Йоу, хоу... Но мы не пираты!

Небо, натянутое над лесом, было похоже на кусок потускневшего сапфира, по которому медленно тащили грязную вату. Черные, тяжелые облака, казалось, поглощали сам свет, пожирая бледный серп луны и оставляя мир в почти осязаемой темноте. Эбби и Райли возвращались поздно, и, если бы не фонарь, который предусмотрительно захватила девушка, дорога превратилась бы в путешествие сквозь непроглядную чернильную гущу. Световой конус выхватывал из мрака лишь крошечный кусочек реальности: промятую колею тропинки, влажную от ночной сырости и окрашенную в ржаво-коричневый цвет, корни деревьев, извивающиеся как окаменевшие змеи, вспышку камешка под ногой. Но стоило сделать шаг вперед, как все это проваливалось обратно в небытие, а фонарь с трудом отвоевывал у тьмы следующий фрагмент пути. Тишина, сопровождавшая их к могилам семьи, на обратном пути сменилась тихим, но непрерывным потоком слов. Райли говорила, ее голос, мелодичный и мягкий, был единственной защитой от гнетущего безмолвия ночи. Она рассказывала о семье Малум — не общими словами, а вспоминая мелочи, из которых складывалась жизнь: как мама учила их правильно месить тесто для моти, чтобы оно было упругим, но нежным; как братья ссорились из-за последнего куска жареного лосося, а потом делили его пополам; как зимними вечерами отец, сидя у очага, вырезал из обрезков дерева маленьких зверьков, и тени от его рук танцевали на стене, оживляя фигурки. Ее воспоминания были теплыми, пропитанными запахом кедровой стружки, хвои и печного дыма, и в них не было ни единой трещины. Эбби, в свою очередь, делился другим — путешествием на Дикий Восток, миром, где закон был хрупкой выдумкой, а реальностью правили стальные нервы и острый клинок. Его истории были вырезаны из более жесткого материала. Он не кривил душой, описывая грязь портовых таверн, пропитанных запахом дешевого рома и пота, холодный блеск предательства в глазах тех, кого он считал союзниками, свист пуль, впивающихся в дерево корабельного борта в считанных дюймах от головы. Он рассказывал о долгих переходах под палящим, безжалостным солнцем, о ночах, когда нельзя было уснуть, прислушиваясь к каждому шороху в джунглях. В его словах не было бахвальства, только усталая констатация фактов, каждый из которых оставлял на душе шрам. Аромат печали, исходивший от Райли, был таким же густым и заметным в ночном воздухе, как запах влажной земли. Он витал вокруг нее, горьковатый и сладкий одновременно — тоска по тому, чего нельзя вернуть, смешанная с болью за брата, прошедшего через ад, о котором она даже не подозревала. Эбби почувствовал его кожей, всем своим существом, привыкшим считывать угрозы и эмоции по неуловимым изменениям в мире вокруг. Он остановился, и свет фонаря дрогнул, выхватив его лицо — усталое, но не сломленное, с твердым подбородком и глазами, в которых, казалось, застыли отблески далеких костров. Улыбка, тронувшая его губы, была невеселой, но искренней. —Не расстраивайся, — произнес он, и его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. — Ведь всё это уже в прошлом. Позади. Оно сделало меня сильнее, но не сломало. И я верю — верю всем нутром, — что впереди только свет. Поверь и ты. Он посмотрел на нее, и в его взгляде была не просьба, а твердая убежденность, которую он предлагал ей как опору. Райли встретила его взгляд, и тень отступила с ее лица. Ее ответная улыбка была подобна лучу луны, на миг пробившемуся сквозь облака. —Хорошо, — просто сказала она. Как же он ошибался.

