Частное правосудие

Распрощавшись с Виленой, которая не стала лукавить и сразу призналась, что обвиняемый — ей отец, Арсений запустил в порядком отросшие волосы руки.       Преподаватель, насилующий студентов. Классика… Триндец.       Считается, что молодым сотрудникам свойственно пропускать через себя каждое дело, изрешечиваясь нечайными страхами, а бывалым — хоть в подробностях мельчайших опиши разделывание самого немощного и невинного младенца, так тот заснёт во время рассказа, как во время школьного диктанта про осеннюю дубраву подле полноводной реки Черёмушки, что у югу от той самой крохотной, безызвестной, но некогда многолюдной деревеньки, где творец-писатель провёл детство, отрочество и юность, где познал он самого себя как человека и возмужал как достойный, благородный человек.       До разговора с Виленой, холодной стервой, Владимировной Арсений смело считал себя опытным сотрудником, прошедшим и лишившуюся дара речи единственную выжившую после террористического акта, и заплесневелого потрошителя мигрантов и бездомных, и неуловимого психопата, откусившего нос оперативнику. Ведь действительно спал спокойно даже после того, как впервые увидел окровавленное, криво отрезанное человеческое ухо отдельно от человека в снегу, а сейчас хотелось выдрать себе мозг и искромсать отвечающую за излишне красочное воображение часть.       — Понимаю, Вам покажется, что мною движет чувство ненависти к отцу, что я придумала всю эту несказочную историю, чтобы засадить его. Но Вам стоит раз пообщаться с Антоном или спросить у других студентов, и Вы вмиг поймёте, что я не лгу, — на прощание произнесла, склонив голову вперёд, Вилена Владимировна.       — Галь, не найдётся закурить?       — Для Вас огонёк всегда имеется, — Галина, женщина с по-мужски короткой стрижкой, громким прокуренным голосом, высоким ростом и необъёмным бюстом, поднялась из-за стола.       В курилке было пусто.       — Вы же бросили, — поджигая Арсению сигарету.       — Я и ругаться бросил. И питаться вредно тоже, — отошёл на шаг и усмехнулся.       — Шутите, товарищ следователь, шутите, а это не к добру, — улыбнулась.       — Нет такой приметы, Галина. А вот что действительно не к добру, дк это дело о насильнике.       — Что, хотите сказать за дцать лет не лишились извращенческой девственности?       — Бог миловал, — и заметил, что уже и половину сигареты выкурил, — вот четыре года до пенсии осталось, нет надо такому дерьму на голову свалиться, — спустя ещё какое-то время добавил, — этот полоумный в том же университете обитает, где и Аня защищается. Рецензент её к тому же.       — О, мне кажется, дилемма выбора давно изжила себя. Банально как-то и скучно.       — Да что выбирать-то, Галь? Посадить старика, который молодой дочке жить не даёт, и Анькину кандидатскую отсрочить ещё на год или повестись на провокацию?       — Неужто звёздочки ещё одной на погоны не хотите?       — То-то оно верно… Ипотека и кредит сами себя не закроют, — добавил на выдохе, покачивая головой.       Вернувшись в кабинет, Арсений обнаружил пару пропущенных вызовов от Ани. Скрепя сердце, перезвонил:       — Арсюш, сделай доброе дело: мне жуть как надо собрать подписи всех членов диссовета сегодня. А ты же знаешь этот гнусно-организованный профессорский состав. Один — там, другой — сям, третий — в командировку уезжает. Съезди, пожалуйста, на кафедру, найди Соболева. Только до пяти надо успеть, — запыхавшись, тараторила она. На фоне гудели машины, галдели люди и надрывались одарённо уличные музыканты.       — Хорошими делами прославиться нельзя, — покрутил ручку между пальцами.       — Очень тебя прошу. Я физически не успеваю быть в нескольких местах одновременно, а Соболева хрен выловишь, он птица гордая.       — Н-да, ёжик — птица гордая, не пнёшь — не полетит. Ладно, смотаюсь, чего уж.       — Боже, спасибо тебе!       — За Бога спасибо, но не стоило.       Аня рассмеялась впервые за последние месяцы.       — У меня на столе лежит флешка, нужно распечатать только последнюю страницу, на ней и нужна подпись Соболева — на кафедре попроси лабика, он там очень милый, о, и возьми ему шоколадку хотя бы! Дам номер зама кафедры, он поможет, ему сообщу твой.       — Ага… У тебя какой последний пункт назначения? — Аня действительно назвала адрес вокзала, — посиди там в кафешке, когда закончишь. Я заеду.       — Правда? Ой, извини, это я так ляпнула…       — Ань, не начинай.       — Всё-всё, до встречи. Целую.       — Я тоже, — бросил безразлично, ощущая, как в груди начинает копошиться царапающее сожаление о том, что решил загладить вчерашнюю вину. Отпросившись у Макара Борисовича, заехал за флешкой и поехал в первый ВУЗ страны. Проезд на территорию преградили ответственные шлагбаум и охранник — сложно сказать, кто из двоих более исполнительный.       — Без пропуска не пущу, — непоколебимо надулся седовласый мужичок.       