Частное правосудие

— В том-то и соль, что один не вывожу, вот и переезжаю, — отшутился Антон и наконец присоединился к Арсению с двумя прозрачными кружками горячего чая.       Арсений неожиданно для самого себя изобразил добродушно насмешливое выражение лица, проникнутое романтической правдой. Она отозвалась дрожащими, чуть приподнявшимися уголками губ и топлёной, тягучей, сахарной массой на месте выбравшегося Оно.       Антон сделал несколько быстрых, жадных глотков чая — кадык плавно перекатился под кожей.       Арсений явственно представил, как глотка Антона так же сдавливает его член. Какие большие, полные слёз глаза у Антона. Как он смотрит украдкой доверительно и благоговейно из-под ресниц, а ко лбу кучеряво прилипают мокрые от пота волосы. Как раскраснелись щёки и слюна течёт по подбородку, повисает порочной каплей и срывается вниз.       — И куда теперь, студент? — стоило бы прокашляться, но для кого играть спектакль?       — К маме, — и снова большой глоток, — может, уже начнём?       — Уже, — усмешка, — хотел нежно подвести, но, видимо, ты не любитель ванильностей. Валяй, студент, — тоже отпил чаю, пристально глядя на Антона.       Он вмиг сгорбился, уменьшился в размере, положил, как ученик, руки на стол, повернул в сторону голову, пряча уязвимую безысходность.       — Извините… Видимо, я любитель ванили. Давайте Вы будете рулить, а я уже подстроюсь.       — Весьма многообещающе. Кстати, чай вкусный, не то, что дрянь кафедральная.       — А, да. Там вообще голяк по нормальной пище. Раз в месяц стабильно кто-то с отравлением сваливается, — юношески задорный голос, — можно вопрос не по делу?       — Можно Машку за ляжку.       Губы Антона дёрнулись в улыбке. Арсений поймал себя на том же.       Дипломированный каламбурист.       — А Вы давно женаты? — дальнейшее протараторил, пока Арсений не успел ответить, — просто Анна Яковлевна с весны у нас, а Вы только сейчас обозначились.       — Достаточно давно, чтобы окончательно пожалеть, — отставил обжигающую посуду.       В этот же миг раздался телефонный звонок — Макар Борисович.       Не вставая, Арсений поднял телефон с несколько озадаченным выражением лица, уповая на то, что его не вызовут в срочном порядке:       — Здравия желаю, товарищ начальник.       — Попов, ты у меня допрыгаешься, — приветствие потухло в раскалённом крике Макара Борисовича, — что ты там нахуевертил?       — И помыслить не успел, товарищ начальник.       — Не успел он! А гражданка Вэ Вэ ошивается возле участка и тебя требует.       — Ну а я в отпуске, товарищ начальник.       — Чтоб был как штык завтра и выкинул к чертям эту Вэ Вэ. Ясно?       — Так точно, товарищ начальник, — положил трубку и с невозмутимым лицом вернулся к чаю.       Антон вымотанно и зачем-то виновато глядел на Арсения. Такая нечеловеческая усталость рябила в его глазах, что на мгновение, отчего-то медленное и ясное, захотелось завершить ещё, к слову, не начавшийся сложный диалог, принять горячий душ, завернуться в тёплый халат и уснуть под бубнёж телевизора. Перестать мучить себя запрещённым делом, пытать       Антона жуткими воспоминаниями — банально отвязаться от настырной пиявки, что въелась где-то между лопаток и жадно посасывала кровь.       Антон чуть подобрался, повёл плечами — в вырезе видны были его ключицы — и заговорил немного тише обычного:       — С историей не вязалось. Прям вот, знаете, совсем: ни последовательность, ни даты событий, ни личности… Вообще нихрена не понимал. А зачёт как сдавать? Ну, вот, Владимир Владимирович и подозвал после заваленного коллоквиума, предложил, тип, может помочь. Бесплатно, не афишируя нигде. А я что? Выбора-то и нет: зачёт не сдам — от родаков пиздов получу. Назначили дату, время, местом библиотеку выбрали. Я, дурак, что-то учить ещё пытался: стыдно совсем тупым приходить на занятие с профессором. Приехал я. Воскресенье, тишина, ни единой души, кроме охранника на входе. Владимир Владимирович уже был на месте. Я что-то суетился: учебник, одолженный у одногруппницы там выложил, блокнот, ручку — в общем, полный комплект. А он вдруг заговорил голосом, понимаете, искажённым, хриплым, мол, Антошка, зачем тебе трудный путь, когда лёгкий есть? Я от ахуя даже присел с рюкзаком в руках. Он, значит, встал рядом, вынул из штанин мою зачётку, положил прямо передо мной. И… Я понял, что если сейчас откажу, то никогда не смогу сдать ему это тупую историю. Такой обязательно завалит. Молчание моё и какое-то будто сонное оцепенение он воспринял как согласие. Да оно таковым и было, просто стыдно произносить. Он забрал, понимаете, как-то заботливо рюкзак из-под ледяных пальцев, погладил по голове, развернул к себе, расстегнул мои джинсы и упал телом передо мной на колени. Знаете, я никогда в жизни так погано, гадко, мерзко себя не ощущал, как в тот день, когда сальный, жирный профессор-пидорок отсасывал мне в публичной библиотеке. А ещё обидно, что у меня встал и я кончил в горло этому больному извращенцу, который потом вытер рот ублюдским платочком, словно после приёма пищи. Он забрал пустую зачётку, пока я… И ушёл. Такие встречи длились целый месяц, до его зачёта. И вот скоро зимняя сессия, а я не хочу удавиться после секса с хрычом.       