Частное правосудие

Ноябрь походил на чиновника, который наобщеал солнечной погоды, бордово-винных листьев, приемлемой температуры и мало дождей, однако спихнул значительную часть обязанностей на Декабрь, и тот нынче, как умел, со слякотным снегом, крепким морозцем и апатичными оседлыми птицами, изображал из себя последний осенний месяц, а тот только и ждал, когда наконец уйдёт в годичный отпуск.       Червь заведённо крутился и вертелся, толкался и пинался, брыкался и шуршал. Из-за него подрагивали руки и выступал пот, точно у подростка на пике полового созревания.       Время неспеша и лениво переводило цифры на приборных часах. Минуты медленно прибавлялись в объёме, разбухали, подобно ягодам, и лопались, превращаясь мистическим образом в новые часы.       Арсений беспокойно дремал в машине на университетской парковке в нетерпеливом, колком ожидании Антона.       Вновь приехал заранее: находиться рядом с Аней не хотелось, выпить можно было только после встречи с Антоном, вот и от делать нечего прибыл загодя и теперь подслушивал разговоры студентов, то якобы невзначай выйдя покурить, то за шаурмой, то за кофе и так по безвыходному кругу. Кто из наблюдаемых готовился к контрольным, кто обсуждал недавний матч, кто сплетничал:       — А чё, у вы будете к коллоку Гусеницы готовиться? — раз.       — Да мне похуй, я сразу хуячу на пересдачу, — два.       — Я ещё в октябре начал, — три.       — У меня пожизненное освобождение от его дури благодаря кафедре, — четыре.       — Я индивидуальные взял, как Тоха, — пять!       — Да ты крейзи, — раз.       — Лучше сразу на пересдачу с комиссией, — два.       — Внатуре. Не стрёмно? — три.       — Ленку наслушался? — четыре.       — Да, Ленку. Она ж отличница, а не вы, дебилоиды. Что приебались ко мне? — пять!       — С другой стороны и Тоха «автомат» получил без трепаний… — раз.       — Стипуха ему повышенная каплет… — два.       — Зашуганный стал немного… — три.       — Оно и видно. Ты, блять, посиди с Гусеницей с глазу на глаз, ваще заикаться начнёшь, — четыре.       — То-то и оно. Образование — всегда жертва, причём жертва сомнительного удовольствия, — пять.       Никто Вас, Владимир, старый хер, Владимирович, недолюбливает и выгораживать в случае провокации не станет. Так и за решётку угодить можно. Нужно.       Вышла из здания дутая куртка с капюшоном, внутри которого вместо лица углилась дыра.       — Здравствуйте, Арсений.       — Доброго вечера.       — Вы хотели что-то?       Арсений вдруг подумал, что если бы ему ничего не надо было от Антона, так он бы также приехал. Просто посмотреть издалека и заткнуть пищащего Червяка.       Нет-нет, какой издалека? Обязательно подойти, заговорить о банальной ерунде, заглянуть в глаза и увязнуть в зрачках, в том, что они прячут. Арсений уверен, что эдакое самое сокровенное нечто очарует его пуще, поглотит вместе с бессознательным, оставив в реальности вьющегося в муках Червя.       И пресмыкающаяся, позорная мысль откровенно напугала: он не намеревался превращаться в слабохарактерного, как выражался охранник, тюхтю, готового по взмаху ресниц упасть ниц перед очарованием и исполнить любое, самое гнусное и порицаемое поручение.       Готов. Хоть сейчас. Чтобы на миг заткнуть тупое кольчатое. Потому что духу размозжить его по черепу не хватает.       — Да… Да, Антон. Пройдём в машину, — указал в нужном направлении.       Антон сидел рядом, впервые так близко с пошлого чаепития на кафедре — внутри, у сердца дрожало. Глубинная, мощная вибрация резонировала из центра грудной клетки и простреливала руки — они тряслись будто от мороза.       Арсений включил печку.       Антон не сводил с него глаз.       Казалось, из его кожи продирался скелет и ластился к червю — Мы оживало вновь. Наливалось на этот раз более насыщенной краской, ткани срастались ровнее, почти бесшовно, органы пришивались на верные места, только пасть и глазницы так и зияли, а мозг не формировался.       