Нефритовый браслет

Потерял! И что теперь с этим делать? Второй такой точно не найти — вернее, конечно, можно подобрать похожий, но поездка в Лиюэ посреди рабочей недели никак не входила в планы Кавеха. Да и что сказать аль-Хайтаму? Заскучал без новых ощущений, сегодня завтракай без меня? Или лучше наврать про вредного клиента, которому всё подавай на блюдечке да с золотой каёмочкой? Ага, как же, и вернуться домой без моры. Ну клиент же вредный, аль-Хайтам. А с другой стороны: с чего это вдруг Кавех вообще должен оправдываться? Захотел — уехал. Даже больше: захотел — перестал носить этот заурядный браслет! Да, он надевал его каждый день на протяжении целого года, но настроение изменчиво — бывает и не такое. Что теперь, трагедию из этого раздувать? И всё же так было нельзя. Он чересчур ценил те непримечательные знаки внимания, которые принято называть «мелочами», к тому же нефритовый браслет, купленный аль-Хайтамом на лиюэйском рынке, пришёлся Кавеху по душе. Это была очаровательная безделушка: камень зелёного нефрита, тонкая ниточка, покрытая позолотой, симпатичный мешочек. Аль-Хайтам вручил подарок со словами «Дарует покой и приносит удачу в творчестве», и Кавеху нравилось думать, что он выбирал. И пусть магические свойства нефрита были всего лишь народным поверьем лиюэйцев, со временем Кавех по простоте душевной любые успехи в работе и жизни стал связывать с волшебным браслетом. Так, например, со стола почти не падали чаши, проекты давались легко, новая обувь не натирала стопы. Одним словом, чудеса. А сегодня браслета нет. День обещал быть ужасным. — Аль-Хайтам, я спешу, буду поздно, ужинай без меня! — крикнул из комнаты Кавех, который совершенно точно никуда не спешил. Услышав голос Кавеха, аль-Хайтам стянул наушники и, сложив книжку на живот, приподнял голову. Его брови изогнулись в лёгком подозрении. — А мы планировали ужин? И куда тебе вдруг понадобилось идти? Твоя встреча назначена на другое время. Ещё рано. — Ну какое твоё дело? — Кавех вылетел в зал, придерживая Мехрах подмышкой. — Помочь хочешь? — Да. — Не хочешь, — тут же отрезал Кавех. — Всё, до вечера! И, в очередной раз поправив слабо затянутый пояс, без сторонних мыслей и совершенно себя не контролируя, Кавех наклонился и, придержав нагрудное украшение, чмокнул аль-Хайтама в губы. Аль-Хайтам, в свою очередь, так же просто, словно по привычке, приподнял подбородок, чтобы Кавеху не пришлось сгибаться в три погибели. Но был один нюанс. Они никогда не целовались раньше. Более того: эти двое даже не состояли в отношениях! Аль-Хайтам хотел было приподнять книгу — да-да, ограничение семантического поля ключевых культурных концептов в процессе перевода, — но его тело застыло в оцепенении. Он сильно прикусил нижнюю губу, будто пытался осознать реальность произошедшего, и на язык попал сладкий вкус засахаренных орехов аджиленах. Похоже, это произошло на самом деле. Когда аль-Хайтам поднял взгляд, Кавеха уже не было. Осознание своей ошибки настигло его только в прихожей, у комода. Кавех как раз собирался взять ключи — сегодня не забыл, нет худа без добра и нет добра без худа, — но рука зависла над глиняным подносом. — О, Семёрка… — прошептал он, вперившись испуганным взглядом в пустоту. Кавех так и застыл с глупо разинутым ртом. Дрожащими пальцами он коснулся побледневших от смущения губ, а после накрыл ладонью всю нижнюю часть лица. Нет, этого не может быть. В жизни Кавеха порой случались маленькие трагедии: он не раз терял и ломал важные вещи, верил не тем людям, не тем стульям и не тем надеждам — в конце концов, этот человек однажды стал бездомным! И ему ни разу не понадобилось лезть к кому-то с