***

Перемотка на несколько часов вперед. Когда они, наконец, добрались до уединенного дома у подножия горы, их встретила только мисс Тавел. Она стояла на крыльце, ее стройная, почти хрупкая на вид фигура была неподвижна, а лицо, освещенное светом из открытой двери, не выражало ни гнева, ни радости. В ее темных, глубоких глазах читалось лишь молчаливое ожидание объяснений. Ей не понравилось, что они исчезли на столь долгое время, не предупредив. Однако, где-то в глубине души, за слоями дисциплины и ответственности, теплилось тихое удовлетворение: они вернулись вместе, и между ними явно установилась связь, та самая, которой так не хватало в первые дни. — В следующий раз, — ее голос был спокоен, холоден и точен, как удар бритвы, — если соберетесь куда-то надолго, вы предупреждаете. Понимаете? Они молча кивнули, ощущая тяжесть стыда, которая пригнула их плечи. Войдя внутрь, они сели за низкий стол. Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь потрескиванием углей в очаге. Никто не решался произнести первое слово. Эбби опустил взгляд на свои грубые, исцарапанные руки, лежавшие на коленях. Именно он нарушил молчание, подняв голову и осмотревшись. —Извините… а где мисс Блуми? Мисс Тавел, уже занявшая свою привычную позу у стены, скрестив руки на груди, ответила, не меняя интонации: —У нее не было возможности ждать вас бесконечно. Она вернулась домой. Но оставила сообщение: готова приехать в любое время, если вы все же решитесь на ДНК-тест. «Надо будет навестить ее как-нибудь, поблагодарить», — промелькнула мысль у Эбби, быстрая и четкая, как всегда в моменты передышки. — Что ж, — мисс Тавел оттолкнулась от стены, и ее тень, гигантская и угрожающая, метнулась по комнате. — Прежде чем вы отправитесь отдыхать, обсудим твои тренировки, Эбби. Твоя физическая форма, приобретенная в скитаниях, — это хорошая база. Но база — не вершина. Мы поднимем твои возможности на уровень, который ты сам считаешь недостижимым. На это потребуется время, но не думаю, что слишком много. Параллельно ты начнешь постигать основы владения катаной. Без безупречного контроля над клинком любой стиль — просто красивая сказка. — Вы имеете в виду… Первый стиль Пирата? — Эбби слегка склонил голову набок, его взгляд стал внимательным, изучающим. Брови мисс Тавел едва заметно дрогнули. Райли, сидевшая напротив, не сдержала легкого вздоха удивления. —Тебе рассказала Блуми? — спросила наставница. — Нет. Меня ему учил… Тич. — Произнеся это имя, Эбби почувствовал, как знакомый холодок пробегает по спине. — Что? Но как? — воскликнула Райли, забыв на мгновение о сдержанности. — Это же… — Не совсем так, Райли, — мягко, но твердо прервала ее мисс Тавел. — Знания о первоначальном дыхании, о его принципах, разбросаны по миру, как осколки разбитого зеркала. Многие искатели, охотники за древними тайнами, слышали легенды. Но собрать эти осколки воедино, понять их суть и воплотить в движении… Удалось лишь двоим. Мне. И Эдварду Тичу. — Она сделала небольшую паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. — Это долгая история. Ее время еще придет. Видимо, Тич, вопреки всему, тоже пытался найти преемника. Итак, Эбби, что у тебя получалось? Эбби вздохнул, вспоминая. —Он говорил, что форма… намек на форму есть. Движения вроде бы правильные. Но не хватает силы. Фундамента. И… после каждой связки, каждого всплеска, легкие будто рвутся изнутри. Сильная одышка, темнеет в глазах. — Понятно, — кивнула мисс Тавел, и в ее глазах вспыхнул огонек, который Эбби уже видел у Тича — огонек стратега, оценивающего ресурсы. — Что ж, фундамент мы построим. Твои тренировки начнутся завтра в семь утра. Райли, ты можешь позволить себе поспать подольше. Нам нужно, чтобы твой брат… — она едва заметно запнулась, — чтобы Эбби догнал тебя в понимании основ. — Да, — хором отозвались они.

