам это чем-то похоже на чуму: внезапное повышение температуры, озноб, головная боль, слабость, ломота в теле, чуть позже кровавый кашель. Одно хорошо — в отличие от чумы, песчанка не заразна. — Песчанка? — переспрашивает Серафима. Опять новое слово. — Был один человек, мужчина. К нему явился очень сильный мертвец. Мы не смогли его изгнать. Когда он понял, что смерть неизбежна, он позволил нам наблюдать его последние дни. И он рассказывал, что живет с ощущением, будто кто-то насыпал песка в его горло и лёгкие. Не помню уже, кто придумал слово “песчанка”: я или Алексей. Но оно прижилось. — И сколько нужно времени, чтобы заразиться? — Меньше месяца, а ты держалась полгода. И как я понял, все это время чувствовала себя хорошо. — Не считая, что мне труп в затылок дышал? — невинно уточняет Серафима. – Ну да, неплохо. — Но лимфатические узлы не воспалялись? Сердце не болело? Волосы не выпадали? Серафима вытаскивает заколку, а когда водопад кудрей падает ей на плечи, встряхивает головой — смотри, мол, с волосами полный порядок. А вот с сердцем у нее что-то не так. Стучит чаще, чем обычно. В конце концов, рядом с ней на кровати немножко Кларк Гейбл, хоть и содомит, конечно. — Выходит, я не ошибся, — Даниил возвращает бутылку. — Ты скорее всего видящая. Это значит… — Уж не дура, догадываюсь, — с лёгким раздражением перебивает его Серафима. — Вынуждена разочаровать — ни одного ходячего мертвяка не видела, кроме бабушки. Да и ту не видела, потому что не оборачивалась. — Ты обожди. — Данковский снова произносит это без злорадства, с лёгкой печалью. — Это происходит после того, как приходит “твой” мертвец. Где-то через год, иногда раньше. У меня было раньше. — А кто ходил за тобой? — вопрос срывается с губ Серафимы раньше, чем в голове появляется мысль, что ответ ей не понравится. — Мать, — коротко бросает Даниил, и она торопится сменить тему. — Почему это вообще происходит? Зачем они это делают? Тем более с родными людьми. Бабушка ее любила. Заплетала косы, учила французскому, водила на балет и сидела с ней допоздна на кухне, когда Серафиме в очередной раз разбивали сердце. Она бы никогда с ней так не поступила. Даниил заводит руки за голову, задумчиво смотрит в потолок и какое-то время молчит. — Это неправильный переход порога, — говорит он наконец. — Ну, мы в Танатике называем это так. С кем-то это происходит, а с кем-то нет. Установить причину мы пока не можем, не можем даже изучить кого-то из них. Все наши попытки — их было пять — “прицепить” мертвеца на себя закончились ничем. А что касается второго твоего вопроса… Мне кажется, что после смерти они хотят быть с теми, кто был им дорог при жизни. Едва ли они осознают, что тянут любимых людей в свою могилу, — он глубоко вздыхает, смотрит в лицо Серафиме и говорит: — Уверен, твоя бабушка этого не хотела. Серафима чувствует, как по спине ползет холод, хотя в номере тепло, даже жарко. — И много их? — Немного, — говорит Данковский. — Но с каждым годом все больше и больше. — А вас? — Серафима подтягивает к себе сумку и достает пачку сигарет. Курить здесь нельзя, но это ничего. Существует крошечная вероятность, что она сюда больше не вернется. Даниил протягивает ей карманную пепельницу: — Вместе с тобой будет четверо. * — Ты попроще чего придумать не мог? Знаешь же, что он в этом галстуке спит и моется. — Леша, я в отличие от тебя не в курсе, в чем он моется, и прекрасно проживу без этого знания до старости, пожалуйста, спасибо. — Это все лирика, Платон, а делать-то что будем? Он нам руки оторвет, сначала мне, а потом тебе. — Не оторвет, ему для завтрашнего эксперимента