Йоу, хоу... Но мы не пираты!

Девушка окинула комнату взглядом. Пространство додзё, обычно наполненное энергией тренировок, сегодня казалось пустым и холодным, будто сама тишина впитала в себя все звуки прошлого. И сразу ей в глаза бросилась её старая подруга Блуми и какой-то незнакомый парень. Их лица были размытыми пятнами в её сознании, пока она не заставила себя сфокусироваться. Она посмотрела на своего учителя. Тавел, обычно непроницаемая, лишь махнула рукой, но в этом жесте девушка уловила нечто непривычное — усталость, а может, и печаль. — Меня зовут Райли Малум, — сказала девушка, и её голос прозвучал чуть тише обычного. Она протянула руку, и в этот миг показалось, будто воздух в комнате стал гуще, тяжелее дышать. Парень посмотрел на её протянутую ладонь, затем медленно поднял глаза. В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — не просто удивление, а глубокая, почти болезненная растерянность. — Вот так совпадение, — проговорил он, и его слова повисли в тишине, будто эхо в пустой пещере. — Мы, получается, однофамильцы. Меня зовут Эбигейл Малум. — И вправду совпадение, — ответила Райли, и её губы дрогнули, сложившись в подобие улыбки. Это была не та улыбка, что рождается от радости, а скорее тень улыбки, воспоминание о ней. Они пожали руки. Его ладонь была тёплой и шершавой от работы, её — прохладной и тонкой. И в этот миг она почувствовала странную, внезапную дрожь, пробежавшую по спине. Будто холодное лезвие прошлось по давно забытому шраму. Райли села за стол. По правую сторону была её учитель Тавел, молчаливый камень в этом море невысказанного. По левую — новый знакомый, Эбби. Пространство между ними казалось не просто расстоянием, а целой пропастью из лет, прожитых по отдельности. — Странно, я не помню, чтобы ты, Райли, говорила свою фамилию, — сказала Блуми, и её голос прозвучал слишком громко в этой давящей тишине. Райли опустила глаза на свои сцепленные пальцы. Она смотрела на них, будто впервые видя эти бледные линии на коже, эти следы от старых царапин. —Она напоминает мне о семье, — проговорила она наконец, и каждый звук давался ей с усилием. — Поэтому я не всегда люблю её упоминать. От девушки и вправду повеяло грустью — тяжёлой, плотной, как туман на болоте. Это было не просто настроение, а почти физическое присутствие, окутавшее её. Эбби почувствовал это, даже не глядя на её лицо. Он почувствовал это кожей, будто температура в комнате вдруг упала. И хотя лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным, в уголках её глаз будто застыли невидимые слёзы. — Вот как, прости, не хотела, чтобы ты вспомнила что-то плохое, — Блуми прикрыла рот ладонью, и в её глазах мелькнуло понимание, смешанное с виной. — Ничего страшного, — легко ответила Райли, но эта лёгкость была фальшивой, как бумажный цветок. Она рассыпалась в воздухе, не достигнув ничьих ушей. — Эбби, а где твоя семья? — спросила Тавел, и её вопрос прозвучал как удар гонга в тишине храма. Эбби вздрогнул, будто очнувшись от долгого сна. Он медленно перевёл взгляд на учителя. —А, ну... у меня её никогда не было, — сказал он, и его голос сорвался на последнем слове. Он поправился, выпрямив спину. — Я всегда был сам по себе. Его ответ повис в воздухе, оставив за собой шлейф из невысказанных вопросов. Не «умерли», не «потерял», а «никогда не было». Эти слова прозвучали как приговор, вынесенный самому себе ещё в далёком детстве. Как дыра в истории, чёрная и бездонная. Блуми отвела взгляд, Тавел лишь кивнула, а Райли почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Ей вдруг стало стыдно за свою собственную боль — у неё хоть были могилы, куда можно принести цветы. А у него? — Вот как, — Мисс Тавел приложила правую руку к подбородку. Её пальцы медленно провели по линии челюсти, будто она взвешивала каждое следующее