поцелуями — так как же понимать то, что произошло? — Каве, — позвал аль-Хайтам, но дверь захлопнулась перед самым его носом. Он тут же выбежал наружу, но Кавех словно испарился. Решив, что Секретарю Академии не пристало рассекать улицы Сумеру в неглиже, аль-Хайтам вернулся в дом и, опершись обеими руками о комод, уставился на ключи с брелком в виде пушистого львёнка. Вздохнув, он констатировал: — Ещё и ключи забыл… Если, конечно, он вообще собирается возвращаться. Напиваться перед встречей с клиентом нехорошо, ай, как нехорошо, но и Кавеха сегодня никак нельзя было назвать хорошим мальчиком. Много ли толкового он сможет придумать с таким тревожным сердцем? Да сейчас смочить вином горло — это как потушить зачинающийся пожар, то есть самая настоящая необходимость! Удачно оправдав себя, Кавех вошёл, нет, ворвался в таверну, хлопнув дверьми так, что на ближайшем столике в разные стороны зашаталась ваза с тремя дряхленьками цветочками. Каким-то чудом и под пристальным, заранее виноватым взглядом Кавеха она нашла в себе силы не упасть на пол. Облегчённо выдохнув, Кавех прошёл вглубь помещения и просипел: — Здравствуй, Ламбад! Плесни-ка мне вина. Густые брови Ламбада от удивления взметнулись вверх. Сухая кожа натянулась, отчего морщины сложились в подобие дырявых рыболовных сетей, в одно мгновение превратив прожжённого моряка с суровым видом в добродушного мужичка, который и совет житейский даст, и накормит вкусно. — Чего-чего, дружище? — усмехнулся он, закинув на плечо тряпку. — С утра пораньше? Может, кофе? — Я ведь не собираюсь напиваться! Тебе известно что-нибудь о принципе «живи здесь и сейчас»? Настроение у меня сегодня такое, скажем, особенное — да и не просто так люди в древности начинали свой день с вина… И вообще: какая разница, если ты в любом случае получишь оплату? — Не суетись. Вино так вино. Действительно. Кавех, не суетись! — Спасибо. Я буду наверху. — Ага. По какой-то причине Кавех ушёл не сразу. Некоторое время он озадаченно всматривался в пустоту, нервно дёргая ногой, а потом ни с того ни с сего вскочил и прыжками поднялся на второй этаж. Делить быт с Кавехом означало поставить крест на спокойной и размеренной жизни, но аль-Хайтам был достаточно терпелив. Вот только осколки разбитого блюдца можно собрать и выбросить, завянувший цветок — напоить водой и поставить на солнце, даже важный документ, ставший черновым листом под внезапно созревшую идею, можно запросить и заполнить заново. Но что делать с поцелуем? А если аль-Хайтам ещё ни с кем не целовался? Вернее, аль-Хайтам точно ни с кем не целовался — социальные взаимодействия не входят в список жизненно необходимых вещей, — но ведь это не значит, что за всю жизнь его приоритеты никогда не изменятся. Пройдёт время, он встретит того самого человека, но уже не сумеет испытать восторг первого поцелуя, потому что Кавех… идиот! Ещё больший идиот, чем можно подумать. С другой стороны, разве в случившемся не было вины аль-Хайтама? Иначе почему он как будто… совершенно не возражал? Нет, о таком даже думать нельзя! Аль-Хайтам страшно умён и сообразителен, рациональность — его ближайшая подруга, однако он всё-таки человек, и его личным пространством нагло пренебрегли. Искать оправдание в поведении аль-Хайтама — низко. Бедняга просто растерялся… О, Кавех, до чего же ты омерзителен! От тебя всегда одни проблемы. Святые Архонты, браслет!.. Кавех болезненно схватился за голову. Теперь аль-Хайтам решит, что ему противен их поцелуй — аж от подарка захотелось избавиться. Но ведь это совсем не так… Что-что, Кавех? Хотя, быть может, есть смысл сделать вид, будто это правда? Тогда аль-Хайтам убедится, что поцелуй — всего