perfectio propter imperfectionem

Виктору становится хуже, а лучше уже не становится. Но и «хуже» не переходит в «хуже некуда». Сильнее всего о переменах сигнализирует то, что он наконец начинает обращаться к Джейсу за помощью. Если вдруг падает трость — просит поднять. Если в лаборатории что-то нужное находится вне зоны досягаемости — просит принести. Вместо того чтобы записывать новые мысли у верхнего края исчерченной доски — просит её перевернуть. Джейс испытывает облегчение, но не знает, как его выразить. Он сверлит взглядом затылок стоящего в глубине лаборатории Виктора и представляет себе разные варианты. «Рад, что тебе уже совсем плохо и что теперь ты принимаешь от меня помощь». Ну уж нет. «Рад, что ты всё-таки научился доверять мне и что теперь ты принимаешь от меня помощь». Тоже нет. Джейс прокручивает мелок между пальцами, прицеливается и кидает его в голову Виктору, но тот уворачивается и, даже не обернувшись, говорит: — Я слышу, что ты думаешь. Слышу твои планы ещё до того, как они у тебя появляются. Чтобы испытать эту теорию, Джейс усиленно — очень усиленно — думает о своём плане: на одной из идиотских светских вечеринок, которые им приходится посещать, уволочь Виктора в укромный уголок, пальцами вытрахать до потери дара речи, вернуться к остальным и игнорировать его до конца мероприятия, а потом уже основательно отыметь на дурацкой крохотной кровати, предоставленной Академией. Виктор никак не реагирует, и значит, планы Джейса не слышит. Он наклоняет голову, и пряди густых каштановых волос — здоровых, что примечательно, — спадают набок. — Подай мне вон тот блокнот, пожалуйста, — просит он, и Джейс с радостью повинуется. Тем вечером его захлёстывают эмоции, да так, что даже потряхивать начинает. Он прощается с Виктором, вроде бы даже нормально, потом уходит в кузницу и занимает себя всякой хернёй. Вытягивает из плавильни прут. Складывает его несколько раз, перековывает в пластину. Принимается так дубасить по ней молотом, что она разлетается на кусочки. И дело не в том, что Джейсу безыскусно хочется Виктора. То есть его, конечно, хочется, но он рад был бы увидеть в своей постели много кого ещё. Например, Мэл — она красивая. Скай жизнерадостная. Хеймердингер… нет, его всё-таки нет. Но вопрос не только в сексе. Это нечто большее. Вот бы Виктор поверил, что Джейс не считает его своим бременем. Вот бы можно было ненароком его касаться — гладить по волосам, смахивать крошки с уголка губ. Вот бы обсудить с ним то, что обсуждают все новоиспечённые любовники: «когда ты понял?», «как ты понял?», «чего тебе сейчас хочется?». «Когда ты понял?». Сразу же. Или, может, на следующий день. Когда Джейс оказался на самом дне, в безвыходном тупике, и к нему явился златоглазый Виктор со своей скупой и умной улыбкой. «Как ты понял?». Если на очередной дурацкой вечеринке Джейс видит, как Виктор общается с кем-нибудь другим, ему становится тошно. Если Джейс смотрит на постеры с «Человеком прогресса», ему хочется, чтобы на них был и Виктор. А ещё Джейс считает, что разум Виктора представляет собой самое прекрасное уравнение из всех, с какими ему доводилось сталкиваться. Джейс пинает валяющиеся на полу осколки металла, потом подбирает один и крутит в руке. Иззубренный, острый, он кажется погасшим кусочком хекстека, оторванным от материнского целого. «Чего тебе сейчас хочется?». Одного из двух. Всего-то. Либо работать в лаборатории со своим платоническим партнёром, наслаждаясь бесполым взаимопроникновением их мыслей, либо получить полное право забирать Виктора к себе домой по ночам и трахаться с ним до исступления, пылая жаром и глотая ртом воздух. Сейчас