слово. — Могу я кое-что проверить? — Да, — неуверенно ответил Эбби. Он хотел спросить «что?», но слова застряли в горле. Всё в этой комнате, в этой ситуации, казалось ему сном — странным, тягучим, лишённым логики. Мисс Тавел медленно, с какой-то почти церемониальной медлительностью, сняла одну из своих серёжек. Металл блеснул в свете лампы, отразившись в широких глазах Эбби. Учитель протянула её парню. Тот замер, не понимая. Он только смотрел на этот маленький блестящий предмет, будто это была не серьга, а осколок его собственной памяти. — Надень её, пожалуйста. — Что? Нет, я не могу. Это ваше, — Эбби попятился, будто ему предлагали взять в руки раскалённый уголь. — Просто надень, — повторила Мисс Тавел, и в её голосе впервые прозвучала не просьба, а мягкий, но непререкаемый приказ. — Я хочу проверить, получится у тебя это или нет. На это Эбби оставалось лишь согласиться. Он кивнул, движение это было резким, почти судорожным, и взял серьгу. Металл оказался неожиданно тёплым, будто впитавшим в себя тепло тела учителя. Эбби поднёс её к уху, и его пальцы сами, будто помня что-то забытое, легко и точно прицепили её к мочке. Это получилось так естественно, так рефлекторно, что он сам удивился. — И? — спросил он, и его голос прозвучал чужим. — Эбби, ты раньше носил серьги? — спросила Тавел, и её спокойствие теперь казалось зловещим. — Нет, — парень снял серьгу, будто обжёгшись. Он передал её обратно, и его пальцы дрожали. — Никогда. — Тогда почему у тебя проколото ухо? Эбби поднял руку, коснулся мочки. Кожа там была гладкой, с едва заметным, почти заросшим отверстием. Он никогда не замечал. В отражении воды, в редких лужах после дождя, в полированном борту лодки — он видел своё лицо, но не эти детали. Детали стираются, когда смотришь на себя каждый день. Особенно когда не на что больше смотреть. — Я... не знаю, — прошептал он. И эти слова были самыми страшными из всех, что он произнёс сегодня. «Не знаю» — про дырочку в ухе. «Не знаю» — про своё прошлое. «Не знаю» — про то, кто он такой на самом деле. Мисс Тавел вздохнула. Звук этот был долгим, усталым, будто она несла на плечах груз, неподъёмный для одного человека. —Думаю, сейчас мне надо кое-что объяснить, — сказала она тихо, и тишина в комнате стала абсолютной. — У этих серьг длинная история. Они передавались в моём роду, но однажды я отказалась от них и отдала семье Малум. — Она указала на Райли, не глядя на неё. — На тот момент у них уже был маленький мальчик. Его звали Эбигейл. Когда всю семью убили... ко мне пришла Райли. С этими серьгами в руках. Она повертела в пальцах украшение, и свет снова сыграл на её гранях. —У них уникальный замо́к. Не каждый может надеть их просто так. Но у тебя получилось. Скорее всего... ты и есть тот самый Эбигейл. Сын Евы и Мидаса Малум. И... брат Райли. Слова эти упали не как камень в воду, а как нож в тишину. Оба Малума вскочили одновременно, будто связанные невидимой нитью. Стол дрогнул, дерево скрипнуло под их ладонями. — Мы... родственники? — выдохнула Райли. Это был не крик, а стон. Эбби же молчал, просто смотрел на девушку, и в его глазах отражалось то же неверие, та же боль, то же безысходное смятение. — Скорее всего, да. Ваши черты... они очень похожи. Особенно сейчас, — тихо сказала Мисс Блуми. Её голос прозвучал как спасательный круг в этом море шока. — Но для точности я могу провести ДНК-тест. — Да! — прорвалось у обоих одновременно. Это «да» было криком о помощи, мольбой о подтверждении, о какой-то точке опоры в рушащемся мире. — Хорошо, но это может занять неделю, а то и две, — предупредила Мисс Блуми, и в её глазах читалась жалость. Жалость к ним обоим. Они сели обратно, движения их были механическими, будто их тела управлялись кем-то другим. Райли почувствовала, как по спине бегут мурашки. Брат. Это слово отзывалось