Горящие сердца

— Как бы суров ни был закон и жестока реальность, миром всегда будет править любовь.

©

…Снег безжалостно обжигал и раздирал кожу на лице, спине и плечах. Щипала, истекая кровью, разбитая губа и пульсировала рассеченная бровь. В голове за густой и мутной глухотой стоял уличный гул и шум толпы подростков, нападающих, словно стая шакалов. Удары тяжёлых ботинок осыпали покрытое ссадинами тело, пытающееся выбраться из-под непрекращающегося шквала жестокости. Сильные пальцы цеплялись за обледеневший царапающий жгучий снег. А в груди… Полыхало юное живое сердце. Сражающееся за свободу.

***

несколько недель назад

Pov: Антон

Две тысячи семнадцатый год. 2к17. Романтика. Розовое вино, малиновый закат и пачка «Чапмана»… Эпоха энергетиков, граффити на стенах, вписок, посиделок за гаражами, сетчатых колготок у девчонок и местных разборок улица на улицу… Такой её знаете вы. Но на самом деле это время было иным. Жестоким. Страшным. Бесконечно серым и затянутым тяжёлыми облаками… Меня зовут Антон. В то время я учился в десятом классе и думал, что настоящая взрослая тяжёлая жизнь ещё где-то там, далеко, за границами ЕГЭ, армии и универа… Но за последние несколько недель мне пришлось повзрослеть настолько, что я перестал стоять в стороне и, наконец-то, дрожа от холода и страха внутри, сделал один самый важный шаг навстречу своей силе и своему истинному Я. Тогда наша с ребятами жизнь крутилась вокруг улицы и её законов и проходила во дворах, где мы пропадали часами, порой даже ночами и днями, в поисках себя и дороги, на которую призывают нас ступить наши сердца. В поисках того, что правильно, хорошо или плохо, что безопасно, справедливо и что означают авторитет и внутренняя сила. Пытались познать, что такое верность, преданность, дружба. Что такое любовь. В месте, где я родился, в городе Воронеж, законы каменных джунглей сохранились по сей день. Бандитские разборки проходили чуть ли не в каждом дворе, на пустырях, за гаражами, порой и возле школ и в подъезде собственного дома. Нигде ты не мог чувствовать себя в безопасности и не под пристальным взглядом чужака. Или своего старшего, который может запросто дать пизды просто потому, что у него плохое настроение. Откинувшиеся вербовали юношей и девушек от четырнадцати лет и подбивали на разбой и кражи, внушая жизнь по понятиям. Не все вступали в такие компании — пришивались к мотальщикам, но… Они были. Везде. Много. Сотни уличных и дворовых группировок. Районы, области, кварталы, крупные и малочисленные города. На улицах процветал самосуд и показательные казни. Ни дня не проходило без так называемых сборов — сходок пацанов всех возрастов, а также сварок, забивов и замесов — драк улица на улицу, двор на двор, район на район. Нередко итогом таких проверок на стойкость становилась больничная койка и сломанная жизнь. И даже смерть. Кто ты в этом жестоком мире — не всегда в праве был решить ты сам. «Пацан», «чушпан», «старшак», «вафлер», «крыса» или «стукач»… Человеческая жизнь находилась в руках звериного закона и строгих правил. Философия, моралистика, воспитание, учения — задавались на улицах.

«Кто сильнее — тот и прав».

«За старшими всегда последнее слово».

«Когда разговаривают старшие — остальные должны молчать».

