Частное правосудие

— Спустя шесть месяцев после трагической гибели мэра столицы стало известно, кто же завладел контрольным пакетом акций «Еврохим», принадлежавшим покойному Василию Ивановичу: ныне деятельностью одной из крупнейших компаний по добыче природных ресурсов руководит Жданов Сергей Андреевич, основной акционер, гендиректор известной в России строительной компании «Reví Corporation»... — гнусаво бухтел телевизор, пока Арсений дорезал капусту в салат «питательный». Закинув в рот хрустящую листву, поднял глаза к экрану: он мерцал заурядным видеоматериалом о бизнесмене. Вот Жданов, одетый с иголочки, посещает благотворительный банкет лет пять назад, вот он в дорогом костюме направляется в бизнес-центр в обрамлении двух охранников, вот выступает в суде против бывших владельцев «Reví Corporation», вот в строгой одежде толкает речь в поддержку Нового Президента.       Именно с большой буквы, не как иначе, так как Невский — единственный, кому удалось наказать масштабнейшую организованную преступную группировку. Гляди, какими людьми кишит мир: поистине благородными и справедливыми. Ведь они совершенно честно дали подполковника двадцатишестилетнему пареньку, который занимался делом бандитов, но совсем случайно забыли выписать премию ответственному следователю. Не очаровательно ли?       Арсений сделал звук погромче — проклятое печатанье жены вбилось в мозг так же, как и клавиши в клавиатуру — и принялся за ужин.       Морковь и капуста трещали за ушами. Картавые новости пищали грядущей культурно-социальной программой для москвичей на движущиеся цунами новогодние праздники.       Арсений отчего-то зацепился за волосы Жданова — они были светло-русые, волнистые на концах, но с сединой. У Антона такие же, однако трогательно кудрявые, слегка отросшие и густые.       Арсений, приподняв на миг брови, устало прогнал мысли о лаборанте и переключил программу на «Поле чудес». К тому моменту уже закончился скудный ужин и теплился горячий чай со свежим лимоном и сахаром.       Вторую кружку отнёс Ане.       — Ты б сворачивала свою умственную деятельность. Глаза уже красные.       — Сейчас… Ты уже спать собираешься?       — Разумеется. В семь вечера так и клонит в сон. А завтра как раз встану в пять утра, начну генеральную уборку, съезжу на рынок за продуктами и наготовлю блинов. Милая моя, не старь меня раньше времени.       — По-моему, ты сам себя старишь… А ты что дома в такую рань?       — Живу здесь. Я с четырёх часов дома, спасибо, что заметила, — удалился на кухню за собственной кружкой и расслабленно сел за стол.       — Зай, а действительно? Ты чего не на работе? — из гостиной.       Сука, да отъебись ты уже от бедного ноута.       — На самом деле никакой работы не было и всё это время я ездил к богатой любовнице, а сегодня она меня бросила.       — От дела отстранили?       — За выслугу лет дали выходной. Кстати, твой Соболев, он как тебе вообще?       Аня, одетая в застиранный домашний халат, наконец пришла на кухню. Молодое лицо её было испещрено крупными, уродливыми веснушками, а под глазами синели круги.       Остановилась у раковины, принялась за мытьё посуды.       — Как-как… Никак. Очень неорганизованный мужчина. С предпоследнего этапа защиты чуть больше двух недель прошло, а он только вчера подпись соизволил поставить. А тебе что?       — Незаурядная он личность.       — Преступник что ли?       — А похож?       — Арс, — Аня встревоженно замерла и обернулась.       Телефонный звонок от Антона завершил разговор.       — С работы, — ушёл в соседнюю комнату, взял трубку.       — Арсений Сергеевич, здравствуйте, это лаборант…       — Да я записал твой номер, не переживай так. Давай по существу, — встал около окна, разглядывая слякотную погоду и снежный дождь под фонарным светом.       — Ага, хорошо… — голос слегка оглушился, замедлился, в тоне проскользнула растерянность, — Вы днём говорили о… Ну, о том, что я не единственный. Что молчание не поможет. Я так подумал… Наверное, я смогу рассказать Вам что-то, — выдохнул, кажется, с сигаретный дым, а не студёный воздух.       Арсений горько скрипнул зубами.       