Арсений выцепил на дне замученных, искорёженных ужасом глаз Антона такую же чудовищную аллюзию человекоподобного уродца. Аллюзию, что причиняла боль и терзала одно и то же уязвимое место в голове, оттого и Антон подрагивал, боялся обронить провоцирующее слово.       Провокации не существует. Провокации не существует. Провокации не существует. Ты сам наделяешь действия и бездействия провокациями.       — Не буду исхищряться, не в моём репертуаре, да и не в твоих интересах: Соболевское дело отложили по причине, спущенной кем-то свыше.       — Сука, — сквозь зубы с неопределённой, непонятной до конца эмоцией, граничащей между гулкой злостью и бессветным отчаянием.       — Этот «человек свыше» явно не из наших органов: понимаешь, современная пропаганда законопослушности, реальные — да, вот это поворот, сам в осадке — высокие показатели раскрываемости, гиперконтроль выполнения и даже перевыполнения плана не вяжутся с нашей ситуацией.       — Сука.       — Дело прикрыли ровно в тот момент, когда запросили информацию по тебе, — многозначительная пауза.       — Полный пиздец.       — Филологически тонко подмечено. Но, Антон, я продолжаю работать в одно, так сказать, рыло, что весьма и весьма неэффективно.       — Охуеть.       — Ты либо говоришь с этим «человеком свыше» и просишь заново развернуть бурную деятельность вокруг дела, либо мы как-то… Как-то, в общем, сами с усами.       Антон закурил в приоткрытое окно.       — Не получится. Совсем, Арсений, у меня не получится вертать всё взад. С этим «свыше» я к херам разосрался. И теперь, видите, вынужден работать, съезжать с квартиры и вертеться коим-то потрясающе взорванным образом с Соболевым.       — Батя?       Антон утвердительно мотнул головой, скрывая неловкость в отражении стекла. Сергеевич. Шастун Антон Сергеевич. Сер-ге-е-вич. Жаль, что ты не Аристархович или Евграфович. Серёжей хоть жопой жуй.       — Только не пытайтесь найти его. Мой отец… Очень интересная персона, скажу так.       — И что делать предлагаешь, студент? Удручающе скорбящее молчание разрывало глотку и сотрясало воздух. У Антона покраснели уши и кончик носа.       Он долго не отвечал. Давящая пустота палила дыхательные пути — Арсений закашлялся. Куски студёного воздуха, пронизанных Антоном, что поцарапали обожжённое горло, дребезжали, вибрировали в лёгких и резонировали в сердце. Оно, блекло-машинное, ухало, грохало, бухало фанфарным маршем, и где-то на заднем фоне ликовал писклявый, человекоподобный червь. Пищал ультразвуком, являя пасть с маленькими острыми зубками.       — Так, всё, завязывай. Нос отморозишь, — более резко и строго, чем обычно.       Антон послушно выбросил окурок и закрыл окно.       Сука.       — Чё делаем, говорю?       Берём и натягиваем. Чтобы мозги уже включились и ересь изошла. Провокации не существует. Про-во-ка-ци-и… А-кации? Акации существуют.       — Вы считаете меня глупым человеком?       — Уж явно особенным.       — Издеваетесь, да? И они издеваются. Все вы издеваетесь. Только найти бы повод, чтоб пальцем ткнуть и шутку вкинуть. Смешную. Якобы. Про батька. Про мать. Про внешний вид. Про учёбу, работу, походку, машину, квартиру, деньги, статус, политические взгляды, жесты, мимику, предпочтения в еде, ориентацию… Только я не дурак, Арсений Сергеевич, не надо со мной играть во что-то комическое. Я прекрасно вижу, что у Вас в котелке.       Провокации — акации — акции… Акции провокации. А что мне стоит… Нет, определённо есть внутренние провокации, которые человек сам формирует в своём сознании, а потом ходит и ходит, как дурацкая гиена, в поисках жертвы, что сорвёт тумблер — и контроль летит к чертям. Грёбаные акации.       — Видишь, выходит?       — Вижу. Так же чётко, как Вы — в моих глазах.       А я вместе с ними полечу. С чертями на акции провокации с тупыми акациями.       Губы Антона ещё хранили вкус сигарет, когда Арсений притянул его за затылок и впился в них своими. Зубы с мазохисткой болью ударились друг о друга, импульс тока закоротил, пока бежал по нервам к мозгу.       