Если ты кинул своих или нарушил правила — твоя жизнь превращается в ад. Это — а не школьные оценки и видеоигры волновали подростков. И согласно уличным законам, я уже родился с прямым билетом в преисподнюю… Но знал об этом пока только я один. Однажды мой друг Димка рассказал мне, что делают с такими на улицах. — Помнишь Серёгу Леонова из десятого «б»? Его с района погнали, едва живого, всей толпой… — А че он сделал-то? — Вафлер… — Педик, что ли? В ответ я услышал долгое молчание. Мог ли мой лучший друг догадываться о том, почему я этим интересуюсь и от чего мокреют мои ладони?.. — Они с него одежду сорвали, красной краской облили, избили и оставили на снегу. Хотели поджечь, но старший не дал, тот всё-таки пацаном был. — Ахереть уважение… А почему краской и зачем поджигать? — Слышал про Кирилла Изотова? «Красного». Я слышал. Но воспринимал как местную пугалку или случай, произошедший в совершенно чужом далёком районе. — Ну. — Он стал первым пойманным гомиком в этой охоте в две тысячи десятом. Про него слух пустили, что он с парнем живёт, который ему якобы двоюродный брат. Говорили, что видели их за гаражами, как они сосутся… Дошло до старших. Ну а когда он волосы в красный перекрасил, всё и сошлось. Его словили, разукрасили, а потом краску на груди подожгли. — Нахрена? — А он музыкантом был, как его «двоюродный братец». Вместе они написали песню «Горящие сердца». Ну и сам понимаешь, про что там... Протест. Аморальщина. Американский рок девяностых… С тех пор показательная казнь для педиков одинаковая. А красный цвет считается вафлерским. Я замолчал. — Один из нашей параллели как-то пришел с красным рюкзаком — ему его подожгли и на крышу закинули, даже менты приезжали. — Пиздец… Да. Наши будни были такими. Предъявить могли кому угодно и за что угодно. И если ты другой — тебя устраняли. С тех пор я жил с поджатыми плечами, озираясь по сторонам с крепкими заготовленными кулаками в карманах куртки, и даже не подозревал, что однажды в моей жизни появится человек… Такой же, как я. Который встанет со мной плечом к плечу и рискнёт всем, чтобы пойти против этих законов и самого себя. Который любил свободу больше всего на свете. И вместе с другими, теми, у кого чистотой и благородством пылают сердца, мы докажем, что этим миром всегда правила и будет править любовь.

