Частное правосудие

Гнетущий медикаментозный запах проникает в поры, расширяет их, подобно кислоте, сжигает нервные окончания, терзает их, как ленивый зверь — обглоданную кость, оттого трусятся ноги, руки, сложенные на затылке, царапают кожу и волосы с корнями вырывают: Арсений ненавидит больницы, их колотый, совершенно грустный воздух, насквозь изрешечённый безвыходным удручением, рваной тревожностью и трухлявой надеждой на выздоровление.       Арсений провёл в таком депрессивном, блеклом и чахлом месте полгода, когда ему было шесть. Он не помнил диагноза, врачи не говорили ребёнку, чтобы не пугать, а родители не сочли нужным сообщать сыну, зачем он весну и лето проведёт взаперти среди больных, кривых, тощих, как трупы, детей, а не на улице с друзьями. Он не помнил диагноза: детскую медицинскую карточку он никогда в руках не держал, затем от неё избавились, зато всё прекрасно сохранили фотографии, на которых Арсений, чудесный мальчуган с волнистыми и стриженными на девчачий манер волосами, худощавый до одних костей и кожи, стоит в окружении мальчишек, с которыми проходил лечение. Он не помнил диагноза, но замечательно чётко в кошмарах сталкивался с больничной койкой под залитым солнцем окном, с трубками, через которые кормили пресной и полезной пюреобразной дрянью, одиночество без мамы. Он не помнил диагноза, но на всю жизнь наложил печать отвращения к больнице.       Ребёнок. Невозможно. Это же… Конец. Нет, нет, нет… Только не сейчас!.. Только не сейчас…       — Можете пройти в палату, — нудным тоном, от которого зевнуть захотелось.       Опухшая, закутанная белым одеялом, сама бледная, как при смерти, с затянутыми в низкую, растрёпанную косу, Аня лежала на спине. Из левой руки шёл катетер к капельнице с прозрачным раствором, монотонно пускающим пузыри, словно отмеряющим последние вздохи.       Медсестра вышла из палаты, Арсений сел, неловко подтянув джинсы, на кресло, упёрся локтями о колени.       Господи Боже. Не думал я никогда, что буду просить у Тебя прощения, что буду молиться, как изжившая из ума бабка, что обращусь к Тебе. Господи, я так не хотел этого ребёнка, а теперь прошу Тебя сохранить ему жизнь.       Аня разомкнула веки медленно, будто преодолевая желание возвращаться в жизнь.       Хрен ты у меня сдохнешь.       Улыбнулась бесцветной улыбкой, от которой всколыхнулась сумрачная, далёкая и нелепая импровизация семьи. Арсений жестом показал ей молчать. Посидел несколько времени, разглядывая надувшийся живот. Ещё небольшой.       — Как? — неопределённо мотнул головой.       Аня оправдательно пожала плечами, скрывая подступающие слёзы.       — Как ты себя чувствуешь? — с запинкой, тихим голосом с ровной интонацией.       — В порядке. Лучше. Арсюш, я правда…       — Ань, не надо. Что случилось?       — Шла домой. У подъёзда схватила за волосы какая-то больная женщина. Начала кричать о том, что наша семья её сыну жизнь в науке испоганила… Толкнула, кажется… Не помню ничего, Арсюш.       Слабая. Бесхребетная. Никчёмная. Простофиля в облике обиженной, брошенной твари с паразитом внутри.       — Какой срок?       — Шестнадцать недель. Арсюш, прости. Я…       — Аня, я попросил, — с нажимом, — за шмотками твоими заскочу и вернусь. Не смотри так, как будто я тя на улицу брюхатую выставляю. Тебе с медсёстрами зажигать не меньше недели. Анемия… Хуемия… Повышенное давление… Пиздец.       «Спасибо» рассеялось в тесном мороке фарша, что выползал неприглядно медленно и тягуче, смердя тухлятиной и шурша трупными червями отчаяния.       Что я ему дам? Ни чер-та. Ни черта хорошего. Кто будет его отец? Следователь-неудачник, а маман — проститутка с мозгами набекрень.       