Шепот

      Табаки взбирается в коляску с лучезарной улыбкой на лице. "Хищной" - как говорит Лорд. Курильщику она кажется и вовсе зловещей.       Какой чудесный день! Чего только стоит встреча с Русалкой, которая, улыбаясь, отдает ему замечательный потертый медный кулон, который нашла в одном из заброшенных классов. Великолепная Находка!       У Табаки руки чешутся, как бы побыстрее его вскрыть. Кулон маленький, с замочной скважиной на боку, из тех, которые запирали на ключик и клали внутрь что-то важное-важное, дорогое, или хранящее воспоминаний столько, что хватило бы на целую историю! Уж он об том позаботится.       Кулон круглый, ободранный по краям, на крышке красивая надпись на латыни, но последнее слово совершеннол стёрлось, или, может быть, его соскребли специально. Второе вероятно больше, потому, что оно зачеркнуто, срезано ножом. Интересно, зачем? Занятная, однако, штуковина.       Табаки едет по коридору чрезвычайно довольный, рассматривает новые надписи на стенах. А потом натыкается на недовольного Сфинкса. Недоволен он, безусловно, в наивысшей степени: об этом говорит весь его хмурый вид. Губы поджаты, лоб наморщен, руки в карманах, а ногой он недовольно пинает стену. И в чем только умудрилась провиниться? - Сфинкс! - Табаки подъезжает ближе, радостно размахивает руками, сует состайнику под нос медальон, - Ты глянь какая красота! - Здорово, - невпопад бросает Сфинкс, очевидно, совершенно не заинтересованный. Табаки щурится - Что же за мысли витают у тебя в голове, друг мой? Ты их лучше выпусти, проветрись, знаешь ведь, они и мозг выклевать могут!       Мысли вообще штука опасная. Бывает, изредка, помогает, но чаще всего, отвлекает от важного, от самой сути. И жужжат ещё. Противно так, с насмешкой. - Нужно поговорить кое с кем. - Что-ж ты тогда на месте стоишь? - Табаки сует кулон в карман и тащит Сфинкса до самой библиотеки. Потом останавливается, оборачивается. Вспоминает, что таинственный собеседник до сих пор неизвестен.       Сфинкс качает головой, указывает Табаки на лестницу к чердаку. Гвозди на ней совсем заржавели. Надо бы запрячь Логов - пусть сделают хорошее дело.       На чердаке чаще всего ошивается Слепой. Чуть реже - Горе с Химерой. Ещё там иногда бывает Македонский, но очень редко, исключительно в случаях необходимости. Последние недели две там можно найти и Курильщика, но чаще всего он оказывается где-нибудь в потёмках, в углах, под лестницей или в самом конце коридоров, обязательно спящий. Табаки все никак не может до него добраться, втолковать, что на Той стороне так часто бывать не стоит - вредно для здоровья.       Табаки крутится на месте, хватается за колеса и подбирается к лестнице ближе. Оборачивается на Сфинкса. - Вот снова! - восклицает Табаки. Взгляд в Сфинкса мутный - не туманный, но ничего хорошего все равно не предвещает. Так и видно, как шестерёнки у него в голове крутятся, и, между прочим, не в ту сторону! - Отомри, дорогуша. Ты поговорить хотел.       Сфинкс заторможенно кивает. Табаки скрипит зубами. Все это пагубное влияние часов. Сфинкс в последнее время слишком часто ошивается на третьем этаже - Ральф зачастил его звать к себе на "важные разговоры". Конечно, важности в них не водилось ни капли - Табаки ведь не дилетант, проводки протянуть - дело плевое, зато результат - выше всех похвал. А тиканье противных настенных круглых часов, (да они больше головы Толстого, черт возьми!), он услышит и через тонкие медные проволоки. Хотя сейчас они, конечно, уже не того качества, как раньше.       Лестница под ними громко скрипит. Чердачные уже успели бы сбежать или хотя бы перепугаться, пока Сфинкс, утыкаясь подбородком в перекладины, полз вверх, а Табаки лихо подначивает его с верхней ступени. Уж что ни говори - а руки куда важнее ног! - Ты бы хоть помог ему, - слышится усталый голос слева. Табаки оборачивается. На него смотрит Горе - она так близко, что он даже может рассмотреть белые точки пыли на линзах ее очков. Но их немного. На самом деле, подозрительно мало для той, кто сидит на чердаке. - Недавно пришли? - весело интересуется он, забираясь в помещение. Химера, завидев его, с отвращением кривится и отворачивается, предпочтя общению виды окна. На улице погода прекрасная - солнце светит, небо голубое, птички поют!... И птицы ошиваются на крыльце, как стая черных ежей в разноцветных осенних листьях. - Около часа назад, - отвечает Горе. Ее пальцы подрагивают, взгляд устремлён на проход. Стало быть, она знает, о чем Сфинкс хочет поговорить. Боится. Табаки щурится. Все интереснее. - И славно! Вы здесь долго не сидите - пыль, она, конечно, прелесть, особенно, на вещах тех, что подревнее, но нам бывает и опасна!       