Джейс застрял где-то посередине. Он хочет и не может получить желаемое. Виктор редко покидает лабораторию на обеде. Обычно он ест в одном из маленьких кресел, которые они как раз для этой цели перетащили в угол у окна, но в последнее время отказывается и от этого. Джейс даже знает почему: кресла слишком низкие. Садиться в них болезненно, а встать после почти невозможно. Так что как-то раз, когда наступает обеденное время, Джейс предлагает прогуляться. Виктор по своей привычке улыбается скупо, почти незаметно: — Я неважный ходок, Джейс. — Я не имел в виду, что мы должны дойти до Зауна и обратно. Просто день такой хороший. Может, погреемся на солнышке… зарядимся новыми идеями? — Хм, сегодня ты сама непредсказуемость. Виктор убирает отвёртку в сторону, кладёт рядом гоглы и идёт к ждущему у двери Джейсу. Что ж, слава и малым победам. По коридорам они бредут долго. Виктор ступает осторожно и мягко, скорее всего, чтобы равномерно распределять вес — невеликий, но всё же, — и не напрягать ничего лишнего. Оба при виде юных студентов улыбаются и кивают, а потом одновременно прыскают от выражения на их лицах. Создатели хекстека тут важные птицы. Джейс так вообще. Целый Человек прогресса вышел на прогулку. — Со своей ручной черепашкой, — цедит Виктор. — Не надо. Виктор явно хочет что-то добавить, но перебарывает себя. В итоге они добираются до небольшого дворика. Группка студентов косится на них, отворачивается, снова косится и, перешёптываясь и пересмеиваясь, разбегается. Это вновь вызывает у Виктора улыбку. — Со мной сейчас человеческий эквивалент репеллента. Джейс хохочет и хлопает по скамейке рядом с собой. Он выбрал самую маленькую, и Виктор заметно этому удивляется, но всё же садится, вплотную прижимаясь бедром к бедру. На профиле Виктора играет солнце. Он достаёт из кармана упакованный сэндвич, предлагает половину Джейсу, и тот берёт, но только потому, что знает — Виктору в жизни целый не одолеть. Это лишь один пункт из списка того, что он знает о Викторе. В этом списке нет ничего про его семью. Ничего про жизнь в Зауне. Совсем мало про первые годы в Академии. Зато Джейс знает, что Виктор способен разозлиться сильнее любого его знакомого, но будет всё держать внутри, скрывая от чужих глаз, пока наконец не дохнёт ядом, раз — и готово. Джейс знает, что Виктор знает, как неловко рядом с ним блистательным и безупречным аристократам-пилтошкам, да не просто знает — он сам эту неловкость подпитывает. Намеренно не гладит рубашки и не старается держать спину прямо. Позволяет видеть себя таким, какой он есть. Джейс знает, что Виктор боится самого себя. И своего тела, и своего разума. Прямо напротив — фонтан. В прозрачных струях путаются солнечные блики. Виктор жуёт вдумчиво, опустив глаза, но изредка всё же поглядывает вперёд. Джейс болтает обо всём подряд: от каких-то глупостей и спонтанных мыслей до своих идей по поводу хекстека. Он начинает подозревать, что с хекстеком они зашли в тупик: нужно либо остановиться на уже достигнутом, либо развивать радикальные теории Виктора о диких рунах. Последнему что-то в Джейсе противится; Виктор, напротив, готов нырнуть в разработки с головой. У основания фонтана растут крохотные сиреневые цветочки; из них пьёт нектар одинокая бабочка. Джейс видит, как Виктор наблюдает за ней, видит его лёгкую улыбку — и как быстро та исчезает. Джейс сползает со скамейки вниз. Порой ему стыдно демонстрировать перед Виктором способности тела, которые самому Виктору недоступны, но сейчас он отгоняет это чувство. Он встаёт на четвереньки прямо на траву, подносит ладонь к цветам и вытягивает указательный палец. Бабочка замечает