ассистент нужен. Серафима толкает на себя дверь и гасит на корню жаркую дискуссию колег. — Что у вас за беда? — спрашивает она, — плесень из пробирок уползла захватывать мир, выкрикивая нецензурные лозунги? — Один раз забыл за собой посуду помыть, — тяжело вздыхает Платон. — До седых волос теперь вспоминать будут. — Два, — с явным удовольствием поправляет его Алексей. — Я за тобой в ту пятницу перемывал. Вот уже год как она работает в Танатике. Тогда в отеле она говорит Данковскому категорическое “нет” и обещает себе выкинуть визитку в ближайшую урну, но чуйка говорит: “не стоит”. Все правильно говорит, как всегда. Не проходит и месяца, как она видит за спиной у своей однокурсницы, милой приветливой девушки, уверенно идущей на красный диплом, мертвого мужчину с раздувшимся почерневшим лицом, и понимает, почему та в последнее время так часто пропускает пары. На следующий день она пропускает пары сама. Находит в сумке визитку Данковского — тогда еще Данковского, заявляется в офис Танатики, требует изумленных будущих коллег проводить ее в его кабинет и говорит: — У тебя еще есть этот порошочек? Дай. Данковский не задает вопросов и не предлагает помощь, он молча отсыпает белую муку — потом уже Серафима узнает, что она и правда из костей, у Платона есть знакомый в морге — в ее старую пудреницу. Еще через неделю она приходит снова и мрачно спрашивает: — Ну, где мне расписаться? Пудреница, в которой когда-то хранились булавки, а теперь оружие против мертвецов, всегда при ней, и неважно, что она делает: слушает лекции или любуется премьерной постановкой “Сна в летнюю ночь”. Мертвеца можно встретить примерно везде. Даже за спиной у прима-балерины. Отцовский револьвер тоже прописывается в ее сумке на постоянной основе — с тех пор один из спасенных очень настойчиво пытается выразить свою благодарность. Ее жизнь меняется безвозвратно. Она больше не Серафима Лисицина, студентка художественной академии. Она видящая. Она танатолог. Она любит оперу, балет тоже, но оперу больше, хорошие стихи и дорогой коньяк. Она учит людей изгонять своих мертвецов, а в особо тяжелых случаях делает это сама. Она помогает с опытами — “порошочки” со временем перестают действовать, как будто неправильный переход порога это какой-то беспрерывно мутирующий вирус. Бакалавр Данковский теперь шеф, но про себя она все равно называет его Даниил, а еще у нее есть два боевых товарища: заикающийся добродушный Платон и похожий на Есенина белокурый Алексей. То, что они делают, очень не нравится Властям, хотя шеф из каких-то своих источников знает, что все инквизиторы — видящие. — Что у вас за беда? — интересуется Серафима. Алексей элегантным жестом указывает на бутылку шустовского коньяка, стоящую на стыке столов — его и Платона. — Вот, нашли вчера, когда разбирали шкаф, и мы не можем вспомнить, чья она. Решили побиться об заклад. — Он с явным смущением замолкает и отходит к окну. — А продолжение? — вкрадчиво спрашивает Серафима. — Давай, Леша, поделись с классом. — Мы договорились, что тот, кто принесет красный платок шефа, тот и заберет бутылку, — вместо него отвечает Платон, и в его голосе — вся скорбь мира. Серафима не знает, смеяться ей или плакать. Все мужчины как дети. Даже те, что сражаются с восставшими мертвецами. — Это твоя идея была! — А ты мне не возразил! — Да это я от неожиданности, надо же такое придумать! Вот сам теперь и добывай свой платок. — Так я ее и выпью потом в одно лицо! — Давайте я буду вашим Соломоном, — цирк Серафима уважает, но меньше, чем театр. И не на работе. — Пусть каждый возьмет половину. — Фима, — можно подумать, что