Арсений стиснул зубы, пристально смотрел на запинающегося, тараторящего Антона. Исповедь выкрасилась в диковинный, совершенно юродивый оттенок, который не походил на ожидаемый.       Антон отпил чай и с тревожным звоном отставил кружку. Исподлобья посмотрел на Арсения, и столько ранимого пряталось в личности его, от трепещущих надеждой «знаете» и «понимаете» до желания угодить кому-то, но не себе, отчего ломом корёжило внутренности, посасывало под ложечкой и закладывало уши.       Червь, подползший к ногам Антона, хотел овиться о них, теплом окутать, проползти вдоль тела и забраться внутрь, осесть в мозге так, чтобы занять все мысли.       Арсений постучал пальцами по столешнице, подзывая Его обратно, однако слабохарактерный упрямец точно оглох.       — Как многое он требовал? — собственный голос казался инородным, слишком сломанным, гортанным и замогильным.       — Всё, — пожал плечами.       — И ты никому не говорил, да?       — Вы первый.       — Могу дать номер специалиста…       — Спасибо, Арсений Сергеевич…       — Арсений.       — Спасибо, Арсений, но пока я… Наверное, я не готов рассказать кому-то ещё.       — Понимаю.       — Это же… Ну, как-то поможет делу?       Арсений кивнул.       — У тебя сигареты не будет?       Вместо ответа Антон вытащил пачку и передал её:       — Прошу, только не курите в квартире. Пойдёмте на балкон.       Прошли через спальню. Застеклённый балкончик в светлых тонах, совсем пустынный, коли не брать в расчёт подвесную лампочку, которую Антон предпочёл не включать. Арсений выбил две сигареты — себе и Антону, которого знобило и колотило. Одну зажал между зубами сам, вторую отдал. Антон поджёг сигарету сначала Арсению, потом себе. Суровый, промозглый воздух потягивал из открытого окна. Антон запихнул одну руку под мышку, вжал голову в ворот кофты.       — Ничего, студент, прорвёмся, — приобнял за плечо.       В этот морозный миг образовалось жалкое, ничтожное подобие Мы, когда Арсений не задумываясь произнёс в городской тиши «прорвёмся». Это юродивое Мы родилось в скрюченной лихорадке, представило из себя груду костей, ещё не гнилых, без мозолей. Червь первым заметил кучу и торопливо, поскальзываясь, пыхтя и задыхаясь, пополз к ней и проглотил. Червь и Мы сопряглись в целое, похожее на хромого, изувеченного человека без кожи и волосяного покрова, с зияющими глазницами. Мы дышало с хрипом, надрывно, жаждая насладиться запахом, насытиться в избытке прикосновениями, выжечь в мозге портрет друг друга.       Сигареты вскоре закончились, и Арсений отпустил Антона, ощущая при этом несносную неловкость, что шпарила затылок и щёки.       — Всё же я запишу тебе номер нашего психолога. Довольно дельная баба, вытащит, если, конечно, сам захочешь, — прокашлялся.       — Я как-нибудь сам.       — Как знаешь.       В коридоре накинул шинель, обмотал шею шарфом. Антон, потирал разболевшуюся голову и морщился.       — За чай спасибо. Звони.       Кивнул.       — Ну спокойной ночи, студент.       — И Вам.       Арсений сел в автомобиль.       Сука.       Проверил поставленный после звонка шефа на беззвучный телефон — пропущенные от Ани.       Сука.       Понял, что забыл у Антона что-то важное, но что именно — вспомнить не мог. Порылся в карманах, в бардачке, заглянул в багажник, проверил задние сидения, поднял коврики, ещё раз похлопал по карманам, однако все вещи были на месте.       Купил букет вонючих сиренево-белых георгинов, чтобы перебить чувство обиды и заглушить запах табака.       Сука.       Аня глубоко спала, когда он вернулся и с досадой обнаружил, что обронил он у Антона ключи. Если бы не ночной гуляка, то так бы и остался под окнами дома.       Разделся и лёг к ворчащей из-за внезапного пробуждения звонком в дверь Ане. Паршивый червяк с выдранными кое-где мясом и костями едва дышал — воздух со свистом выходил из лёгких, зато пребывающий на грани сознания мозг гравировал Антона, каждую его самую скупую эмоцию, царапал на барабанных перепонках его мягкий баритон, пришивал к подушечкам пальцев осязание его одежды и кожи, которой Арсений ненарочно дотронулся. Изнемогающий в лихорадке Червь выскабливал в хрусталиках образ нагого, мастурибирующего Антона: его приоткрытый розовый рот, закатанные глаза, рваные, быстрые движения рукой по стволу члена, набухшую головку.       Тварь-будильник по имени Аня уронила что-то бьющееся с грохотом в ванной комнате и разбудила Арсения.       Часы тоскливо оповестили о десятом часу.       Ключи нашлись на полу под вешалкой — либо он обронил их по выходе, либо, напротив, выронил, по возвращении.