***

Эбби всегда был ранней пташкой. Детство в горах, где день начинался с первым лучом солнца, засело в его крови. Но путешествие на Восток, где опасность могла подкрасться в любой миг, превратило привычку в необходимость. Теперь он просыпался еще до рассвета, в тот самый час, когда ночь начинает терять свою плотность, а мир замирает в предвкушении утра. Часы показывали без пятнадцати пять, когда он, двигаясь с кошачьей осторожностью, чтобы не скрипнула ни одна половица, выбрался из дома. Воздух был холодным, чистым и таким свежим, что им, казалось, можно было умыться. Небо на востоке только-только начало светлеть, окрашиваясь в цвет размытого индиго с перламутровой каймой у горизонта. Огромное старое дерево у дома отбрасывало на землю монументальную, неподвижную тень. Лучи еще невидимого солнца уже золотили самую вершину дальнего горного хребта, делая ее похожей на раскаленный наконечник копья. Тишина была абсолютной, блаженной — ни птичьего щебета, ни шелеста листвы, только собственное дыхание и тихий стук сердца в ушах. Пока мир спал, Эбби начал свою личную разминку. Он начал с отжиманий. Ладони уперлись в прохладную, чуть влажную землю. Мышцы спины, плеч и груди напряглись в знакомой, почти медитативной последовательности. Пятнадцать раз. Движения были плавными, контролируемыми. Легкий, знакомый зуд в передних дельтах плеч появился на десятом повторе и так же плавно растворился, уступив место приятному жжению. Это была не боль, а напоминание тела о своей работе. Затем — приседания. Он встал ровно, расставив ноги на ширине плеч, руки скрестил на груди. Первые десять повторов давались легко, мышцы бедер лишь слегка напрягались. Но уже к пятнадцатому знакомое сопротивление нарастало. В нижней точке, когда бедра были параллельны земле, в квадрицепсах вспыхивало глубокое, упругое жжение, а подъем требовал сознательного усилия воли. Организм, этот странный и мудрый механизм, начинал роптать, но Эбби игнорировал его, сосредоточившись на ритме дыхания: вдох вниз, выдох на усилии вверх. Наконец, подтягивания. Проблема с перекладиной была решена просто: природа предоставила идеальный вариант. Выбрав крепкую, горизонтальную ветку на высоте чуть выше своего роста, Эбби без усилий подтянулся и ухватился за нее. Он начал не с подъемов, а с контролируемых опусканий. Медленно, сопротивляясь гравитации каждой напряженной мышцей спины и рук, он опускал тело, пока руки полностью не выпрямлялись. Это была изометрическая пытка, заставляющая дрожать каждое волокно. Сделав десять таких негативных повторений, он перешел к подъемам. Скрестив лодыжки для стабилизации, он мощным, но плавным движением подтянул подбородок к ветке, чувствуя, как сходятся лопатки. Десять раз. После последнего, вместо того чтобы спрыгнуть, он так же медленно, снова прорабатывая мышцы, опустился вниз. Но инерция и усталость сыграли с ним злую шутку. С высоты всего в полметра он все же спрыгнул, приземлившись на подушечки стоп. Резкий, колющий удар отдался в коленях и голеностопах, заставив его скривиться. «Определенно, пора обзавестись нормальной обувью»,— пронеслось в голове, но это было делом будущего. — Неплохая самостоятельная разминка, — раздался голос прямо за его спиной. Он был тихим, но таким четким, что казалось, его прошептали прямо в ухо. — Ценно, когда ученик не ждет пинка, а начинает движение сам. Эбби обернулся. На пороге дома, беззвучно закрывая за собой дверь, стояла мисс Тавел. Она была уже одета в свои обычные темные тренировочные штаны и простую рубашку, ее волосы были туго стянуты. В предрассветных сумерках ее лицо казалось высеченным из бледного мрамора. — Пойдем за мной, Эбби, — сказала она, не дожидаясь ответа, и мягкой, стремительной походкой направилась в сторону горной тропы. Они начали подъем. С каждым шагом знакомый мир оставался позади. Воздух, сначала напоенный ароматами леса и влажной земли, постепенно менялся. Он становился тоньше, острее, холоднее. Каждый вдох требовал чуть больше усилия, легкие работали активнее, чтобы выхватить нужную порцию кислорода из разреженной атмосферы. Через несколько минут напряженного, но ровного подъема они оказались на небольшой скальной площадке почти у