она только что предложила Платону померить свое нижнее белье — настолько у него оскорбленный вид. — Мы побились об заклад. Это святое. — Обо что вы там побились? — раздается знакомый голос, и в лабораторию входит Даниил, в своем неизменном бордовом жилете и, само собой, при платке. Серафиме этот платок не нравится. Платон и Алексей замолкают, словно дети, которых застукали на курением в школьном туалете, а вот Серафима наоборот — шагает к Даниилу со словами: — Шеф, у вас там что-то к шее прилипло. Дайте я помогу. Даниил еще вчера попросил ее ассистировать во время эксперимента, поэтому сломанная рука ей не грозит… наверное. Платок завязан на какой-то сложный узел, сходу и не развяжешь — впрочем, может, он правда его не снимает даже в душе — но у Серафимы ловкие пальцы. Она стягивает с шеи Даниила кусок красной ткани, кладет его на стол перед обескураженными коллегами и со словами: “Выходит, я выиграла” забирает бутылку. — Как владелец аксессуара, я могу рассчитывать на свою долю? — смиренно спрашивает Даниил, когда Серафима со смехом объясняет ему, в чем соль. Серафима ставит свою добычу обратно на стол. Жадность грех, а питие в одиночку — алкоголизм. — Почему только вы? Пусть все снимут пробу. Платон, где у нас пробирки? Подчеркиваю — чистые. * — Я никогда не встречался лицом к лицу с медведем, — говорит Алексей. — Ну, а я, слава богу, знаю, где в городе зоопарк. — Платон тянется было к наполненной до краев мензурке, но Даниил останавливает его одним тяжелым взглядом. — Не засчитывается. Между тобой и медведем была решетка. — Так если бы ее не было, я бы тут не сидел, — почти возмущается Платон. — А ещё у медведя морда, а не лицо, — вносит свой вклад Серафима. Душнить так душнить. — А давайте просто пить? — с тоской предлагает Алексей. Проходит почти час, а бутылка пустеет всего на треть. Даниил с каменным лицом отметает его просьбу: — Нет, потому что просто пить это алкоголизм и бескультурье. Платон, твоя очередь. Тот слегка задумывается и выдает: — Я никогда не был заграницей. — Прага, — Алексей с удовольствием опрокидывает в себя коньяк. — И Вена. Они такие не одни. То, что Даниил называет неправильным переходом порога, происходит и в других странах. Организации, подобные Танатике есть в Австрии, Чехии, Англии и Франции и наверняка где-то еще. Они поддерживают связь и обмениваются опытом в основном через переписку, пока Алексей как перспективный молодой ученый не получает выездную визу. Даниил тоже перспективный, может быть, даже в большей степени. Но у Властей он на плохом счету. Они все четверо на плохом счету у Властей, но Даниил особенно. Потому что характер. Потому что не умеет вовремя промолчать. — Мне однажды снилось, как я гуляю по Парижу. — Серафима оставляет свою порцию нетронутой. Сны не имеют ничего общего с реальностью. Она, например, иногда видит сны с участием Даниила. Без всяких пошлостей, просто он там есть. Однажды они даже идут на “Пиковую даму”, какая-то новая модная интерпретация, через два месяца должны привезти из Москвы — и целуются в ложе во время антракта. — Серафима. — Даниил, настоящий, не из сновидений, поворачивается к ней и выжидающе смотрит, и она, неожиданно для самой себя выдает: — У меня никогда не было служебного романа. Алексей молча наливает себе ещё одну стопку и опрокидывает в себя даже не закусывая. —- Даня, а ты? – спрашивает уже порядком захмелевший Платон. Серафима смотрит на пунцовые уши Алексея и чувствует, как брови ползут вверх. Серьезно? Нет, серьезно? — Не пью больше двух рюмок за вечер, — Даниил выливает свой коньяк обратно в бутылку. — К тому же