его и заползает на внезапно возникшее перед ней препятствие, как будто бы собираясь его обогнуть. Когда Джейс начинает шевелиться, бабочка настороженно сворачивает тонкий хоботок. Джейс садится обратно на скамейку, подносит палец ближе к Виктору, и они вместе склоняются над бабочкой, словно над особо заковыристым уравнением. До Джейса доносится запах согретой солнцем кожи; он чувствует тепло, отражающееся от тёмных волос. Виктор усмехается — слабо, едва ли выдыхая, почти неслышно, и всё же бабочка взмывает в воздух. Безупречно белые крылья сразу теряются на фоне блестящей воды и вновь проявляются уже в ярко-синем небе. Проходит несколько дней. Джейс в лаборатории один: Виктор удалился в мастерскую и, не видя и не слыша ничего вокруг, упоённо паяет виброгаситель. Джейс перетаскивает стул в центр помещения и садится. Исключительно новизны ради. Почувствовав себя идиотом, оттаскивает стул обратно. Он бродит по лаборатории как гость. Поглаживает столы; жмёт кнопки на позаброшенных прототипах, приводя их в движение; касается белых уравнений на чёрной доске и растирает между пальцами оставшийся на коже мел, чем-то похожий на канифоль. Половина Виктора — хотя деление тут весьма условное, не жёсткое, и происходит в основном от того, что Джейс любит погреться на солнышке, а Виктор нет, — завалена чертежами и блокнотами. Джейс открывает первый. Расчёты. Переворачивает страницу. Снова расчёты. Переворачивает ещё страницу. Рисунок бабочки. Джейс склоняется ближе — да, именно её они недавно видели. Он это точно знает, потому что ниже тонкими, аккуратными, почти что нежными линиями намечена его рука. Джейс фыркает, наклоняет голову набок и листает дальше. Ещё одна бабочка, только усовершенствованная. Шестерёнки, скобы, хекстек. Это чертёж бабочки, которая никогда не умрёт; бабочки, которой не свойственна хрупкость и не суждена короткая жизнь. Джейс захлопывает блокнот и возвращается на свою половину лаборатории, к свету. Представление Виктора о совершенстве… э-э… это его представление. Джейс с ним не спорит. Они вообще это не обсуждают. Порой Джейсу слишком легко забыть, что Виктор не из добродушных. Виктор хороший. Виктор справедливый. Виктор хочет возвысить слабых и угнетённых и низвергнуть сильных. Но он не добродушный. И он всего лишь человек, а потому порой заходит слишком далеко. Иногда Джейсу кажется, что для Виктора совершенство — это огромная белая пустошь, стерильная и никем не тронутая. Впрочем, не Джейсу его критиковать. У него тоже есть недостатки. Той же ночью он фантазирует, как здорово было бы нагнуть Виктора над верстаком, и быстро, жёстко, торопливо доводит себя кулаком до оргазма. О да, у него тоже есть недостатки. Назавтра Джейс как ни в чём не бывало здоровается с Виктором в лаборатории: — Утро. — Да ну? Джейс тычет пальцем в лежащие на полу солнечные лучи, Виктор косится мельком и снова переводит всё внимание на инструменты. — Хм. — Не спал? Виктор оборачивается. Сверкает рыже-карими радужками. — Как там говорится, про соринку в чужом глазу? Джейс смеётся, и Виктор вторит за ним. Джейс смеётся совсем не как человек, который до раннего утра дрочил на своего партнёра, лучшего друга, самого доверенного товарища. Он садится на своей половине, вытягивается навстречу солнцу, закатывает рукава, чтобы больше света попадало на кожу. Когда он опускает руки, то замечает, что Виктор исподтишка наблюдает за ним. К ночи они выматываются до истерики. Виктор роняет гаечный ключ и вместе с Джейсом сгибается от смеха. Джейс бьётся коленом о стул и начинает так гоготать, что попросту валится на пол — остановиться не получается, хотя дыхания не хватает