Не без поисков нашёл пакет, покидал вещи первой необходимости для Ани: бельё, зубную щётку, пасту с невыносимым мятным вкусом, расчёску, какие-то пахнущие цветочно бутыльки со стола, дезодорант, носки, в том числе шерстяные, домашнюю полосатую кофту не по размеру на пуговицах, увлажняющий крем, гигиеническую помаду.       Что там бабам для счастья надо?       Подумал, покрутился неловко на кухне, затолкал в контейнер непривлекательные бутерброды с варёно-копчёной колбасой и прихватил термос с горячим чаем с бергамотом и малиновым вареньем — такой она взяла на первом свидании, такой она пила с момента ухода отца из семьи, такой плескала ей мать вместо подарков на праздники, вместо проявления нормальной материнской любви, вместо оплаты обучения в университете.       — Арсений, мы преставились!       — Сергунь, не до религии: Анька в лазарет угодила, — вновь надел небрежно шинель.       — У нас рояль в кустах покруче.       — Что ещё? — засеменил по лестнице на первый этаж.       — Мужик. Голый. И, по классике, мёртвый. А все подозреваемые были под наблюдением. Вы с Галкой всех допросили за неделю?       — Пара человек снизу списка осталась… Погоди, в кустах? — пикнул ключами от автомобиля Антона.       Мой Антон списке. Конечно, его я буду допрашивать с особым пристрастием. Долго. Качественно. Выжигая в мозге каждую его эмоцию, каждый стон, каждый сбивчивый шепоток, каждое его «скажи, пожалуйста, скажи».       — Ага. Возле дома у остановки.       Грёбаный двухместный спорткар. Нихера не умещается в салоне.       — Совсем страх потерял? — открыл багажник, закинул пакеты и обмер.       Пронзительный, мягкий, яркий и лёгкий снегопад, ками́нно-охристый и едва-едва потрескивающий, рассеянный и бликующий многоцветными новогодними гирляндами свет плавно лёг на обитый войлоком багажник.       Зловещим, роковым сокровищем исходило его терпкое и горькое, как красное вино из масс-маркета в канистре, содержимое.       Онемели барабанные перепонки — Матвиенко непростительно шумел из-за толстой, розовой, запятнанной багряными брызгами заслонки. Где-то там же, за покачичающимся на ветру стеклом, за шиворот Арсению сыпался снег, прилипал острыми льдинками к напрягшейся шее, к вывернутым лопаткам, к металлическому позвоночнику, через обожжённые, кислотой, уязвимые поры, по жилам, по жилам и напрямую в дыру сердца, где дремал, сладко посппывая, опарыш. Здесь же, в мрачной вселенной из рассыпчатых иллюзий, выстроенных безызвестным халтурщиком, до обоняния долетала тошнотворная вонь первородного ужаса. Здесь же, на ночном пустыре из скелетов переоценённых заслуженных актёров, жевал, сгорбившись над жертвами, собственную плоть сын дьявола.       Здесь же, на кишащем мухами, личинками и фекалиями отшибе, хрипело Мы. Здесь же обитал Маммон, и Арсений остался с ним наедине.       Начинённая гвоздями с запёкшейся кровью бита валялась в углу багажника, точно удочка — у рыбака, топорик — у лесника, серп — у косаря.       Колотые щелевидные раны. Нанесены с особой жестокостью. Трупы разбросаны по городу. А затем тела стали находить в одном районе и характер ран изменился.       — Арс, ты умер?       Пиу-пиу. Ты убит.       — Сергунь… Галя с тобой?       — Три месяца как.       — В физическом плане.       — Да, тут она.       — Адрес ей покажи, который тебе скину. Если она подтвердит, что там находили жертв, то тогда я нашёл Маммона… Получил?       — Да… Галь, глянь… — потрескивание, шуршание.       Арсений всё держит персиково-оранжевую крышку багажника, сверлит глазами биту.       — Ага, там двоих нашли в октябре и в ноябре. Откуда версия?       — У меня тут в тачке студента из списка подозреваемых бита с гвоздями. Вся в крови.       — Понял тебя. Собираемся. Ты где?       — В пизде. Вещдоки сам отвезу.       — Аня?       Сука.       — Потерпит.