мне нужно ответить на важное письмо, не хочу навалять лишнего. Давайте расходиться. * Платон и Алексей уходят вместе — они вроде как живут на одной улице, как бы не в одном доме, Даниил поднимается к себе наверх, — когда говорит, что вся его жизнь сосредоточена вокруг Танатики, он не преувеличивает. Серафима остается одна. Она поливает растения, которые притащила сюда из городской квартиры, наводит порядок в тумбочке — давно собиралась, да руки не доходили, и уже собирается уходить, как взгляд цепляется за что-то красное. Даниил забыл свой платок. С одной стороны — никуда он не денется, в Танатике не водится воров, с другой… да нет никакой другой стороны, просто Серафима хочет отнести его прямо сейчас, и все. Перед тем как постучать в дверь его гостиной-спальни-кабинета-всего-сразу, она распускает собранные в тугой пучок волосы. Даниил сидит за столом, без жилета, в одной рубашке, видимо, планирует скоро ложиться, и что-то сосредоточенно пишет, хмуря брови и покусывая губы. Он всегда делает так, когда волнуется. Серафима успела изучить его привычки, да и не только его. Платон, например, никогда не заикается, если в комнате меньше пяти человек. А Алексей, если забывает что-то и возвращается, обязательно смотрит в зеркало. — Шеф, вы свое сокровище забыли. Я, если что, не претендую. Коллегам пишете? — Серафима неслышно подходит и заглядывает ему через плечо. Обычно Даниила это не раздражает, ему нечего скрывать от друзей и соратников, но сейчас он деликатно переворачивает бумагу. Серафима успевает различить только отдельные фразы: “тинктуры”, “очень редкий вид твири” и “мой сын Артемий Бурах”. — Нет, коллеге, — Даниил устало массирует виски. — Из маленького города в степи. Он вроде бы может помочь нам решить… проблему. Они редко говорят об этом вслух, но проблема действительно есть, и проблема серьезная. Порошочки перестают действовать. В прошлый раз Серафима извела две коробки, а ведь бабушке в свое время понадобилась всего горсть. Да, они редко говорят о проблеме —- хотя делают все, чтобы ее решить. — Семь лет назад в этом Городе, у него нет названия, поэтому просто Город, случилось то, что местные видящие – их там больше, чем во всей нашей стране, представляешь, потом назвали Первой Вспышкой. Несколько сотен мертвецов поднялось в один день, и в Городе началась эпидемия песчанки. — И? — приподнимает бровь Серафима. — Исидору и его сыну удалось не только создать оружие, куда более действенное чем порошочки, но и сварить панацею. Я очень надеюсь, что он нам поможет. Даниил трет переносицу, и Серафима с тревогой подмечает морщины, наметившиеся в уголках глаз. Еще месяц назад их не было. — В степь поедете, шеф? — Придется. Так какой у тебя вопрос? Серафима внезапно осознает, что так и стоит перед ним, сжимая красный платок. — Правду говорят, что вы в нем спите? Давайте я повяжу, — предлагает она. Даниил отвечает задумчивым взглядом. — Мы что, играем? А где тогда коньяк? — Я и плечи могу помассировать, — невпопад отвечает Серафима. — Зачем? — тихо спрашивает он, и воздух в комнате становится вязким. — Затем, что у вас скоро горб вырастет, как у Квазимодо, – охотно объясняет она. — Вечно сидите весь скрюченный. Даниил качает головой и слегка хмурится: — Дурь ты придумала, вот что. Я повторю свой вопрос. Зачем? — Затем, что вы, кажется, переспали со всеми кроме меня, — почти с вызовом отвечает Серафима. — Это потому что я женщина? — Ещё есть Платон, — напоминает Даниил. — С ним я тоже не спал. Хотя, нет, погоди, помню, еще в прошлой лаборатории мы как-то засиделись допоздна над одним опытом, а трамваи уже не