и в груди уже колет. Наконец он садится прямо, утирает слёзы с глаз и кидает взгляд на Виктора. — Давай признаем, что сегодня мы больше ни хрена не добьёмся. Виктор проводит ладонями по лицу. — Соглашусь. Джейса вдруг настигает ощущение, что день угасает. Всё завершается. Заканчивается. А ему этого не хочется — о нет, только не сегодня. Он встаёт, подходит к Виктору, закидывает руку на узкие плечи и захлопывает его блокнот. — Я сейчас на таком взводе, что вряд ли усну. Как насчёт пойти пропустить по стаканчику? — Джейс, я не то чтобы… — Всего-то по стаканчику? — Джейсу кажется, что он пытается заполучить какую-то неведомую валюту и тратится непомерно, вгоняя себя в долги. Виктор вздыхает, но трость берёт. — Ладно. Веди. И сам идёт вперёд, ведя Джейса за собой. Трамвай привозит их в один из немногих баров в Пилтовере, известных Джейсу. Он стоит на границе с Зауном, и здесь как раз настолько расслабленная атмосфера, чтобы Виктору действительно могло понравиться. В баре низкие потолки, отдельные кабинки, маленькие столики и тёплый жёлтый свет. Среди посетителей есть и пилтоверцы, и заунцы — правда, каждые строго в своей компании. Но они хотя бы рядом. Не смешиваются, но рядом. — Чем будешь травиться? — Красным вином. Пока Виктор занимает столик, Джейс делает заказ. Себе он берёт пиво, но он не большой любитель выпивки, так что даже опешивает, когда бармен выдаёт кружку размером с два его кулака, поставленных один на другой. Рядом с ней бокал Виктора кажется аскетичным и элегантным. Джейс перетаскивает разновеликую посуду к их столику и с удивлением понимает, что Виктор предпочёл кабинку. Трость уже лежит на сиденье рядом. — Поехали. — Джейс приподнимает кружку. Виктор смотрит на него уверенно, слегка прищурившись. — За тебя. Джейс, усмехнувшись, отпивает. — И за тебя. — Не сегодня. Не нужно так старательно меня поминать при каждом удобном случае, Джейс. Сегодня пьём только за тебя. — Моя цель не в том, чтобы старательно тебя поминать. Я всего-то не даю тебе намеренно оставить себя без упоминаний. Виктор улыбается. Джейс не знает никого другого, у кого от улыбки лицо становилось бы таким неприкрыто и несомненно умным. Не знает никого другого, у кого были бы такие яркие ястребиные глаза, такие изящные пальцы, такой чётко очерченный рот, такое притягательное худощавое тело. Джейс опускает взгляд на пиво и вдруг обнаруживает, что выдул уже половину и, возможно, немного пьян. Начинается новая песня, и Виктор меняется в лице. Он явно настораживается; явно прислушивается. — Что это? — Эта… песня. Она… была… популярна в Зауне. Её часто ставили в барах. Но с тех пор прошло уже много лет. Я не думал, что когда-нибудь снова её услышу. — Это же фанк. Да, это он. Пары на танцполе начинают хлопать в ладоши и энергично двигаться. Музыка весёлая. У Джейса зрение расплывается по краям, и он жалеет, что так напился — нет, он бы всё равно не отказался от своих намерений, но повёл бы себя как-нибудь толковее. Он встаёт и протягивает Виктору руку. — Потанцуй со мной. Виктор упирается ладонями в стол. — Ни за что на свете. — Ну пожалуйста. Я настолько пьян, что потом ничего и не вспомню, можешь не смущаться. Ну давай, а? А то вдруг я рвану танцевать один и запутаюсь в ногах? — Я тебя не удержу. Ты меня раздавишь, Джейс. — Вот всегда ты зовёшь меня по имени. И как же ты это делаешь, — Джейс берётся за запястье Виктора и умоляюще, несильно сжимает. — Пожалуйста. Он не может расшифровать взгляд Виктора — возможно, это согласие с примесью лёгкой неохоты. Виктор вздыхает, но встаёт и опирается на руку Джейса, выходя из-за столика. Трость он оставляет на сидении. Джейс