самой вершины. Отсюда открывался вид на долину, еще утопавшую в сизой дымке, и на дом, похожий на спичечный коробок. Мисс Тавел обернулась к нему. Ее глаза в свете набирающего силу рассвета казались жидким золотом. —Дыхание, Эбби, — начала она, и ее слова падали, как отточенные лезвия, — это не просто вдох и выдох. Это искусство управления внутренней энергией, превращения воздуха в сталь, а крови — в огонь. И первый шаг к этому — сделать свои легкие несокрушимыми, а тело — послушным каждому импульсу воли. Разреженный воздух гор — лучший учитель. Он заставит каждую клетку твоего тела бороться за глоток жизни. И так мы ее усилим. Она сделала паузу, давая ему осознать сказанное. —Твоя первая задача: спуститься к дому и подняться обратно на эту площадку. Столько раз, сколько успеешь за двадцать минут. Не беги сломя голову. Рассчитывай силы. Контролируй дыхание на спуске, чтобы его хватило на подъем. Я буду ждать тебя здесь. Время… пошло. Эбби даже не кивнул. Его тело среагировало раньше мысли. Он сорвался с места, превратив спуск с крутой тропы в контролируемое падение. Ноги, привыкшие к неровностям палуб и горных склонов, быстро находили опору среди камней и корней. Ветер свистел в ушах. Он мчался вниз, к точке отсчета, чувствуя, как кровь радостно пульсирует в висках. Дом приблизился, он коснулся рукой его бревенчатой стены — метка — и развернулся. Подъем был другим. Мгновенная легкость сменилась нарастающей тяжестью. Мышцы бедер горели, легкие, привыкшие к насыщенному воздуху низин, с жадностью хватали разреженный горный поток, но его не хватало. Сердце колотилось, отдаваясь глухим гулом в грудной клетке. Он заставлял себя дышать глубже, ритмичнее, концентрируясь не на боли, а на движении: шаг, вдох, шаг, выдох. Пятнадцать минут спустя его форма была мокрой от пота, дыхание срывалось на хрип. Он завершал восьмой круг. — Есть куда стремиться, — констатировала мисс Тавел, когда истекли двадцать минут, а Эбби, преодолевая спазм в боку, закончил одиннадцатый подход, едва стоя на ногах. Ее лицо не выражало ни одобрения, ни разочарования. Это была просто оценка факта. — Теперь основа основ. Атака. Она плавным, почти небрежным движением выхватила свою катану из ножен. Клинок, казалось, впитал в себя первый солнечный луч и холодно сверкнул. —Сто вертикальных взмахов. Полная амплитуда. Каждый — с вложением силы от центра, от стоп, через все тело. Не просто махать рукой. Резать воздух. Почувствуй его сопротивление. — Да, — выдохнул Эбби, вытирая лоб. Он принял базовую стойку, пальцы сомкнулись на рукояти тренировочного меча. И здесь его ждало небольшое преимущество. Тич действительно пытался учить его формам стиля "Первого Пирата". Правда, обучение то было странным, лишенным всякой системы. Не было ни разминки, ни отработки базовых движений, только бесконечные, изматывающие попытки скопировать сложнейшие связки, «прочувствовать поток». Тич кричал, ругался, но порой, глядя на его отчаянные попытки, в его глазах мелькало что-то похожее на азарт, и он бормотал: «Слишком быстро схватываешь, парень. Слишком быстро…» И теперь, когда нужно было сделать простой, но безупречный вертикальный взмах, тело Эбби откликнулось памятью мышц. Он начал. Первый удар — резкий, чистый. Второй — чуть медленнее, с концентрацией. Он искал то самое ощущение «от стоп», когда сила рождается в толчке ноги, передается скручиванием корпуса, усиливается плечом и выплескивается острием клинка. Воздух со свистом рассекался деревянным лезвием. Минута, две, пять… Пот заливал глаза, дрожь от усталости пробегала по предплечьям, но движение продолжалось. Он не считал, полностью отдавшись ритму: вдох — замах, выдох — удар, свист — пауза — снова вдох. Когда сотая атака, с мощным выдохом, разрезала пространство, он замер, ощущая, как мышцы рук и спины горят огнем, а дыхание ровное, хоть и частое. На это ушло около пяти минут. Мисс Тавел наблюдала за ним, не моргнув глазом. —Неплохо. Ощущение есть. А теперь, — ее голос стал ледяным, — сто таких же взмахов. Но горизонтальных. И помни: это не махи в стороны. Это резы. От бедра. Как если бы перед тобой стоял ряд бамбуковых стволов. Каждый удар должен быть готов перерезать его. Начали.