***

Моя жизнь ни чем не отличалась от остальных. В ней не было ничего интересного и особо приятного, кроме сигаретки с пацанами за школой, дискачей, футбика и пакета сухого дошика по пути домой. Было много плохого, вредного, бессмысленного, жестокого, несправедливого, серого, унылого, много неконтролируемой агрессии, обид, боли и порой желания всё закончить… Было — не по моей воли, а потому что так надо. Так все привыкли. Так нас воспитали и никто долгие годы не пытался пойти против этой жестокой, но справедливой для них системы. …Один человек не мог изменить мир. Один — не мог. — А че, закончилось уже? М-м… Вдоль Ленинского всегда было шумно, я едва слышал мамин голос, диктующий мне список покупок по телефону. Я пнул смятую банку из-под энергетика на своем пути. Сам не знаю, нахрена, я ведь не злился. Но почувствовал злость, когда осознал, что делаю это, подражая тем, кто нас этому учил. Со стороны ведь выглядит ужасно… Уши уже покраснели, кожу на подбородке нещадно щипало, ведь я все утро перед школой пытался что-то там побрить… Неудачно. — Хлеб? Ладно. Да, да, хватит. Охранник смотрел на меня как на уголовника. А толстая продавщица в голубой жилетке — как сторожевая овчарка на бандита, который вот-вот ринется наутёк со всей кассой вохапку. Интересно, это та же, что вызвала ментов, когда мы с пацанами пиздили здесь жвачки и шоколадки в 2013-м? Вот и мой район. Глухой, мертвенно тихий, не вызывающий чувства уюта. Надписи на стенах обшарпанных домов, потрескавшаяся штукатурка, облезлая краска на перилах у подъездов, разрушенный местами фасад, обледеневшие углы домов, гигантские тающие сталактиты вместо труб. По углам и у дверей валяются окурки, смятые пачки от сигарет, бутылки, мусор, даже шприцы кое-где. Ступени засыпаны песком. На первых этажах соседних неблагополучных общаг в окнах со странными решетками в виде лучей выбиты стекла, углы заклеены газетами. Жутко, но видно, что жизнь, пусть и не здоровая, идет здесь полным ходом. Откуда-то со второго этажа орет диктор новостей, аж рассада на подоконнике с кружевным тюлем трожит словно на ветру. Из подвальных окошек на фасаде валит дым. Рядом возле наполненной водой пластиковой банки из-под квашенной капусты свернулся местный полосатый кот, недобро щурящийся на меня. Я открыл домофонную дверь и затушит об стену окурок недокуренной сигареты — на улице тереться было холодно, поэтому я быстро забежал внутрь. Как обычно дождался хлопка двери и тишины, чтобы проверить подъезд. В котором стоял явный запах каких-то котлет. Поднялся на второй, заглянул в пролёты, осторожно, прижимаясь к стене, которая чуть испачкала белилом мой капюшон, и зазвенел ключами у своей двадцать первой, предварительно вытащив всю макулатуру из почтового ящика по пути. Из коридора мне в замёрзшее лицо сразу ударило сумасшедшее тепло, духота, нотки аромата мыла «Dove» и густой запах свежих наваристых щей. — Тош, ты? — сквозь шум воды на кухне, бормотание ведущих «Мужского/Женского» и звон вымытой посуды послышался мамин голос. — Я, мам. — ответил я, снимая рюкзак, кроссовки, куртку и нашаривая свои дранные тапки под обувницей. Стоящую напротив меня в полном молчании, словно мертвая белая статуя, сестру в белой майке и молочных шортах (кстати, моих) я заметил не сразу. И по сему слегка испугался. Рассматривает меня, как барыня нерадивого холопа, с полотенцем на голове, точно Клеопатра. Со своим золотисто-белым айфоном в расслабленных руках, густо натертых кремом. Чистая, бледная, худая, как спичка. Это от неё весь этот аромат турецкого хамама. Вика молча забрала у меня пакет с продуктами и понесла на кухню, шаркая тапочками по линолеуму. Среди рекламного говна, счетов и листовок я заметил одну яркую брошюру. Открытие нового фитнес центра — на картинке с темно фиолетовым фоном позади надписей и расписания красовался крупным планом накаченный намазанный маслом мужской торс. — Антоша, есть иди, я наливаю! — звон паловника, задевшего край тарелки, и мамин ласковый голос вновь оповестили меня об обеде. — Ща иду! Переоденусь только. Я сунул макулатуру в коробку из-под обуви с остальными газетами, подтянул сползший носок и направился в свою комнату. Прихватив листовку с собой. Дверь запер. Что делаю нечасто. Но я планировал переодеться — могу же позволить себе минуту приватности? Торс с картинки вызывающе «пялился» на меня с рабочего стола, где валялась ещё какая-то мелочь, фигурка Бэтмена, которую я чинил для Димки Позова, открытый брошенный клей, учебники, порванная тетрадь и спички. Ахуеть — эстетика правильного пацана. С одним ньюансом. Может, сегодня у меня будет возможность, если раньше лягу спать и… От одного раза ничего же со мной не будет. Да кого я нахуй обманываю? Я быстро схватил брошюру и бросил на пол, в угол, к старым детским карандашам и вещам, которые собирался выкинуть в воскресенье, раз уж мы всей семьёй затеяли уборку, не дожидаясь весны. Мама всегда очень впечатляется историями из своего любимого шоу, последняя была про тетку с детьми, погрязшую в куче хлама. Я снял школьный джемпер и накинул на руки домашнюю футболку, задержав взгляд на своем голом отражении в зеркале. Особенно на уровне пресса. А могу ли я достаточно накачать его в уличных драках? Чтобы что?.. Кому-то понравиться? А кому? … Интересно, это больно, когда старший пробивает тебе прессуху? Мне никогда в неё не прилетало, сколько за куревом не палили, сколько старшим не хамил по малолетке… Страдала только голова. Может, из-за этого я… Такой. Я напряг пресс и стукнул в него кулаком, имитируя удар соперника. Да не, это всё ерунда. А если я попробую с разбегу врезаться в угол стола? Грохот раздался такой, что я от боли и испуга не успел поймать и половины попадавших книг и дисков с верхних полок. Бэтмен ебнулся на бок, а клей вместе с ручками укатился под шкаф. Я согнулся к полу, едва сдерживая стон и прижимая руку к животу. Бля, какой же я долбоеб… Мама, проходящая мимо по пути в гостиную, конечно знатно прифигела от шума из моей комнаты. — Антон, что у тебя там происходит? — Все нормально, мам… — ответил я быстро своим привычным, но чуть натужным голосом, опускаясь на пол, чтобы лечь животом на что-то холодное. — А почему я слышу твой голос откуда-то с пола? — Да я тут решил… Пресс… Подкачать. — я дотянулся до рюкзака и достал учебник, охлаждённый с мороза, лег на спину и положил его на живот. Дверь в комнату сестры закрылась — ела она всегда там. Кухня свободна, суп меня ждёт. Я перевел дух и расслабился, прикрыв глаза. Затем повернул голову, параллельно ахуевая от слоя пыли и песка под шкафом, столом и кроватью, и наткнулся взглядом на ту листовку, застрявшую в плинтусе уголком и осуждающе «смотрящую» на меня. Дотянулся до неё, ещё раз рассмотрел этот паршивый блядский накаченный торс, положил домиком на свой лоб и раскинул руки по сторонам, тяжело вздохнув. Я хочу жить в другом мире. Свободном, без страха, запретов и наказаний. Кто с кем хочет... Приоткрыв глаза сквозь уголочек света через «домик» из бумаги я увидел висящий над моей кроватью плакат, где крупными буквами было написано одно слово.

МЕНЯЙ.