не слышит ничего, кроме музыки, и не видит ничего, кроме тёмного винного следа на губах напротив. Джейс притягивает Виктора ближе, кладёт ладонь ему между лопаток и принимается покачиваться. Под эту песню вообще-то не предполагается покачиваться, но они хотя бы попадают в такт. Плечи Виктора опускаются на дюйм — притом почти ровно на дюйм, как будто он мысленно вычисляет, насколько ему позволено расслабиться. Джейс растопыривает пальцы и чувствует жёсткие грани корсета; округлые выступы рёбер. Виктор кладёт голову ему на плечо, и Джейс вдыхает пыльный, пропитанный солнцем запах волос. — Ты точно настолько пьян, чтобы всё забыть? — Абсолютно точно, — врёт Джейс. Виктор прижимается щекой к его сюртуку. — Я слышу, что ты думаешь. Слышу твои планы ещё до того, как они у тебя появляются. Я понимаю мудрёный ход твоих мыслей так, как будто они у нас с тобой одни на двоих. А потом вдруг раз — и баста: ты говоришь что-то внезапное или делаешь то, чего бы я никогда не стал делать. Ни в ком другом я не смог бы этого полюбить. Ни от кого бы я этого не потерпел. Для меня это полностью неприемлемо. Такого человека я бы вычеркнул из своей жизни. Но только не тебя. Твои несовершенства… — Виктор сгребает в кулаки сюртук вместе с рубашкой на спине Джейса и плотнее приникает лицом. Их окружают музыка, жаркий воздух и танцующие пары. Джейс просыпается с таким ощущением, как будто то ли его слегка отравили, то ли мозг обложили кошачьей шерстью. В лабораторию он вваливается с опозданием. Виктора нет. Нет и его сварочных гоглов. Джейс со стоном плюхается на стул, которым тот обычно пользуется, и в кои-то веки радуется затенённому углу. По крайней мере, благодаря прошлой ночи он понял про себя кое-что новое: он не умеет пить. — Ты не умеешь пить, — первым делом сообщает наконец-то вернувшийся Виктор. Гоглы красуются у него на лбу, а незанятой тростью рукой он прижимает к груди пачку бумаг. — Поможешь мне? Джейс перехватывает бумаги, не давая им упасть на пол, и раскладывает по столу Виктора. Потом сдёргивает гоглы и вешает на место, отмечая — в который раз — какие мягкие у Виктора волосы. У настенного крючка Джейс вдруг задерживает руку, замирает и оборачивается. — Прошлой ночью мы ходили танцевать. — Да. Дурное было решение. Больше этого не повторится. — Мне понравилось. Под «дурным решением» ты подразумеваешь «решение Джейса»? Виктор улыбается, открывает блокнот и начинает что-то записывать. Джейс пересекает комнату и захлопывает его обратно, не обращая внимания на неодобрение Виктора. — Джейс, ты ведь не всерьёз злишься. — Ни в коей мере. Просто хочу услышать, что тебе понравилось. — Но мне не понравилось. — Виктор поднимает руку Джейса за запястье, отводит подальше, как будто предлагая забрать позабытую вещь, хватает карандаш и снова что-то стремительно пишет. Не поднимая глаз, не меняя выражения лица, он говорит: — Для меня этот вечер оправдала только компания. И тут он смотрит на Джейса. Ошибиться невозможно. Двойному толкованию это не подлежит. В глазах Виктора светится очевидное, яростное, откровенное желание. Той же ночью Джейс встаёт в душе под обжигающе горячую, чуть ли не кипящую воду, и дрочит себе целеустремлённо и быстро, представляя рот Виктора и его взгляд, с каким тот слушает что-нибудь умное из его уст. Именно в этот момент возвращаются воспоминания о прошлом вечере, и Джейс со стоном прислоняется лбом к стене. Он заставил Виктора отплясывать под заунский фанк. Твою мать. Мать твою, твою ж мать. Он открывает глаза. Виктор сказал… он ведь не обманывает себя? Виктор сказал, что любит Джейса. «Ни в ком другом я не смог бы этого полюбить». Следующий