в ней глухим эхом. У неё был брат. Живой. Дышащий. Сидящий в полуметре от неё. — Ну что ж, думаю, вам двоим надо многое объяснить, — сказала Мисс Тавел и медленно поднялась. Вместе с Мисс Блуми они вышли из додзё, оставив брата и сестру наедине со своим потрясением. Дверь закрылась с тихим щелчком, и этот звук стал громче любого хлопка. Первые минуты они просто сидели. Руки перед собой, пальцы сплетены в замок так крепко, что кости побелели. Они смотрели в одну точку на столе — на сучок в дереве, на пятно от чашки, на что угодно, лишь бы не смотреть друг на друга. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно, медленно полз по столу, отмечая время, которое для них остановилось. Первой заговорила Райли. Она не хотела, но тишина становилась невыносимой, она давила на уши, на виски, на сердце. —И как... как так получилось, что ты всё время жил один? Эбби вздохнул. Звук вышел прерывистым. — Не совсем один. Был один старик... в порту. Он позволял ночевать в сарае, когда были холода. Научил читать, писать... рыбачить. — Он говорил медленно, подбирая слова, будто вынимая их из глубокого колодца памяти. — Жил я на лодке. Маленькой. Она и домом была, и... всем. Он повернул голову, ожидая увидеть её лицо. Но Райли так и не повернулась. Она смотрела в стол, и её плечи были напряжены, будто она держала на них невидимую тяжесть. —А у тебя? — спросил он. — Какое было детство? Райли сжала губы. Пространство между вопросом и ответом растянулось, наполнившись тенями. — Обычное. Пока... пока было. — Она наконец подняла голову, но смотрела не на него, а куда-то в пространство за его спиной. — Знаешь, если мы и вправду... родственники, то тебе нужно это увидеть. Всё равно иначе не поймёшь. Она встала. Движение её было плавным, но в нём чувствовалась огромная усталость, будто каждое действие давалось ценой невероятных усилий. —Идёшь? Эбби лишь кивнул. Слова закончились. Осталось только следовать.

***

Они шли уже около часа. А может, двух. Время потеряло смысл, расплылось, как краски на мокрой бумаге. Тёплый, ласковый день с его слабым ветерком умер где-то по дороге, уступив место вечеру. Вечер наступал не постепенно, а обрушился сразу — холодный, пронизывающий, с ветром, который леденил кровь в жилах. Всего несколько часов назад Райли шла по этой же дороге с Мисс Блуми, и мир казался хоть и грустным, но устойчивым. Теперь же земля уходила из-под ног с каждым шагом. Молчание между ними было плотным, живым. Оно висело в воздухе, перемешиваясь с вечерним холодом. Никто не решался его разорвать. Что можно сказать человеку, который, возможно, твоя плоть и кровь, но при этом абсолютный чужак? Как говорить с тем, кто делил с тобой первые мгновения жизни, но пропал из неё навсегда? Они оба выросли в убеждении, что они — острова. Что родные берега их давно поглотило море. И вот теперь появляется другой остров, и утверждает, что когда-то вы были частью одного материка. И эта мысль была не радостной, а страшной. Потому что означала, что все эти годы одиночества были... ошибкой? Нелепой случайностью? Чудовищной несправедленностью? Эбби не считал время. Он просто шёл, смотря в спину Райли, на её светлые волосы, развевающиеся на ветру. Он заметил, что они начали подниматься в гору. Дорога стала уже, деревья по сторонам — гуще, темнее. Воздух пахл хвоей и влажной землёй, и этот запах был до боли знакомым, хотя он и не мог понять, откуда он его знает. И вот, сквозь частокол стволов, вдали показалось строение. Простой деревянный дом в традиционном стиле. Ничего особенного. Таких домов Эбби видел немало в старом порту, а потом — ни одного на ярких карибских островах, где он скитался последние годы. Этот дом стоял, будто застряв во времени, окружённый тишиной, которая была громче любого шума. Они прошли мимо него, не заходя внутрь. Райли