лишь досадная ошибка, отчитает Кавеха и успокоится. Недельку-другую они поотмахиваются друг от друга короткими фразами о бытовых мелочах, а там, глядишь, получится забыть. И Кавеху как раз хватит времени спланировать поездку в Лиюэ. Из размышлений его вырвал хриплый голос Ламбада: — Твоё вино, дружище. А, кстати, там на первом этаже Секретарь тебя ждёт, говорит, передать что-то нужно. Ты спустись, а то человек занятой ведь… — Кто-кто? — от нахлынувшего волнения Кавех едва не опрокинул чашу с вином. — Э-э, срочно спустись и скажи ему, что меня нет! — Как же я скажу, что тебя нет, если ты, во-первых, здесь, а во-вторых, он уже в курсе, что ты наверху? — Так наври! — голос Кавеха сорвался на кричащий шёпот. — Тебе что, никогда не приходилось продавать дешёвое вино по цене раритетного? — Никогда. От бессилия Кавех закрыл глаза и, поджав губы, уронил голову на грудь. Ну почему же всё… вот так?! Сжав пальцами переносицу, он беспокойно застучал каблуком по ковру. Прежде чем Кавех придумал ответ, который в должной степени отразил бы его вежливое разочарование, внизу скрипнула лестница: кто-то поднимался. И Кавех знал, кто. — О, Малая Властительница, спаси мою грешную душу! — взмолился Кавех. Он принялся суетливо озираться по сторонам, пытаясь придумать какой-нибудь не слишком позорный план побега. Но получилось, что получилось. Под изумлённым взглядом Ламбада он разом залил в себя вино и, прижав чашу к груди, с громким бухающим звуком шмыгнул за барную стойку, перепрыгнув её. Раздался жалобный стон, а потом наступила тишина. — Должно быть, я поднялся не на тот второй этаж. Аль-Хайтам, остановившийся на последней ступени, безучастным взглядом осмотрел пустой зал. — Господин Секретарь, дело в том, что господин Архитектор только что ушёл… — Как бы не повредился. Вам следует запирать окна, если за посетителями наблюдается страсть покидать таверну через окно. Чуть наклонив голову вбок, аль-Хайтам разглядел чемоданчик, который мог принадлежать только одному человеку во всём Тейвате. Его губы едва заметно дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но вовремя себя остановил. Издав что-то наподобие усмешки, он спустился на первый этаж, и сразу же вышел. Когда хлопнула входная дверь, Кавех высунулся из-под барной стойки и огляделся. — Послушай, Ламбад, а правда: насколько безопасно уйти через окно? — Даже не думай. Только убедившись в том, что аль-Хайтам не поджидает где-то поблизости, Кавех свистнул на улицу. Так он прятался от аль-Хайтама до самого вечера. Шутка ли, но уважаемый член общества, Секретарь Академии и бывший исполняющий обязанности Великого Мудреца преследовал несчастного архитекторишку, который от отчаяния уже поглядывал на купол дома Даэны. На крышу ведь аль-Хайтам не полезет? Ну да, поцеловал. И что теперь? Иногда люди делают друг с другом намного более смущающие вещи, называют это недоразумением и живут дальше, ни о чём не беспокоясь. Раз уж аль-Хайтам такой рассудительный, ему должно быть ясно: обижаться из-за такого — глупо. Вдруг кто-то схватил Кавеха за плечо. Не догадавшись даже взглянуть на этого человека, Кавех пустился в оправдания: — Аль-Хайтам, прежде чем ты… — Кто, прости? Нахмурившись, Кавех поднял голову и уставился на длинные лисьи ушки. — Тигнари… Прости, я задумался. — У меня нет времени выяснять, что ты натворил на этот раз, Каве, но аль-Хайтам просил кое-что тебе пере… — Что?! Так он тебе рассказал?! Глаза Кавеха расширились, а щёки вспыхнули румянцем. Он так крепко прижал Мехрах к груди, что чемодан смог ощутить биение тревожного сердца и механически пискнул, похлопав «глазами» от удивления. — Ты!