Частное правосудие

Вместо добродушной, по-отечески родной улыбки Макар Борисович насупился и проворчал несколько ругательств в ворот.       — Я многого прошу? — навис над ним Арсений, — скажите, разве я не заслужил Вашего содействия один раз? Я четверть века…       — Я отцу твоему пообещал, что оберегать буду, а не потакать психозам, — задрал голову Макар Борисович, — что с тобой, с Аней, с приплодом случится, когда дело одобрю, а? Мне Соболя вот так хватило. По горло сыт выговорами выше о методах работы, о наших сотрудниках, о тебе.       — Моя жена чуть ребёнка не потеряла из-за бабы, возмутившей себя карательницей. Моя жена чуть не умерла сегодня из-за тупоголовой бабёхи, чей сын трахался за диплом. А Вы не хотите заводить дело! Доказательства…       — Ша, Попов! — стукнул ладонью по столу, что подпрыгнуло, — сказал, что нас расформируют к чёртовой бабушке, если твоя фигура прогремит в новостях. Пункт седьмой, коли ты запамятовал: полиция должна учитывать общественное мнение, которое является одним из основных критериев официальной оценки её работы.       — Как же справедливость? Чем я не…       — Правосудие. В нашей стране отныне главенствует правосудие. И оно гласит, что человек, лишивший страну умов, права на собственную защиту не имеет… — открыл ящик, изъял оттуда бумажный пустой лист, положил перед Арсением, — поэтому пиши.       — Не понял? — усмехнулся с застрявшими слезами.       — Не по собственному, нет. О переводе.       — И куда меня? В тьмутаракань?       — Нам всем так будет лучше, — он не смотрел в глаза, бормотал себе под нос.       — Вот она какая — награда за двадцать с хером лет службы.       Макар Борисович поджал губы:       — Арсений, пиши.

