Частное правосудие

С обеда ливень стучался в замыленное десятилетней, комковатой пылью окно. Настенные часы неспокойно бегали секундной стрелкой — неуловимые мгновения чересчур быстро перетекали в долгие минуты, а они, в свою очередь, жирнели в бесконечные часы. Грустнел чахлый фикус в угрюмом тёмно-коричневом горшке, одиноко притаилась на вешалке иссиня-чёрная шинель. Из затихшего коридора, днём шумного из-за тарахтящих принтера и факса, пахло едкими хлором и спиртом, которые не перебивались ни единым освежителем для воздуха и становились всё въедливее, раздражая носовые рецепторы.       Шум перегруженной уборочной тележки дошёл до слуха, поразительно скоро оказавшись в кабинете — Арсений приоткрыл левый глаз и не успел попросить великовозрастную уборщицу не трогать выключатель. Миг — и свет прострелил болью по нервным окончаниям.       — Валентина Ильинична, вот Вы ходите со своим горячительным средством для чистоты, а мы потом полночи алкашей всяких от участка отгоняй, — сонно проворчал Арсений.       — Дк поблагодарил бы лучшее, чем бурчать дедом. Без меня и работа бы встала. Так, вы хоть делом занимаетесь, а полы новогодней ёлкой сверкают, — невозмутимо ответила Валентина Ильинична, ничуть не взволнованная чужим потревоженным сном, и, переваливаясь, проковыляла к дальнему углу с лохматой шваброй, — шёл бы ты уже. Чего-сь яйца высиживаешь?       — Премного благодарен, что Вы оценили моё, так сказать, достоинство.       — А лучше б мозги были. Так бы сразу в голову пришло, что Звягинцев домой сдриснул, как шесть вечера стукнуло. Арсений нахмурился:       — Вы, Валентина Ильинична, не лезьте не в своё дело…       — Проку мне лезть в то, чего нету? — перебила старушка, протирая пол в направлении собеседника.       — Последнее китайское…       — Полтавское. Иди домой, Сеня, с Анькой хоть время проведи, а то она бедная ужо извелася вся — сотовый тебе оборвала, а ты всё в ус не дуешь да Звягинцева собачонкой ждёшь. А начальник завтра с тобой побалакает.       Сонливость как по щелчку сняло, и Арсений зашагал к кабинету начальника полицейского участка под возмущённое «Куда по помытому?» Дверь оказалась запертой, а света в щёлке между ней и полом не наблюдалось.       — Вот говнюк, — прошипел и обернулся, чтобы уйти.       — Надеюсь, ты не обо мне, — усмехнулся открывший изнутри Звягинцев, — проходи.       Серовато-помятый Макар Борисович прошёл вглубь и плюхнулся своим худощавым телом на скрипучий офисный стул. Арсений, обругав мысленно вредную уборщицу, проследовал за начальником, которое выглядело не менее удручённо и устало: чернеющие при свете одной лишь настольной лампы синяки под покрасневшими глазами, взъерошенные остатки седых волос, недельная щетина.       Макар Борисович кинул папку Арсению и тяжко вздохнул.       — «Заявление в полицию о побоях или иных насильственных действиях, причинивших физическую боль» … — прочитал вслух Арсений, вздёрнул бровь и бегло просмотрел документ, — и что это?       — Писец тотального масштаба, который тебе предстоит прикрыть, Попов.       — Вижу, — откинул папку на стол.       — Нам надо понижать нераскрываемость, — Макар Борисович прошёл к окну, открыл форточку и, вопреки ливню, закурил.       — При всём уважении… Это же бумажонка свидетеля, а не пострадавшей, — откашлялся.       — Можешь, конечно, отказаться. Тогда передам его Галине, а ты так и будешь разгадывать тайные исчезновения велосипедов. Но если устранишь это дело, то повышение не за горами.       Папка вновь в руках, и, кажется, лежит более приятно.       — И что есть? Только вот это заявление от гражданки… — заглянул в документ, — Соболевой В.В.?       — Эта «Вэ Вэ» — взбалмошная особа, дежурного до белого каления довела. Кричала, дескать, в высшие инстанции обратится, коли не закроем насильника-антихриста-педофила-мизогиниста.       — То есть она не заберёт писульку?       — Маловероятно, но можешь попробовать. Мне в принципе без разницы, каким именно образом ты избавишься от дела. Главное, шоб от высокопоставленных не прилетели штрафы.       Арсений поморщился.       — Я один этим безобразием заниматься буду?       — Разумеется. Не за просто так же звёздочки на погоны свалятся.       — Резонно, но… Да не важно, — потёр переносицу.       — Завтра приступай.       Сварливая Валентина Ильинична уже испарилась к тому времени, когда Арсений вернулся в свой кабинет за верхней одеждой, однако стойкий запах средства для мытья полов и старой мокрой тряпки более чем настырно напоминал о ней.       Скривившись и задержав дыхание, Арсений набросил шинель, закрыл на ключ дверь и торопливо поволочился к старенькому автомобилю.       Через какие-то полтора часа растёкшихся мясистыми червями по столице пробок он разувался в квартире, что взял в ипотеку пять лет назад.       Однокомнатная, с простеньким, устаревшим на декаду лет ремонтом, вечными проблемами с сантехникой, видом на промзону, нескончаемым гулом грузовых поездов, далеко от центра — зато своя, освящённая батюшкой на счастливую и плодовитую семейную жизнь.       