Вот что ты, сука, сделал? Чем привлёк старого маразматика? Подмигнул, улыбнулся, пошутил, надел что-то открытое? Нихуя. Просто показался ему слабым. Человеком, который рот на замке будет держать, отпора не сможет дать. Хера с два, Соболев.       — Это очень хорошо, Антон. Это большой шаг, я бы сказал, огромный. Но ты понимаешь, что это сильная нагрузка на твою психику? Допрос, протокол…       — Я поэтому Вам и звоню. Хочу попробовать сначала так, неофициально. Думал, Вы сможете просто выслушать, если такое вообще возможно…       — Смогу. Ты когда свободен?       — Завтра пятница, укороченный рабочий день. Мы можем встретиться…       — Не в людном месте?       — Именно. Если Вы сможете, то у меня дома. Давайте часов… Ну, семь.       А на пары, видимо, додики ходят.       — Зафиксировал.       — Тогда до завтра, Арсений Сергеевич. И извините, что так поздно позвонил.       — Если бы я был занят, то не ответил. Спокойной ночи, — завершил вызов, похлопал себя по карманам, но пачки сигарет не нашёл.       Обернулся: Аня недоверчиво сощурившись, пялилась на него.       — Что?       — Ты опять куришь?       — Не опять, а даже не пытался бросить. Не вздумай начинать, — пригрозил указательным пальцем.       — Это же отвратительная привычка.       — Знаешь ли, грызть ногти не менее привлекательная, но я тебя хоть раз попрекал? — принялся разбирать диван, а Аня спрятала руки за спину.       — Ну… Просто… Арс, она же на здоровье влияет. И на детей…       — Я не заставляю курить детей, — застилая матрас простынью.       — Прекрати поясничать. Ты прекрасно понимаешь, что речь о наших будущих детях.       — Сейчас не время для таких разговоров. У меня с работой, видишь, пиздец, у тебя кандидатская на носу, а ещё ипотека и кредит.       — Мне уже почти двадцать восемь.       — Я видел твой паспорт. Спасибо, что в очередной раз напомнила.       — Какой ты невыносимый. Ты… Ты даже не пытаешься услышать и понять меня.       — Милая моя, я всё замечательно понимаю. Однако ты не желаешь меня слушать: я разве прискакал на первое свидание к тебе с неутомимым желанием обзавестись женой и детьми? Нет. И, помнится мне, Аня, что я сразу обозначил это. Блять, напрямую сказал, что ищу несерьёзных отношений. Ты подумала, раз смогла в ЗАГС утащить, значит, и с детьми Сеню прогнёшь? Разговор окончен.       Арсений положил две подушки и одеяло. Дверь в ванную комнату хлопнула.       Сука.       Потёр лицо, запустил руки в волосы, потёр шею. Громко выдохнул.       Чтобы не разочаровываться — не очаровывайся.       Эту же фразу он озвучил Ане после завершения первого свидания, на что тогда она томно улыбнулась.       Постучал в закрытую дверь. Тишина послужила многозначительным ответом.

***

Район, бывший новым с десяток лет тому назад, без подземной парковки под каждым зданием, однако с новомодным, словно тюремным ограждением, облагороженный, с живыми детскими садами и школами, был запорошен серым снегом, словно пылью. Фонари исправно указывали уставшим пешеходам дорогу. Мусор кое-где мостился на обочинах и у измятых старушками лавочек. Сквозняки между неграмотно построенными домами блуждали, словно неприкаянные призраки старинных душ. Они ударяли в лицо ледяными потоками, распахивали полы шинели, пробирались к горячей коже, будто желая насладиться неиссякаемым человеческим теплом, впитать кровь и восстать из-под мокрого, покатого асфальта.       Арсений топтался тут и там у подъезда, точно отверженный влюблённый, в ожидании Антона. Нет, он совсем не опоздал, наоборот, приехал намного заранее и теперь вынужден был изображать из себя личность крайне не подозрительную для местных сплетниц и не промокнуть ровно до той степени, чтобы не слечь с температурой и не напугать Антона жалостливым видом.       Неприятная, незаметная морось через время переросла в мелкий дождик, что ритмично барабанил по кондиционерам и козырьку, журчаще стекал по водостоку и играл ему одному ведомое произведение в покрывшихся кой-где инеем лужам.       