***

Дьявольское отродье. Мерзкая гадина. Змеюка подколодная. Тварь. Сидит. Курит. Как будто ничего не произошло. Как будто ты, демон, семерых людей не убил. Не расчленял их, не кромсал их тела, не ломал кости, не отрезал кожу, не вгонял битой гвозди по самую шляпку, не вырывал им волосы, не отбирал кислород, не избивал зверски, не резал ножом. Самого тебя за такое прикончить мало — отправить бы в место, где нашинкуют, набьют битым стеклом глаза, уши, ноздри, рот и брюхо, скальп наживую снимут. Родители твои тоже больные ублюдки. Чудовище вырастили и пропали с радаров. Мрази. А ты сидишь передо мной, хлопаешь глазками лазоревыми с пушистыми ресницами, куришь и Червя гладишь, как ручную собачонку… Почему из всех людей на Земле именно ты? Почему тебе взбрендило в голову заняться правосудием?.. Кретин. Не смотри на меня так, что хочется пистолет выхватить из пулю в лоб пустить обоим. Нет. Нет-нет-нет. Только себе. Вдруг в тебе очнётся раскаяние, а? Вдруг, Антош… А нужен ли я тебе настолько же сильно, насколько ты мне?.. Боже правый, я не имею права рассуждать об этом… Боже правый!.. Антон, ты ехал на тачке с орудием убийства встречать маму… И её убить хотел, да?.. А тут пурга… Темень…       — Почему меня не отпускают?       — В транспорте, зарегистрированном на твоё имя, нашли орудие убийства трёх человек.       Убийства, связанные с делом «Маммона», на чьём счету семь жертв.       Антон вздёрнул бровь в удивлении. Настолько неприемлема Арсению показалась эта наигранная, пустая эмоция, что он едва сдержал порыв наброситься на Антона прямиком через стол, схватить за шею и удавить на месте.       Наверняка бы так и сделал, если бы был тобою. Кретином без мозгов. Самовлюблённым придурком… Прославляется же всегда маньяк, а не следователь, да?       — Арсений, это…       — Арсений Сергеевич.       Ухмылка. От которой кулак под столом сжался и вена на лбу вздулась.       — Арсений Сергеевич, это всё очень жутко, аж до мурашек, но мне бы домой.       — Без допроса тебя никто не отпустит.       — Тогда где мой адвокат? Разве мне не должны были его приставить?       — Где я тебе откопаю адвоката тридцать первого декабря?       — Там же, где и себя.       Сучка.       — Твой отец соизволил ответить и сказал, что направит адвоката. Но чем раньше начнём, тем раньше закончим.       — К жене торопишься?       — Да, к ней. А ты куда так гнал в ночь с семнадцатого на восемнадцатое ноября?       — Ты же был там со мной, — положил окурок в пепельницу, не меняя расслабленной позы,       — и даже моей маме помог чемодан дотараканить до багажника.       — А что делала бита в твоём багажнике?       — Какая бита?       — Ты мать грохнуть хотел. Задолбала тебя, да? Никакой личной жизни в квартире с этой бегемотихой, которая ходит и ходит, ворчит и ворчит, всё про внуков спрашивает, про девочек, про оценки и университет. А Антон забил давно и на уник, и на девок, так? Даже историю про Соболева и себя выдумал, следствие запутал, чтобы только не учиться, чтобы только побывать в сверхсознательной форме самопожертвования. Выдумал же, а?.. Выдумал. Поэтому и записей никаких не осталось, в отличие от других жертв, и одежды никакой с его материалом, и никто из опрашиваемых тебя рядом с ним не видел, даже сам профессорок.       — Не старайся давить. Не выйдет.       — А папка, м? Поссорился с ним, и вот тебе — первое убийство как раз девятым октябрём датируется. Папка же несправедливый по отношению к единственной деточке, верно? Квартиру — отобрал, в университет — заставил поступить, денег давать — отказался, на работу — заставил устроиться.       — Прекрати.       — Нет, ты послушай, послушай, Антон. Версия сложилась: после того, как поссорился с папкой, ты совершил первое жестокое убийство мужчины точно того же возраста, что и Жданов, выкинул труп за городом. «Зачем избавляться от доказательств, если полиция их найдёт?» — подумал и сохранил орудие убийства при себе. Вторая ссора с мамкой, которая достала своей гиперопекой, ах, а ты ведь только вырвался из её гнезда и начал самостоятельную жизнь в отдельной квартире, но папка насолил и выгнал — второй труп. Третья ссора вновь с папкой, который не возвращает ключей от квартиры — третий труп, да к тому же в новостроечном районе, откуда выселили. Уезжаешь впопыхах, срочно нужно алиби, что ты был в аэропорту, но тут авария, а тебе впутываться в дела ментовские нельзя. Звонишь знакомому менту, тачку просишь, в утиль, ожидая, что её на металлолом отвезут, а не на СТО. Машины лишился, поэтому трупы стали находить в одном месте, всё ближе и ближе к твоему дому. Четвёртый жмур — ссора с мамулей, а любовник в ночь на первое декабря работал, трубку взять не смог, успокоить внутреннего «Маммона» . Ночь с шестое на седьмое декабря — ссора с любовником. Ночь с восьмое на девятое декабря — вновь ссора с любовником. Два трупа. Ночь с двадцать второго на двадцать третье декабря — ссора с любовником. Двадцать девятого декабря выясняется, что машину удалось собрать, а в ней — бита с гвоздями в крови. Анализ показывает совпадение с третьей жертвой. Кто бы мог подумать, что благодаря забулдыгам, сумевшим починить корыто, мы найдём самого разыскиваемого преступника?       — Любовник, видать, слепой был, раз нихрена не заметил.       Маркеры были… Были, но я слепцом погряз в болоте очарования и не замечал ничего вокруг. Первый — геолокация последних убийств, второй — психологический портрет, третий — убийства происходили в тёмный период твоей жизни, четвёртый — пластырь, который ты носишь на большом пальце правой руки, скрывая глубокий порез от работы с ножом, пятый — отношения с матерью и отцом, шестой — твоё поведение в нашу первую ночь, седьмой — лязганье в твоей комнате. Ты хотел убить меня, устранить человека, который неосознанно заметал следы твоих деяний, но отчего-то отступил… Семь звоночков — семь убийств, заметь я хоть один, жертв бы было меньше.       — Семь человеческих жизней, Антон, — продолжал давить, встал позади.       — Семь? — с издёвкой повторил и выбил сигарету из пачки.       — Семь.       — Кто знает, Арсений Сергеевич?       — Сколько?       — Вы же сказали, что их семь.       — Тебе всё равно сидеть до конца жизни. Но если будешь содействовать следствию, то через какие-то двадцать лет из колонии строгого режима переведёшься в колонию облегчённого. А там уже и свидания разрешены.       — Будешь ходить ко мне, — поджёг сигарету и обернулся.       — Не буду.       — Будешь. Иначе ничего не расскажу.       — Не приседай на уши.       — Как знаешь.       Сука.       — Ладно. Хорошо, буду к тебе ездить.       — Замётано, Арсений Сергеевич.       — Сколько всего жертв?       — Тридцать три.