повела его на задний двор. И там, в тени старой сливы, Эбби увидел их. Шесть бугорков. Из земли. Аккуратные, ухоженные, но от этого не менее чудовищные в своей простоте. Все разного размера. Один побольше, другие — меньше, а один... совсем крошечный. Такие маленькие могилы бывают только у детей. Эбби остановился как вкопанный. Он всё понял, ещё не услышав объяснений. Понял нутром, костями, каждой клеткой своего тела, которая вдруг вспомнила то, о чём ум не имел понятия. Райли подошла к первому, самому большому холмику. Она не плакала. Она просто стояла, положив ладонь на холодную землю. —Это вся наша семья, — сказала она, и её голос был до ужаса спокоен. — Отец. Мидас Малум. Мать. Евам Малум. Сестра Октавия. Братья — Эндрю и Томми. И младший... Саймон. — Она произносила имена медленно, будто перебирая чётки из боли. — Их всех убили. И только тут, на последнем слове, её голос дрогнул. Дрогнул и разбился. Она не рыдала, не всхлипывала. Слёзы просто потекли по её лицу — молча, беззвучно, будто дождь по стеклу. Они текли и текли, смывая ту маску спокойствия, которую она носила все эти годы. Эбби смотрел на неё, и внутри у него что-то оборвалось. Он подошёл. Не думал, не решал — просто подошёл. И обнял. Обнял эту девушку, которая, возможно, была его сестрой. Которая точно была такой же одинокой, как и он. Которая несла в себе такое же море потерь. Райли сначала замерла, не ожидая этого. Потом её тело содрогнулось, и она вцепилась в его куртку, будто боясь, что её унесёт ветром. Её слёзы становились горячее, тихие рыдания наконец вырвались наружу. — Я уверен... — начал Эбби, но голос его сел. Он попробовал снова. — Я уверен, что те, кто это сделал... ответят. — Это были пираты, — прошептала она в его плечо. Голос её был сдавленным, полным ненависти и бессилия. — Под флагом демонов. Они пришли ночью... и ничего не оставили. Пираты. Демоны. Эти слова отозвались в Эбби яростным, чёрным эхом. Вся его тоска, всё его бесприютное одиночество внезапно обрело имя и форму. —Они и у меня всё отняли, — сказал он, и его собственный голос показался ему чужим, полным давней горечи. — Не семью... у меня её и не было, чтобы отнимать. Но они сожгли порт дотла. Убили того старика. Убили всех, кого я... кого я хоть как-то знал. Оставили только пепел и меня. Райли отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Её глаза, красные от слёз, были широко раскрыты от нового потрясения. Она думала, что её боль уникальна. Что её потеря — самая страшная. А оказалось, что рядом стоит человек, чья душа изрезана такими же шрамами, просто нарисованными иным почерком. Они были зеркалами друг для друга, отражающими не лицо, а пустоту внутри. Она снова обняла его, крепче, и в этом объятии было уже не только отчаяние, но и что-то новое. Хрупкое, едва зародившееся понимание. Что они больше не одни. Что их боль теперь общая. Что груз воспоминаний, который каждый нёс в одиночку, теперь можно попытаться нести вдвоём. — Спасибо, — прошептала она, и это «спасибо» значило столько всего: за то, что пришёл, за то, что жив, за то, что понял, за то, что просто есть. — И тебе, — ответил Эбби, прижимаясь щекой к её волосам. Они пахли дымом и полынью — запахом утрат и памяти. — Но за что? — спросила она, отводя лицо. На её щеках блестели дорожки слёз в последних лучах заката. Эбби посмотрел на могилы, на этот немой приговор его прошлому. Потом на её лицо — лицо сестры, которую он не помнил, но чью боль чувствовал как свою собственную. —За то, что привела меня сюда, — сказал он. И на его губах дрогнула грустная, очень взрослая улыбка. Улыбка человека, который наконец-то увидел корни своего одиночества. И которые оказались проросшими в землю, политую кровью его же семьи. — Теперь я знаю, откуда ветер дует в мои паруса. И почему он всегда такой холодный.