***

Кривая, где-то погнутая железная дверь со скрипучими петлями с грохотом отворилась — возник липкий запашок, пристающий гадким, тухлым зловоньем к коже даже через одежду, от него защипало в глазах, в носу; материализовалась, мигая демонически в резком, въедливом свете перегорающей лампы, умытая грязным снегом, подмерзающей на сквозняке слякотью, тускнеющими окурками лестница вверх; залаяли громко, точно заведённые агрессивном механизмом, псы.       — Нассано, насрано повсюду… — пряча нос на сгибе куртке, — вонища — не продохнуть, а передохнуть. Что с Арсом сюда сразу не пошли?       — Мы шли по алфавитному принципу. Фамилия «Шастун» — последняя в списке, — прогундосила Галина позади.       — Кто он хоть?       — Студент.       — «Студент» — и всё?       — Полное сходство с портретом. Что повторять?       — Интересно, он страшный? Урод? Хромой? Может, дебилоид?       — Это вряд ли.       — Жаль. Очень жаль, что он обычный человек, который решил, что он особенный. Что он сын дьявола.       — Серёж.       — Это не я сказал, это пресса пишет.       Квартира под нужным номером тридцать три находилась на воьсмом этаже. Лифт не работал по техническим причинам, а монтёр, очевидно, отсутствовал по семейным обстоятельствам, заключённым в типичную причину «новогодний запой». С Новым Годом, с Рождеством.       Галина попыталась протиснуться между Матвиенко и вторым оперативником, однако       Сергей остановил:       — Браваду прикручиваем, Галь. Мы с Арсеном всё сделаем, — нажал на звонок.       Какой ты, Маммон? Жуткий тип? Отморозок? Задрот-ботан? Или казанова? Комик? Без «г». Или с «г».       Дверь отворила женщина в летах, и черты её лица Сергей как будто везде видел, в каждой жертве женского пола: жиденькие, седые волосёнки, по-живому уложенные в непримечательную причёску, круглое лицо с тонкими розовыми губами и блестящими от жирной кожи щеками, нос кнопкой, маленький, прищуренные глазки, жёлто-серые зубы.       — Добрый вечер, — Колобок поздоровалась.       — Здесь проживает Шастун Антон Сергеевич? — строгим тоном.       — Да, но… Простите, что происходит?       — Ма, кто там? — ворчливо выполз Маммон из глубины адского чрева.       Высокий, худощавый, серый весь и с озлобленными глазами. Брови сведены хмуро, плечи сгорблены понуро, небритость сильная, оттеняющая мрачный взор.       Никакой. Незаметная, грубая субстанция из комплексов, обид и мести. Мудачьё.       — Старший оперуполномоченный, майор полиции Матвиенко Сергей Борисович, — тыкнул женщине удостоверением, — Шастун Антон Сергеевич подозревается в убийстве трёх человек, — достал наручники и шагнул в квартиру.       — Что? — Колобок взвизгнула, хотела было загородить своё отродье, однако Арсен вовремя положил ей руку на плечо в жесте предупреждения.       — Вы имеете право хранить молчание и не свидетельствовать против себя. Всё, что Вы скажете может быть использовано в суде… — и бла-бла-бла.       Больной утырок. Не убегает, не сопротивляется, не покрывает матом. Стоит, мудак, пырит злобно, а хлопнуть не может. Не может! Потому что всё — финал. Спеленали тебя. Ох, и заехать бы по еблу тебе разок-другой, душу бы отвезти.       — Алло, Арс, ты на проводе?..       — Да… — хриплый, отрешённый, сдавленный голос, интонация вялая, бледная, — да, я здесь. Скрутил его?       — Ага, на злодейском сиденье кукует. Эх, устроил под ёлочкой подарочек, — с победным смехом и прикусил фильтр сигареты, — везут уже к нам. Мы с Галей на светофоре стоим, скоро подъедем… Анютка твоя как?.. Алло… Алло, Арс, ты отключился что ли?       — Она нормально. Крепкая. И ребёнок, говорят, крепкий растёт.       — Э-э-э, поздравляю папаня! Чур, я на крестинах напьюсь того тридцатилетнего американского коньяку.       — Угу…