***

Старенький телевизор вновь психоделически зажёвывал потрескивающее изображение, сминал глюками и голосами из ада звуковую дорожку, в конце концов щёлкнул шуршащим серо-чёрным шумом и оборвал вещание. Арсений с обсценными словами отставил стакан из-под водки, поднялся с расшатанного, скрипучего кресла, пошаркивая тапочками, доплёлся до тумбы и стукнул хорошенько пару раз по корпусу — телевизор немедля одумался и с радостью продолжил прямой эфир из зала судебного заседания.       Показали лицо. Его лицо за решёткой. Всё с щетиной, со вздёрнутым капризно носом, с белыми губами. Выражающее надоедливую скуку и смертельное безразличие. Озлобленное, грубое, точно как у воителя, кто отправлен был на смерть не раз, подло выжил и ныне ищет погибель во всяком предмете, намёке, слове и действии. Вокруг шеи продолжает виться Червь, упитанный, длинный, поблёскивающий похотливым, страстным желанием мести.       — …На основании изложенного, руководствуясь статьями 105, 66 Уголовного кодекса Российской Федерации, суд постановляет признать подсудимого виновным в совершении тридцати трёх убийств с особой жестокостью и назначить меру наказания в виде пожизненного лишения свободы. Осуждённый будет отбывать наказание в исправительной колонии особого режима при соблюдении всех предусмотренных законом условий. Суд предупреждает, что данное решение может быть обжаловано в установленном порядке.       Приговор подлежит немедленному исполнению, — громогласный стук судейского молотка разнёсся по залу, Антона вмиг отперли лишь за тем, чтобы вывезти из-под прицела камер, уберечь от разъярённой толпы и сопроводить в автозак.       Не очаровывайся, чтобы не разочаровываться. Не очаровывайся, чтобы не разочаровываться. Не очаровывайся, чтобы не разочаровываться.       Арсений отошёл в прихожую или, что вернее, её блеклую импровизацию — зазвонил домашний проводной телефон.       — Слушаю, — сиплым голосом проговорил он, ощущая, как горло сдавливает удавкой нечто паранормальное, шершавое и раскалённое.       — Арс, здарова, это Артур.       — М. Что стряслось?       — Ничего. Звоню спросить, как ты там в своём селе.       — Спрашивай.       — Ну, и как ты там?       — Сойдёт, пока не начался огородный сезон. Снег не сошёл ещё, маюсь в доме. Анины капризы исполняю уже на протяжении… Скольких? — календарь показывал конец апреля, — на протяжении девятнадцати недель, — опёрся о стену, взглянул в зеркало и быстро отвернулся, не желая наблюдать растрёпанное, как у душевнобольного на пике кризиса, отражение.       — На каком же она сроке?       — Тридцать пятая.       — Ничего-ничего. Ты на финишной прямой…       — Да-да, Артур, спасибо за беспокойство. На самом деле-то зачем мой новый номер нарыл?       — Соболеву семь лет дали. Я контролировал, чтоб без выкрутасов, но адовкатишка, этот Пешков, хороший малый.       — Здорово, — сжал переносицу, не понимая суть этого бессмысленного разговора.       Из спальни раздался крик: Аня взвыла так, точно бы ей причинили нестерпимую физическую боль. Арсений бросил трубку и сорвался, как никогда прежде, в комнату, смежную с кухней — переделал в спальню именно её, поскольку тепло от печки не обогревало большее пространство.       Ноги Ани были в крови, в то время как сама она бледнела на глазах, издыхала хрипло и отрывисто жизнью.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