Сжимал кулак на его затылке сильнее, словно от какой-то судороги, и неистовой, нечеловеческой жадностью скользил дикими, совсем неудержимыми и порывистыми движениями языком по языку Антона. Посасывал, прикусывал, зализывал, надавливал, ласкал, лишал дыхания и сам задыхался. Разрывалось сердце, кровь пенилась в артериях и венах, перед глазами плыли багряно-чёрные круги. Языки сплелись в пошлом упоении, воздух вмиг раскалился и рвал лёгкие. Правой рукой Арсений неукротимо жадно шарил по куртке Антона, ища молнию. Пальцы эпилептически дрожали от возбуждения, член с болью упирался в трусы, яйца наливались обжигающей болью.       И тут, когда Арсений справился с мудрёной молнией на куртке, с ширинкой на джинсах и дотронулся разгорячённой рукой до полового члена, до головки с выделившимся предэякулятом и провёл по стволу, — Антон испустил грудной, вибрирующий стон, приоткрыл рот и приподнял голову. Проняло, прошибло странной, совершенно первородной и тугой спиралью экстаза, от которой загрохотало в ушах и в кровь брызнули наэлектризованные эндорфины, искрящиеся дофамины и пульсирующие окситоцины.       Арсений мастурбировал порывисто дышащему Антону и с нездоровым прищуром созерцал, как дёргался истерично его кадык, как по искусанным губам проходился язык, как прикрывались в безобразной, бесформенной эйфории веки, и вяз в жутком желании, которое уже и забыл, когда испытывал.       Антон положил свою руку поверх ладони Арсения, сжал чуть сильнее и ускорил темп, слегка изогнувшись в пояснице и резко сцепив зубы. Взглянул на Арсения — в зрачках потрескивал приближающийся оргазм. Уголок губ дёрнулся в полу-усмешке, и Антон подался вперёд слабой фрикцией. Глазные яблоки на миг закатились, голосовые связки неконтролируемо издали последний хриплый стон, и семенная жидкость излилась на кофту и на руки.       Откинулся на спинку с закрытыми глазами. Грудная клетка часто вздымалась. Он немного отдышался и сам за заднюю часть шеи чистой рукой приблизил лицо Арсения, прижался грубым, суховатым поцелуем.       Расправился с ремнём и застёжкой на джинсах Арсения, прикусил в последний раз нижнюю его губу и склонился над пахом, вобрав половину члена сразу и выпустив его. Языком прошёлся от яичек до головки, выбив утробное, мучительное:       — Блять, — руку вновь на затылок и подушечками пальцем царапать кожу, тянуть волосы — сильнее, больше чувствовать Антона.       Антон принялся сосать, то ускоряясь, то замедляясь, втягивая щёки и играя языком.       Арсений натурально задыхался, срывался и подмахивал бёдрами, хрипел в набухающем нетерпении. Бешено коротило сознание и вместе с ним мозг, дикая пульсация била по нервам, растворялось пространство, глушились сильнее звуки.       Арсений внезапно для самого себя подтянул Антона и крепко впился в его губы, в шею и ещё раз в губы, достигая оргазма рукой Антона.       Глубокий вдох, пропитанный кислым потом, горьким табаком, приторным шампунем. Искусать, истерзать, изжить, изморить, изрезать треклятого Червя. Убить к чёртовой бабке.       Внешней провокации не существует. Есть мотивированный преступник, подходящая жертва и отсутствие контроля.       — Отпусти, — низким голосом, с треснувшей, обагровленной губой.       Арсений выполнил просьбу.       — Салфетки в бардачке.       Вытерлись: Антон чересчур быстро, рвано и недовольно, Арсений — аккуратно и тщательно.       — Не понравилось, — с усмешкой.       — Надо повторить.       — Уверенности хоть отбавляй.       — Без неё сдохнешь быстрее: затопчут полудурки образованные. Я Вам больше не нужен сегодня? Тогда пойду, — обыденно сменил тему, и мрачность из голоса пропала.       — Давай подвезу.       — Я на машине.       — Ладно.       — С батей тереть не буду. Крутимся сами.       Ответ Арсения растворился во входящем звонке Ани. Антон увидел контакт — телефон лежал у коробки переключения передач.       — До свидания, — выбрался из автомобиля.       Сука.       — Алло.       — Арсюш, ты обиделся, да? Прости, я немного переборщила вчера: неважно чувствовала себя, вот и сорвалась. Возвращайся, я купила игристого, устроим романтик.       — Угу. Скоро буду.       — Целую.       — Я тоже.