Он снова щебечет, хотя в голове - ни мысли. Язык мелет чушь, Табаки даже не пытается в ней разобраться. Горе ему отрешённо кивает, поддакивает, но тоже совсем не думает и не слушает: взгляд ее мечется в страхе по стенам, ищет пути отхода. Путей нет. Только один, через который сейчас пытается залезть Сфинкс. А в окно и Спица не пролезет.       Скрип половиц знаменует победу, Табаки счастливо улыбается Сфинксу, хлопает его что есть мочи по спине. Подбородок у того весь расцарапан - следы неровностей деревянной лестницы и заржавевших со временем гвоздей. В Четвёртой Македонский об этом позаботится, но пока Сфинксу приходится довольствоваться собственным чувством удовлетворения от выполненной цели. Ну, почти. Самое трудно - оно впереди. Люди - существа сложные, а разговаривать, да ещё и честно, без блажи, без вранья, то ещё приключение. - Мы уж думали не залезешь! - хохочет Табаки. Но смех у него получается немного нервный - как когда шутка не блещет остроумностью. Наверное заразился от Горе этой противной неуверенностью. Она бывает в его сердце так редко, что сейчас, пожалуй, петь оды готова для виновницы.       Сфинкс ведет плечом, поднимает голову на Горе, взгляд его остекленивает. Мрачнеет он весь, резко и угрожающе, нахмурившись, выпустив свои острые шипы. Не опасный. Напряжённый. - Я хочу поговорить, - бросает Сфинкс. Табаки отползает в другой край комнаты, чтобы не мозолить глаза своим присутствием. Он, конечно, предпочитает внимания как можно больше, но совсем не дурак. Попасть под горячую руку не хочется, особенно, когда угроза двойная. - Знаю, - отзывается Горе, сжимая в руках тетрадь. Табаки вспоминает, что в Прошлый раз она была Печалью. Ещё до того - Серебрянкой. Но никогда не получала кличку детскую иную, кроме нынешнего случая. - Серьезно поговорить, - добавляет Сфинкс. Горе ещё раз кивает. - Знаю. - Тогда какого черта, ему позволяешь?! - Сфинкс от злости рычит, лицо его приобретает бурый оттенок, ненависть плещет через край. Табаки, затаив дыхание, ждёт, нетерпеливо перебирая пальцами застёжки на новой желетке. - Я ему не нянька, Сфинкс, - хмуро говорит Горе. Тихо так. Загнанно. - Ты взяла его себе под крыло! - отрезает Сфинкс, - Я, черт возьми, доверил его тебе!       Горе поднимает на него голову, ведёт плечом, оборачивается назад, безмолвно смотрит на собственную спину. Табаки скрывает восхищенный свист. Проверяет. Ещё и лицо - пустое, но удивлённое. Значит, были когда-то. - Я не Мак, - заявляет Горе. Табаки с ней мысленно соглашается. До безумия хочется вставить крепкое слове, авось даже два, но жить ещё хочется, - Не благодетель, не мать Тереза, Сфинкс. С чего мне печься о ком-то кроме тех, к кому я имею прямое отношение? - Он из-за тебя Туда попал, - твердит Сфинкс, кажется, совершенно не слыша никого больше. Табаки с неприязнью отмечает, что тот сейчас очень походит на Черного в свои худшие годы, - Ты его туда протащила!       Химера издает нечленоразборный восклик. Табаки оборачивается на нее и видит искаженное возмущением красивое лицо, крепко сжатые зелёные губы и блестящие от негодования глаза. - Да он сам! С самого начала сам, и уж кто-то, а Горе к этому отношения не имеет! - Да неужели, - мурлычет Сфинкс с особым садистским удовольствием, - А вот Слепой говорит иначе. - И ты ему веришь? - Горе судорожно смеётся, с придыханием, со злобой, с надрывом. Табаки уверен, что она сейчас разревется, но на лице у девушки ни слизинки, - Тому, кто столько всего от тебя скрыл? Тому, кто слепо верит Нечто, обитающему в воздухе? Тому, кто даже не задумывается перед тем, как сделать что-то? Да он животное, Сфинкс. Действующее на одних только рефлексах. - Именно потому и верю, - убеждённо отзывается Сфинкс. Табаки трет ладони друг о друга. Как уверенно! Как стойко! Зря, однако, Сфинкс не принимает участия в Меняльниках. Пропадает талант, - Он никогда не врёт, и ты это знаешь. Может не говорить вовсе, но не лгать. - Я не дура, - резко заявляет Горе, откидываясь на руки, стоящие чуть позади, - И не стала бы затаскивать на Ту сторону кого-то вроде него. Не моя вина, что Дом увлекся им слишком сильно. Прежде чем как идти ко мне, поболтал бы лучше с самим Курильщиком. Может, тебя он услышит.       