Арсений бы счастливо остался в машине, но — каков рок! — и на эту территорию требовался пропуск или хотя бы ключи от калитки, дабы всевластный пузатый, подобно самовару, с маленькой головкой охранник с бутылкой кефира и надкусанным бананом пропустил. Естественно, у Арсения не имелось ни того, ни другого, потому внутрь проник он вместе с гурьбой подростков-неформалов, замечательно вписавшись туда со своими старенькой шинелью и чищенными ботиночками, что надевал лишь на выпускной из университета и на свадьбу. Кроме того, под уличной одеждой на нём прозорливо сидела постиранная, отглаженная рубашка небесного цвета — автор говорит именно о той нежно-голубой краске, что с удовольствием воображает всякий житель солнечных средиземных городов, а не тот ужасно депрессивный и скудный оттенок, который украшает небо Москвы большую часть истории.       Через дорогу разворачивалась любовно-драматическая сцена в аквариуме цветочного магазина: молодой парень всячески пытался привлечь внимание юной продавщицы, а та снисходительно улыбалась, кажется, слушая одним ухом сериал, а вторым — собственные мысли.       Подумалось Арсению, что и Ане не мешало бы купить хоть самый грустный букет в качестве извинений не только за вечернюю ссору, но и за сегодняшнюю — она заподозрила Арсения в измене, припомянула его дурацкую, неудачливую шутку и расплакалась горючими, крупными слезами, как это умеют лишь душевно хрупкие люди.       — Мне теперь запретить тебе краситься? Ах, да, и платья с юбками носить. И голову надо бы платком покрыть. Ты же таким образом показываешь себя. Завлекаешь самцов. Ань, не гони пургу, прошу тебя, — объяснял, пока она с раскрасневшимся и опухшим лицом гладила рубашку.       — Я не хочу тебя потерять, — проговорила сдавленным, надрывным голосом.       — Я и не ухожу далеко. Скоро вернусь. Делов-то на пару часов.       — Я люблю тебя.       — Я тебя тоже. Не кисни, иди, вон, к Маринке. Или с кем ты там общаешься?       Будто дряхлый букет никчёмных благородных цветов поможет ей справиться с тобой.       В тот самый миг, когда дорогая иномарка Антона разрезала подъезд к дому, Арсений ощутил трепет. Какое-то несносное, совершенно необыкновенное волнение в груди, что до сих пор ударило всего единожды во времена первой юношеской любви. Оно, будто живое, вольнолюбивое существо, билось о грудную клетку, выпрыгивало из рёбер, ломая, дробя их с силой, прорывая мясо и кожу, и, совсем оголённое, уязвимое и ничтожное, стёсывало себя о шершавый асфальт, ползя к ногам Антона. Оно оставляло за собой шлейфы томящейся истомы и отдавало в мозг благоговейным ожиданием, от которого дыра в грудине приятно ныла.       Он вышел из машины. Нервное возбуждение зашевелилось восхищённо на макушке, тихими мурашками пронзило тело и скопилось вязкой слюной.       — Здравствуйте, Арсений Сергеевич. Не долго ждали? Извините, тут пробка на самом углу. Какая-то курица не разобралась с тормозами, вернее, разобралась так хорошо, что встала посреди дороги, и там… — он нёс оправдание, часто сглатывая и не давая вставить слова.       — На первый раз спущу.       — Извините, сам ненавижу опоздания, но… — замолчал, ища ключи в рюкзаке. Потрёпанном, с заплатками, заедающей молнией и блеклым от времени. Кто же ты такой?       Квартира в многоэтажном здании на последнем двадцать третьем этаже. Двухкомнатная, с совмещённым санузлом, отличной сантехникой, практически новой утварью, в светлых тонах и современным дизайном, но с рядом коробок у двери, в углу гостиной, объединённой с прихожей и кухней.       — Переезжаешь?       — Есть такое, — неловко отвёл взгляд, — Вы разувайтесь, раздевайтесь, проходите. Вам чай…       — Будь добр, с лимоном и сахаром. Две ложки. Руки где можно помыть?       — Дверь справа.       Стандартного размера ванная комната с комфортным освещением и рядом пустых полок — только на раковине стакан с зубными щёткой и пастой. Одно махровое полотенце лавандового цвета. Арсений аккуратно вымыл руки жидким мылом с манговым запахом, тщательно вытер их и, кое-как приведя в порядок растрёпанные волосы, вернулся к Антону.       Застал Антона за нарезкой лимона. Кипятился шумно чайник. Арсений сел, запрокинув ногу на ногу, за стол, слегка отодвинув стул вбок, чтобы лучше видеть Антона. Краем глаза отметил, что ни на какой поверхности не было фотографий, а их, обыкновенно, убирают в последнюю очередь как легко бьющуюся и теряющуюся вещь.       — Один справляешься, значит?