… Научись дослушивать до конца, ладно?! — вспылил Тигнари. — Аль-Хайтам просил передать, что он уходит в пустыню по каким-то своим филологическим делам — я пытался запомнить, но из-за тебя забыл! Это твои ключи, а то ты домой не попадёшь. Возмущение Тигнари было неожиданно сильным, точно Кавех не перебил его, а нанёс тяжёлое оскорбление. Он с силой воткнул ключи Кавеху за пазуху, в складки запыленной блузы. — А… Спасибо. — Отряхнись. Ты чем занимался целый день? Устроился разнорабочим? Тебе не к лицу. Кавех тут же принялся осматривать свою одежду. Его принцип относительно внешности был прост и скромен: сочетай правильно и ищи изящное. Такой эстет, как он, никак не мог допустить появление на людях в неопрятном виде, а потому Кавеха охватил панический ужас: белая ткань блузы посерела от грязи, к пышным рукавам прилипли маленькие лепестки сумерской розы, пигмент которой вывести полностью практически невозможно, и, помимо всего прочего, исцарапались и покрылись коричневатым налётом носки сандалий, которые были куплены меньше трёх дней назад. Кавех проходил так целый день, и ни одна «добрая» душа не указала на это безобразие! Какой позор. Но стоило ли удивляться? Он потерял браслет, а значит, лишился своей удачи. — Э-э… У тебя же нет времени? Освободишься — поболтаем. Мне пора. И он сбежал, даже не дождавшись ответа Тигнари. Кавех шумно ввалился в поалевшую от заката прихожую. Такого он, как правило, себе не позволял: однажды наушники аль-Хайтама повредились, и громкое возвращение Кавеха привело к одной разбитой чаше, тысяче семистам сорока двум кофейным зёрнам, которые бесчестно умерли в мягком ворсе ковра, и, что по сравнению с числом кофейных потерь было сущей мелочью, двум лекциям. Теперь же аль-Хайтам был не дома, так что при желании Кавех мог проявить оригинальность и, к примеру, подорвать дверь, прежде чем войти внутрь. Впрочем, сегодня верхом проявления домашнего суверенитета для измученного Кавеха стала возможность швырнуть ключи на комод так, чтобы они звонко брякнули, и сбросить на пол кожаную накидку вместе с поясом. — Душновато… — пробормотал Кавех, стягивая с себя сандалию. — Никогда не оставляет окна открытыми, когда уходит. — Это мудрое решение, учитывая твою внезапно проснувшуюся любовь к странным способам покинуть помещение. Холодная волна страха ударила в живот — ноги подкосились, душу «смыло» в пятки. Подстава. Ах, подстава! Кавех попятился назад, запнулся о только что снятую с одной ступни обувь и, не осмелившись повернуться, попытался разглядеть говорившего человека боковым зрением, но уходящее солнце слепило глаза, превращая тёмный силуэт в размытую, зловещую тень. Впрочем, Кавех и так прекрасно понимал, кому принадлежал этот голос. — Аль-Хайтам!... — воскликнул Кавех. Он принялся судорожно ощупывать поверхность комода в поиске ключей. Не стоило всё-таки ими разбрасываться. Ой, как не стоило. — Почему ты здесь? Тигнари сказал, ты ушёл в пустыню. — Планы изменчивы. Тебя что-то смущает? — О да, аль-Хайтам, меня кое-что смущает! Ты, наверное, не в курсе, так что я расскажу тебе: преследование — это нехорошо! Это прям плохо! Зачем ты бегал за мной целый день?! — А зачем ты целый день от меня убегал? Аль-Хайтам медленно приближался, засунув руки в карманы домашних брюк. О его широкие плечи разбивались последние лучики солнца. В какой-то момент тень аль-Хайтама накрыла Кавеха куполом, и страх заставил беднягу вжаться в дверь. Тем не менее выражение лица аль-Хайтама было спокойным, будто они говорили о погоде, а утром Кавех не поцеловал его на прощанье. Это даже раздражало: само собой, аль-Хайтам ни в чём не виноват, но как ему удаётся совершенно не переживать? — Ну, знаешь ли!