ходили, так вот, там был раскладывающийся диван, и мы на нем отлично уместились валетом. Невозможный человек. Впрочем, а она какая? Бабушка говорила, что подобное тянет к подобному. — Возможно, мы просто не в его вкусе, – фыркает Серафима. — А у меня волосы красивей, чем у Платона. — Когда ты права, ты права, — соглашается Даниил. Видеть его без платка непривычно, и взгляд Серафимы невольно липнет к изящной белой шее. — Но я не сплю со своими подчиненными. С Лешей я встречался, когда мы были студентами. — Что-то имеете против служебных романов? — уточняет Серафима. — Почему? Мещанство же, ну. Зря она пришла, зря. У Даниила достаточно проблем, чтобы создавать новые. И у нее тоже – в конце концов они все в одном котле под названием Танатика. —- Потому что вы все мне очень дороги. А бакалавр Даниил Данковский не умеет любить, — от легкой, едва различимой нотки горечи в его голосе сжимается сердце, и Серафима, уже решившая, что сейчас уйдет, возможно даже извинившись напоследок, вдруг говорит: — Тогда давай без поцелуев. Мне твоя любовь без надобности. — А чего ты тогда хочешь? — Даниил откидываться на спинку стула. Глаза влажно блестят в полумраке комнаты. — Не знаю, — Серафиме хочется смеяться — обычно она четко понимает, что ей нужно от мужчины, секс или чувства, чаще всего первое, а сейчас … сейчас вот так. — Я просто хочу быть с тобой. Здесь, сейчас. Я, наверное, дура. — Ты совершенно точно дура, — Даниил поднимается со стула и рывком прижимает ее к себе. Они раздевают друг друга так лихорадочно и быстро, будто одежда жжет кожу. Он расстегивает пуговицы на ее блузке, она тянет за ремень и прихватывает зубами край перчатки, стягивая сначала одну, потом вторую. Рубашка и брюки Даниила оказываются на полу, а через секунду к ним присоединяется ее юбка. — Нет, — говорит Серафима, когда он хочет стянуть с ее плеч полностью расстегнутую блузку. — Пусть останется. Даниил оглаживает ее тело, его сухие горячие ладони везде — на мягких плечах, твердом животе и упругих ягодицах. Пальцы шершавые от реактивов. Серафиме нравится. Она не церемонясь ласкает его шею, покусывает плечи и зализывает места укусов, он терзает ее губы — она позволяет. И все это происходит в оглушительной, звенящей тишине. Когда он бережно укладывает ее на жесткую кровать и нависает сверху, раздвигая коленом ноги, Серафима снова говорит: — Нет. А потом резко толкает его на спину и садится сверху, седлая бедра. — Я хочу так. Даниил быстро и коротко кивает, и она проводит рукой по налившемуся члену, медленно, примеряясь, и решает, что у нее получится. Между ног уже мокро, а у него средние размеры. Серафима приподнимает бедра, направляя член в себя, и довольно улыбается, когда слышит судорожный вздох. Она двигается плавно и размеренно, опускаясь на него до конца, ей хорошо, ей хочется большего, хочется ощущать Даниила в себе так сильно, как это возможно. Мир сосредоточен внизу живота, а перед глазами пелена, через которую отчетливо проступает знакомое лицо в обрамлении черных волос. Руки Даниила сжимают ее бедра, поглаживая кожу, а его взгляд ласкает грудь. — Шеф, — насмешливо бросает Серафима. — Мы так-то не в кондитерской. Можно не только смотреть, но и трогать. Он подается вперед, прихватывая губами сосок, Серафима сдавленно вскрикивает, сжимаясь вокруг него, опускаясь быстрее и быстрее, быстрее и быстрее, пока их обоих не накрывает ослепительная волна. * Они… Серафима не знает, как назвала бы это бабушка, но ее совершенно точно окрестила бы шалашовкой. Вроде есть какое-то слово для секса без обязательств между двумя людьми, испытывающими друг к