В общей комнате — она же спальня — за рабочим столом под окном сгорбилась за больно светящим в темноте ноутбуком Аня. Только когда Арсений, тщательно помыв руки хозяйственным мылом, начал переодеваться, она оторвала взгляд от монитора.       — Уже пришёл?       — Не «уже», а только. Половина девятого, — натянул растянутые штаны, майку. Аня покивала задумчиво и рассеянно.       — Есть будешь? — помассировал закрытые глаза, ибо в нём со вспышкой рези порвался сосуд.       Она не ответила, очевидно, провалившись в глубь сознания, и Арсений терпеливо повторил вопрос чуть громче.       — Да. Извини, все мысли в… — печально посмотрела на открытый вордовский документ.       Не дослушав, Арсений прошёл на кухню и открыл холодильник. Разочарованный выдох вырвался из груди. Вместе с тем забурлили гнев и досада. Пальцы сильнее сжали дверцу, а фоновое напряжение в глазу вгрызлось в раскалённый очаг боли.       — Ты целый день дома. Не могла за продуктами сходить или мне сказать?       — Блин, прости, хотела написать, но позвонил Наумов и мы с обеда мучались с диссертацией.       — А жрать-то что предлагаешь?       — Давай я схожу в магаз.       Помотал головой и захлопнул холодильник:       — Полный вперёд.       Аня засобиралась: сменила треники на тёплые джинсы, накинула на кофту с рукавом три четверти демисезонное пальто, шарф.       — То есть ты просто так возьмёшь и отпустишь меня на ночь глядя? — застыла в дверях с нежданными и бесполезными слезами на глазах.       Миловидное лицо, обрамлённое пшеничного цвета волосами, исказилось отвратительной гримасой возмущения.       — Не совокупляй мне мозг. На работе хватает. И тебя за язык никто не тянул.       — Ты…       — Магазин — напротив, буду с биноклем отпугивать маньяков.       — Ты же как не кто другой в курсе про убийц…       — И «как не кто другой» говорю: им совершенно насрать, когда убивать: хоть в ночи на площади, хоть при свете дня в переулке. Дуй давай, — вручил зонт.       — Ты полная скотина.       — Потому что, приходя с работы, уставший как волк, хочу жрать, а в холодильнике хрен с маслом? Ань, из нас не работаешь. Можно же уделить тридцать минут на готовку.       — Я тебе не кухарка, Попов.       — Когда выходила замуж, то была согласна на эти условия.       — Кретин.       — Ещё одно такое слово — и будешь свою кандидатскую писать из помойки.       Аня поджала губы и ушла, оставив за собой мерзотный шлейф духов, что Арсений подарил ей на день рождения с полгода назад. Она ими пользовалась так часто и неуместно, что запах впитался в одежду. Иной раз Арсения начинало тошнить от, как выяснилось, въедливого фруктового флёра.       С жутким желанием закурить и раскалывающейся головой он поставил кипятиться чайник.       Зазвонил оставленный Аней телефон — шумная трель всегда действовала на нервы истерическим, безумным смычком.       «Соболев Владимир Владимирович (проф. с каф. Истории)», — гласил он.       Арсений отключил звук и налил кипяток в кружку с жасминовой заваркой.       Эта фамилия слишком часто мелькает последние несколько часов.       Может ли гражданка Вэ Вэ приходиться родственницей этому Соболеву?       Магия Интернета — и вот Арсений читает статью в википедии о профессоре кафедры Истории России XIX — начала XX в., докторе исторических наук, Соболеве Владимире Владимировиче.       «Семидесяти пяти лет, преподаёт такие-то предметы в МГУ им. Ломоносова, имеет жену и дочь», — прилагаются фото с конференций, открытых лекций и одна с семьёй на каком-то празднике, вероятно, именинах или годовщине свадьбы. Последнюю сохранил.       Отложил телефон и прикрыл глаза — расслабление вмиг растеклось по телу горячим умиротворением.       Шум в прихожей дёрнул из полубессознательного, однако Арсений сделал вид, что уснул, дабы избежать продолжения бестолковой ссоры и пресного, пропитанного удручением ужина.       Аня специально гремела посудой, пока варила уже никому не нужные макароны, и громко шмыгала носом, затем шумно проследовала в ванную и там затихла ненадолго, хотя сквозь шум воды слышались надрывные всхлипывания.       Пахнущая мятным ополаскивателем для рта, она легла рядом, предварительно выключив компьютер и задвинув плотные шторы, и ещё раз шмыгнула носом.

***

Гражданка Соболева Вэ Вэ участливо и слишком натянуто улыбалась. Спина, идеально прямая, но напряжённая, лицо — едва тронуто косметикой, белокурые, завитые на концах локоны ниспадали до лопаток в прилизанной педантично укладке. Она всей, должно сказать, талантливой актёрской игрой выражала высшую степень заинтересованности и участия в диалоге, однако безликие жутко-изумрудно глаза ледяно равнодушно глядели на собеседника.       — Что же, голубушка, Ваша подруга самолично не написала заявление? — Арсений подпёр рукой голову.       — Попрошу, Вилена Владимировна.       — Так каков ответ, Вилена Владимировна?       — Друг.       — Простите… — Арсений также выпрямился и слегка склонил голову.       — Вы не ослышались. Разумеется, это и есть главная причина, по которой мой дорогой Антон молчит о насилии.