Слова отрывистые, скачут по воздуху неровными волнами звуков, отбиваются о стены, но бегут в направлении нужном, хоть и окольными путями. - Ты вбила ему в голову, что Там хорошо. - Я не люблю бывать на Той стороне даже сама, Сфинкс. Зачем мне уверять в этом его? В чем моя, по-твоему, выгода? - Да нет никакой выгоды. Ты просто завидуешь. Так же, как тогда. Черно и ненавистно.       Горе отшатывается. Глядит на Сфинкса с неподдельным в глазах ужасом цепляет пальцами с пола занозы, но не обращает внимания. Смотрит, смотрит, пялится даже, и такой страх Табаки видит впервые. Лицо Стервятника, когда Тень забрали в Могильник и то было другим. Не столько испуганным, сколько опечаленным. Они, должно быть, об этом говорили раньше, вот Стервятник и смирился. Отчасти.       А вот из Горе ужас - чистый, насыщенный, похож на сгусток чернильной темноты внутри гроба. Хуже и быть не может. Табаки осторожно касается ее руки. Подбодрить не может - Сфинкс не стал бы просто так выдвигать такие обвинения, Горе точно где-то сильно, очень сильно просчиталась. Но смотреть на естество, преисполненное столь древнего, внутреннего, глубокого страха он не в силах. - Я не...       Горе осекается, отворачивается. Мелко дрожжит. Резко вдыхает. - Только не Курильщик. Никогда. Я не при чем. Он просто слишком... Слишком хороший, понимаешь? Дом таких не отпускает. Мак тому пример.       Она сконфуженно замолкает. Прикусывает губу. - Ты могла поговорит с ним, - сухо замечает Сфинкс. Табаки морщится. В голосе - ни эмоции, а внутри песчаная буря, - Обьяснить опасность.       Горе смеется. Химера косится на нее с неодобрением, подбирается ближе. - Я говорила с ним, Сфинкс. Долго. Подробно рассказывала обо всех, кто остался Там и что с ними случилось здесь. О том, что Там легко можно застрять. Но впервые оказался он на Изнанки до нашего знакомства, Сфинкс. До твоего с ним пересечения. До Фазанов. Он просто ступил на порог - и его унесло. Захватило. Он оттого и был тихим таким в начале. Сложно понять, почему внезапно стали мерещиться разные занимательные вещи. Да ещё и с таким масштабом. Настоящие галлюцинации.       Горе поднимает голову, и Табаки различает в ее глазах, за тонкой рассыпчатой дымкой былого страха, внутреннюю твердость. Это хорошо. Значит правду говорит. В их ситуации честность поможет. - И часто Дом его... - Сфинкс ненадолго зависает, пытаясь подобрать слово. Табаки радостно трепещет. Слово - оружие самое главное. С ними нужно уметь обращаться. Как приятно смотреть на того, кто это делать умеет, - Утягивает?       Горе открывает рот, но отвечает за нее Химера. - Да постоянно. Ладно бы только это. Так он наглым образом является и нам, причем из самых разных мест. Скрип - и в середине комнате уже сидит, а ты хватаешься за сердце от неожиданности!       Табаки бледнеет. То есть, конечно, по сравнению со Сфинксом, которые с мгновение ока стал от немого ужаса прозрачным, он конечно, цел и здоров, но все же. Дела обстояли плохо - коли Дом мальчишке является, (да ещё с какой периодичностью!), Курильщик точно не выберется. С одной стороны, жаль, с другой, Дом тем, кого к себе забрал самостоятельно, никогда ничего плохого не сделает. Разве что совсем распоясаются. - А с Ним ты говорила? - глухо спрашивает Сфинкс. Глупо, конечно. Но верит в лучшее-то хочется. - Говорила, - слабо улыбается Горе, и Табаки удивлённо взъерошивает подбородок. Неужто не только Курильщик удостоен такой привелегии? - И он меня послал. Четко так. На три буквы.       Сфинкс обречённо стонет. Потом начинает смеяться. Так же, как Табаки до его прихода - слегка истерично, с ноткой самоиронии.