другу уважение и привязанность, или даже два слова, но она никак не может их вспомнить. Да и плевать на это. — Пойдешь со мной на “Пиковую даму”? — спрашивает она. Билеты приходится покупать через “утюга” и за такую цену, будто они золотые, но Серафима без раздумий берет сразу два — в конце концов, она редко тратит деньги. Даниил обнимает ее за талию, притягивает к себе и целует. — Пойду. * Грохот стоит такой, хоть уши затыкай. Эти дуболомы из охранки собрались выносить дверь и думают чья башка крепче. Беда со стремительно теряющими эффективность порошочками тянет за собой другую беду — человек, к которому прицепился мертвец, умирает от песчанки, даже если успевает избавится от него с помощью таналогов. Один день — и все. И Власти недолго ищут виноватого. “Приостановить исследования, лабораторию передать в ведение Химического Института, расформировать состав”. Серафима уже наизусть выучила. — Я не могу, — говорит Даниил, и Серафиме хочется его стукнуть. — Шеф, вы понимаете, что у вас нет выбора. Или вы поедете и привезете нам этого Вораха, или Танатике конец. — Бураха, — поправляет ее Даниил. — Артемия Бураха.   Серафима покусывает губы — должно быть, эта привычка заразна. Чуйка не просто шепчет — она заходится в крике. Его нельзя отпускать. Нельзя отпускать, нельзя отпускать, нельзя отпускать. Но если он останется, то сядет. — Платон, тут как-то очень душно, — Серафима поправляет очки. — Давай откроем окно и заодно выкинем в него наше начальство. — Не стоит, — ухмыляется Даниил. — Мне будет сложно успеть на поезд со сломанными ногами. — Значит, поедешь все-таки? — с явным облегчением спрашивает Алексей — видимо, уже настроился помогать с окном. — Я скорее потеряю руку, глаз и жену, чем Танатику, — сверкает глазами Даниил, и сдержаться ну никак невозможно. — Нет у вас жены, шеф, — припечатывает Серафима. — И вряд ли она появится — с вашим-то образом жизни. Фигаро там, фигаро тут. Даниил в ответ смотрит внимательным пристальным взглядом, и на мгновение Серафиме кажется, что в лаборатории только они двое. — Не говори “гоп”, — говорит он и слегка улыбается. — Я, может, кого-то себе найду. Кого-то, кто смотрит со мной в одном направлении. — Вы нам Вораха найдите, шеф, — Платон, отдуваясь, толкает к двери, на которую рушится и рушится град ударов, книжный шкаф, Алексей спешит ему на помощь. — И писать не забывайте. Серафима выпроваживает Даниила в коридор. — Есть у тебя оружие? — спрашивает она, когда они действительно остаются одни. — Да, — без раздумий отвечает он. — Это мой разум. Серафима закатывает глаза: — Я бы с удовольствием посмотрела, как ты им отмахиваешься от солдат, но вот горе — была уже в этом месяце в цирке, — она без раздумий пихает в руки Даниилу отцовский револьвер. — Бери это и иди. Умеешь пользоваться? — Серафима … — Даниил смотрит на орудие как на какую-то спящую тварь, которую ни в коем случае нельзя будить — укусит. — Я не могу. Я не оставлю их… тебя. — Шеф. — Серафима впивается ногтями в его руку — не очень результативно, учитывая, что он как всегда в перчатках, зато эффектно. — Вы. Я. Окно. Сейчас. Даниил целует ее — быстро, коротко и она тоже прижимается к его губам, обняв за шею. Он не произносит никаких банальностей вроде “когда вернусь отдам в три раза больше”, просто держит ее в своих объятьях. Серафима отстраняется первой — нет у них времени тянуть кота за яйца. — У тебя две недели, — напоминает она. — Наши билеты на “Пиковую даму” сгорят — знаешь, что я с тобой сделаю. Даниил снимает перчатку и проводит рукой по ее волосам — с таким лицом, будто хочет попросить локон на