Выругавшись про себя на прилежность оного, Арсений припарковался на платной стоянке и наконец попал в величественное в своей старинности здание под надзором всё того же мужичка-пузыря.       Увы, Арсения никто не встречал, и пришлось самостоятельно искать нужный кабинет.       К счастию, топографическим кретинизмом в зданиях он не страдал, поэтому довольно быстро нашёл нужную дверь с величавой, чуть покосившейся и немного стёртой от времени табличкой: «Кафедра Истории русской литературы». Дверь с громким скрипом отворилась под сильным напором Арсения в противоположную эвакуационным нормам сторону.       Узенькое, захламлённое стопками толстых книг и стареньких папок, увядающим растением, одиноким чайником, допотопным компьютером, разваливающимся принтером, кривыми, полупустыми книжными шкафами пространство встретило пылью, от которой Арсений чихнул.       — Будьте здоровы, голубчик, — произнёс приветливо молодой человек лет, эдак, двадцати пяти, с длинными волосами, собранными в низкий хвост, в одежде классического советского стиля и в очках.       — От слов я здоровее не стану, но и на том спасибо.       — Прошу прощения за бардак, разбираем многовековые залежи, — продираясь сквозь стопки, продолжил улыбаться юноша, — должно быть, Вы супруг Анечки?       — Должно быть.       — Что ж, тогда Вам придётся немного обождать, тут… Тут, как не прискорбно признаваться, я полностью потерян! — неловко вытер серые от пыли ладони о вязаный жилет тошнотворного-фиолетового цвета, — к сожалению, сейчас на кафедре только один действующий лаборант, а у него ланч-тайм.       — Другие кафедры… — однако полузнакомец уже не слушал, вернувшись к книжным столпам.       Бардак.       — Мил человек, подскажите, этот Ваш Соболев вообще бывает на месте? Аня намекала, что устала бегать за ним.       — Хотел бы сказать дурное словцо, да не могу — тесть как никак, — неловко улыбнулся.       — Уже женаты? Грех какой в Вашем возрасте-то.       Парень, похрюкивая, рассмеялся.       — Пока нет. Роспись летом, понимаете, когда отпуска у всех, погода жаркая, солнечная… И, вот, что я Вам скажу, это самое страшное событие в моей жизни. Да-да, не смейтесь, но не припомню, чтобы ладоши потели, а голос дрожал, ни когда весь диссовет пялился на меня три года назад, когда восемнадцатилетней я принёс готовую кандидатскую, ни когда через год притащил талмуд докторской. Но вот когда предлагал Лене пожениться…       Так вот, как выглядит гений современности.       Неуклюжий, похожий на соломинку парень, оказавшийся не кем иным, как Наумовым Степаном Александровичем, самым одарённым человеком России, продолжал экспрессивно вещать о своей стыдливой личной жизни, а Арсений вспоминал о нём всё, что мог, и сводил факты.       Первое: Наумов — научный руководитель Ани. Второе: ответственный и, как видно, активный заместитель кафедры. Третье: недотесть Соболева. Итог: может много знать о профессоре.       — Аня говорила, что защиту поставили на конец декабря, — успел вставить слово в образовавшуюся паузу Арсений и принялся рассматривать книги, топчась вокруг да около одного места.       — О, да. Она девушка умная, старательная, с ценным подходом к комплексному изучению истории и литературы… Предполагаю, последний этап пройдёт без палок в колёсах.       — Верно Вы заметили, Степан Александрович, что знания ничтят, когда кто-то рядом чтит.       — Прошу прощения? — Наумов аж выпрямился и поправил сползшие на острый кончик носа очки в крупной квадратной оправе.       — Скажем, есть нерационально неравнодушные к успехам молодых пожилые умы, — Арсений ненароком наступил на лист, поразительно белый в этом пожелтевшем мирке. «Шастун Антон Сергеевич, лаборант Кафедры Истории русской литературы… Рабочие дни, контактные данные…»       Не придав бумажонке значения, Арсений отложил её на стол.       — О, не переживайте, голубчик! У нас одни премилые создания в диссовете. А пожилые, в частности ранее интересовавший Вас, Владимир Владимирович так вообще в Анечке души не чает. Кстати, может, чаю?       Дверь с тревожным скрыпом растворилась, впуская высокого парнишу с фирменным стаканчиком кофе.       Волнистые о концах русые волосы до плеч в зализанной причёске, острый, чуть вздёрнутый нос, порозовевший от холода, тонкие, пудрового оттенка губы, высокое, чуть сгорбившееся тело, облачённое в вопиюще-пёстрый лонгслив, по виду не вылезавший из шкафа и не знавший утюга никогда, светлые джинсы, неиспачканные разводами от луж на задней части снизу, и кеды.       — Степан Саныч, Вас в деканате уже полчаса ждут, — держа ногой дверь и стараясь не расплескать кофе.       Арсений придержал створку, не желая быть обожжённым. Парниша благодарно кивнул и сдул упавшую на лоб прядь.       — Ох, батюшки! Совсем позабыл. Антон, тебе Аня Попова звонила сегодня? Вот и славно. Разберёшься и можешь быть свободен, — Наумов убежал как умалишённый.       И это будущее России. А кто, собственно, сказал, что оно светлое?