… — замялся Кавех. А действительно, зачем он убегал? — Не подходи ближе. Ты меня пугаешь. — Каве, — тихо позвал аль-Хайтам, когда между ними оставалось всего несколько сантиметров. — Что?… Кавех виновато втянул шею в плечи, и аль-Хайтаму пришлось низко наклонить голову, чтобы рассмотреть красивое, залитое румянцем лицо. Повезло, что заходящее солнце всё ещё слепило Кавеха, иначе он непременно заметил бы, что покраснел не один. Сухие подушечки пальцев, какие могли быть только у человека, который ежедневно переворачивает не меньше тысячи бумажных листов, коснулись мягкой-мягкой щеки. Заждавшиеся сердца гулко забились в унисон и оттого складывалось ощущение, будто собственное сердце уже остановилось. Пугающе непреодолимое влечение придало Кавеху смелости, и он наконец взглянул на аль-Хайтама. Аль-Хайтам смотрел изучающе. Вопросительно. Его взгляд был безмятежен и чист, однако… в глубине светлых зрачков трепетала искра, которой Кавех раньше не замечал. С губ Кавеха сорвался резкий выдох — теперь он мог дышать только ртом, коротко и сдавленно. Его дыхание опалило обнажённую шею аль-Хайтама, и тот, словно этого ему было мало, расправил плечи, подставляя под горячее дыхание ключицы и грудь. — Послушай, аль-Хайтам, я знаю, ты обижен, мне очень жаль, что так произошло, — затараторил Кавех. — Но к чему всё это?... Поставить меня в неловкое положение можно любым другим способом, не обязательно вести себя… так странно. Если ты сильно расстроен, то я просто переночую в другом месте, ладно? Только дай мне взять ключи… — Я не хочу, чтобы ты ночевал в другом месте, — честно ответил аль-Хайтам. — Чего тогда ты хочешь?… — Если тебе нравится думать, что я оскорблён, то мне хотелось бы отомстить. Кавех нервно глотнул ртом воздух. Языка коснулся горький привкус духов аль-Хайтама — опьяняющий и... притягивающий. Всё поплыло. Волнение как маятник рикошетировало от одного тела к другому, выбивая последние остатки благоразумия. И вдруг — мир перевернулся. Аль-Хайтам поцеловал его. Пальцы, горячие от возбуждения, вплелись в золотистые волосы на затылке; он наклонил послушную от испуга голову Кавеха и с глухим стуком вжал его в дверь — только это и не позволило Кавеху скатиться на пол. Дрожащими руками он обвил талию аль-Хайтама, точно это был единственный якорь в уплывающей реальности, и — неуверенно, почти робко — ответил на поцелуй. Когда они наконец отнялись друг от друга, аль-Хайтам провёл ладонью по руке Кавеха. — Твой браслет… Кавех тут же отдёрнул руку. Ну вот. Он всё-таки заметил. И, главное, момент какой для этого выбрал удачный. — Я забыл забрать его у ремесленника, Каве, — вдруг продолжил аль-Хайтам. — Ты сделал что?... Кавех нахмурился. Это было не так уж просто: сердце всё ещё стучало в самых ушах, а дыхание не выровнялось, но возмущение, нарастающее и по-своему бодрящее, медленно приводило его в чувства, перекрывая волнение из-за поцелуя. — Я забыл… — Я понял, понял, — замотал головой Кавех. — Что мой браслет делает у ремесленника? — Один из камней оказался некачественным и раскололся, а нить распустилась, — объяснил аль-Хайтам. — Я планировал забрать его до твоего ухода, но ты ни с того ни с сего убежал раньше. Я знаю, что ты чувствуешь себя неспокойно без браслета, поэтому и… «преследовал» тебя. Какая глупость. Какая… абсурдная глупость. — Аль-Хайтам, ты… — Кавех вздохнул. — Это ужасно. Это просто ужасно. Ты ужасный. Аль-Хайтам тепло улыбнулся, словно «ты ужасный» — это именно то, что обычно желают услышать после поцелуя. — Любопытный факт: целовать меня было не обязательно — ты мог просто спросить, где твой браслет. — Любопытный факт: ты сам виноват.

< … >