прощанье. — Я спрошу тебя на “Пиковой даме”, — говорит он, разворачивается, исчезая за поворотом, и Серафима, сама еще не зная, теряет его навсегда. * Первое письмо Даниила прилетает через три дня, и Серафиме хочется ехать за ним, вернее, бежать пешком по рельсам, потому что поезда в том направлении ходят хорошо если раз в десять дней. В Городе-на-Горхоне начинается Вторая Вспышка. * — А я так скажу — Инквизиторы, они все-таки разные. У некоторых из них не железное сердце, а настоящее, человеческое. Я точно знаю. A posteriori, так сказать. Алексей и Платон обмениваются удивленными взглядами. — Вы знаете латынь? А Серафима вот не удивляется. Бурах много чего знает. Основные принципы хирургии, Линии – там целая философия, она так и не разобралась, – и бесчисленное количество степных легенд. Большой, шумный и деятельный, он заполняет собой все пространство их новой лаборатории, оборудованной на первом этаже доходного дома. — Ты, — напоминает Бурах. — Ты знаешь латынь? — исправляется Платон. Бурах с достоинством расправляет плечи: — Я себя не на помойке нашел. — Разумеется, — ядовито отзывается Даниил с другого конца просторного помещения, — на помойке вас нашел я, уважаемый коллега. — И отжал у меня ее тоже ты, — шумно, как раздраженный красной тряпкой бык, фыркает Бурах. — Хорошая была помойка, богатая, я ее первый увидел. Нету у тебя ойнон, ни стыда, ни совести. Впрочем, на красную тряпку, если считать таковой красный шейный платок, он действительно смотрит чаще, чем надо. Нечитаемым голодным взглядом. Когда Серафима впервые замечает, как Даниил смотрит в ответ, она понимает, почему кричала чуйка. Бакалавр Данковский умеет любить. И ничего уже не вернуть. * Серафима сортирует травы — красные к красным, серые к серым, фиолетовые к фиолетовым, белые к белым — и слушает небольшую лекцию. — Из савьюра в сочетании с любой другой твирью получаются самые сильные тинктуры, — объясняет Бурах. Когда он говорит о своей работе, его лицо будто светится изнутри. — Такими можно не только изгонять, но и лечить. Серафима думает о том, что с бутылкой ее не пустят в театр, впрочем, это уже не суть важно. — Тинкуры делятся на три вида, — продолжает ее новый наставник. — “Яс” самая слабая — для тех, кто поднялся через год или два. “Мэдрел” – эта будет посильнее, для тех, кто пару месяцев полежал в могиле. И наконец “Зурх”. Она самая злая, подойдет для того, кто воскресает сразу. Серафима поспешно отгоняет неприятные воспоминания и тянет носом воздух. — Пахнет хорошо. Можно, возьму один стебель? В подушку положу. — Два возьми, — предлагает Бурах, — второй — в шкаф. Только не савьюр, а красную сечь или бурую твирь, я их по мешку приволок. Что у тебя с ним? Серафиму не смутить таким резким поворотом беседы. К тому же этот вопрос висит в воздухе с тех пор, как Бурах вошел в комнату с автоклавом. — С шефом? Интересно, кому твирин, который Бурах привез вместе с травами, так развязал язык — Алексею или Платону? Она с ними не пила — слишком крепким оказалось это степное пойло. — С ним. Вы влюблены? Встречаетесь? Спите? Серафиме по душе такая откровенность. Ей по душе весь Бурах, пусть он и забирает, уже забрал то, что она так не хочет отдавать. А еще она вспоминает то слово, которое вертелось в голове той ночью, когда она пришла к Даниилу в комнату и осталась. Кажется, пора называть его просто шеф и не только вслух. — Мы друзья с привилегиями. Объяснить, что это значит? — Не надо, я в общих чертах догадываюсь, — глухо отвечает Бурах. На его лице написано все, что он думает о столичных нравах. — И кстати, уже бывшие, — Серафима пытается и не может расцепить два стебля бурой твири — переплелись намертво, хоть режь. Бурах ей помогает. Под его умелыми руками стебли распрямляются будто сами собой. — Потому что сказать по правде, в последнее время все, что я к нему чувствую, это желание выкинуть в окно. Отвратительный характер. Бурах слегка ухмыляется в ответ. — Я бы и сам выкинул еще в городе, только у меня в Берлоге окон нет. — В общем, если тебе есть что ему предложить, буду благодарна. — Серафима берется за очередной стебель. — Не хочу, чтобы коллеги предъявили мне за разбитое сердце. * Серафима сидит на стуле рядом с автоклавом — еще один презент от Бураха, и как только пережил поездку в теплушке — и наблюдает за готовящимеся тинктурами. Волосы стянуты в тугой пучок на затылке. — Привет, — Даниил заходит в комнату неслышно, как гигантский кот. — А ты почему еще не переоделась? Нам через час выходить. В графитовом костюме-тройке, дополненном галстуком бабочкой, он так хорош собой, что у Серафимы болит душа. — Я думал, опера предполагает классический образ, — слегка растерянно говорит он. — Если ты хочешь пойти в халате, то дай мне пять минут, я тоже переоденусь. Серафима кивает. — Конечно, предполагает. Это уважение к актерам. Шеф, я хотела сказать. Я лучше послежу за тинктурами. У нас уже две лопнули, потому что передержали, а белый савьюр самый ценный. — Артемий в субботу поедет за новой партией, — напоминает Даниил. Артемий. Даниил всех их называет по именам, но еще три дня назад он был Бурах. А теперь Артемий. Серафима пожимает плечами: — Ну и когда он вернется — под конец месяца? Если будем так разбрасываться ценным сырьем, чем песчанку лечить тогда? Даниил опирается о стену и медленно кивает. — Допустим. А билеты? — Возьмите Платона. — Его храп будет мешать тенору. — Алексей. — Он на больничном, ты же в курсе. — Бурах, — произносит наконец Серафима. — Он рассказывал, что в Городе есть театр, но постановки оставляют желать лучшего. Приобщите его к культуре. Даниил берет стул, подтягивает к ее стулу. Садится. Сквозь запах одеколона пробивается его собственный — кожи и волос, щекочет ноздри. — Что происходит? — очень серьезно спрашивает он. — С каких пор мы на вы? — Происходит то, что пока вы были в Городе, у меня было время подумать, — голос Серафимы не дрожал, когда она репетировала этот монолог в спальне перед зеркалом, не дрожит и сейчас. Все-таки она молодец, — и я поняла, что не готова стать чьей-то женой. — Мы могли бы с этим не торопиться. — Шеф, я не договорила, — без церемоний перебивает Серафима. — Я не готова стать чьей-то женой прямо сейчас, но однажды я скорее всего этого захочу. Семью, детей, может быть, парочку бенгальских котов. И вы, уж простите мне мою прямоту, последний человек, которого я выберу. Вечно ищете, где сложить голову. А пенсий вдовам не полагается. Так что не обессудьте, но я вас бросаю. Она смотрит в лицо Даниилу — пусть побудет для нее Даниилом в последний раз — и видит в его глазах то, чего боится больше всего. Понимание, что его отпускают. И что Серафима никогда не согласится на отношения, в основе которых лежит жалость. Жалость и чувство вины. — Прости меня, — говорит ее шеф. Серафима встряхивает головой, коротко и зло:. — Не надо этого! — Хорошо, — он тяжело поднимается со стула. — Тогда я тоже вернусь к работе. — Вот это правильно, — Серафима возвращает свое внимание к бутылкам с тинктурами. — Берегись, песчанка, мы идём за тобой!   Шаги шефа теряются в недрах дома. Бакалавр Даниил Данковский мертв, по крайней мере для нее, мертв, но двигается и дышит, и Серафима по привычке не оборачивается назад.