день, который для нормальных людей считается выходным, они проводят в лаборатории. Виктор безропотно лежит на полу, Джейс роняет рядом с его головой исписанные рунами камушки, а Виктор заносит в блокнот время падения и количество отскоков. Джейс не обращает внимания на то, как разметались по полу волосы Виктора. Как цепкие пальцы Виктора удерживают поднятый над головой блокнот. Как Виктор изредка на него поглядывает — а ведь такое беспримерное доверие ещё поискать надо. — Ты заметил, что вот уже две недели как нас не таскают по приёмам? Джейс роняет камешек мимо цели, и Виктор отдёргивается. — Прости. — Я увернулся. Как думаешь, это намеренно? Нам могут перекрыть финансирование? Пора уже начать беспокоиться? — Я поговорю с Мэл, — обещает Джейс и загораживает рукой помрачневшее лицо Виктора. Ему даже не приходится с ней говорить. Нервный студент Академии приносит им приглашение на благотворительный вечер. Благотворительный вечер — это значит, что будут присутствовать только верхушка богачей, которым очень нужно почувствовать себя добренькими. — Какой же ты циничный, — говорит Джейс Виктору. — Я наблюдательный. Сам увидишь, когда пойдёшь. Джейс ухмыляется. — Когда мы пойдём. У Виктора вытягивается лицо. Будь Джейс более жестоким человеком, он бы рассмеялся. — Что? Джейс приподнимает приглашение, Виктор перехватывает его и пробегает рыже-карими глазами по строчкам. — О нет. Джейс смеётся. Возможно, он не такой уж хороший человек. Джейс ждёт Виктора перед его покоями. Он одет как обычно: в униформу Академии. Белый сюртук облегает, как перчатка, и кожа на его фоне выглядит немного темнее обычного. Золотые детали поблёскивают в полумраке, как будто подмигивая; Джейс представляет, как ему подмигивал бы своими золотыми глазами Виктор, паникует и начинает перебирать в голове самых уродливых насекомых, каких только знает — стояк был бы сейчас совершенно не к месту. Выходит Виктор. Вместо униформы на нём наглухо застёгнутый чёрный сюртук с воротником-стойкой. Чёрные же брюки подчёркивают узкую талию. Просто. И элегантно. Джейса как будто дёргают за внутренности рыболовным крючком, и он думает, что если сегодня же не умыкнёт Виктора куда-нибудь и не оттрахает, то однозначно сдохнет. Джейс протягивает ему руку. — Тебя примут за официанта. — Такова и была задумка. Джейс закатывает глаза. Ладонь Виктора ощущается на предплечье клеймом. Или, может, тисками. Похоже, у Джейса сейчас вся кровь выкипит. Интересно, чувствует ли Виктор, как бешено колотится у него сердце? Вечер предсказуемо ужасный. Разумеется, всё на высшем уровне: местом действия выбрана изысканная оранжерея, усаженная шуршащими ионийскими растениями, выпивка льётся рекой, красавцы и красотки заводят беседы с Джейсом и горят желанием дать ему денег. Ужасный вечер. — Богачам нужно почувствовать себя добренькими, — бормочет Виктор и выхватывает с подноса бокал игристого, к которому не притронется до конца приёма. — Сойдёшь за своего. — Джейс кивает на удаляющегося официанта. Виктор фыркает. Вскоре Джейса окружает толпа. У всех вычурный макияж с металлическими бликами, все открыли влажному воздуху слишком много кожи, все прекрасны, все доступны, все Джейса хотят, но никто из них не Виктор. Ближе к середине ночи посреди озера распускается огромный цветок, и как по команде начинает играть камерный оркестр. — Тонкий ход, — хмыкает сбоку Виктор и снова пропадает. Джейс пытается последовать за ним, но его удерживает чья-то блестящая ладонь, втягивая обратно в сиятельный балаган. Позднее он предпринимает ещё одну аккуратную попытку сбежать, понимая, что их исследование зависит от этих людей. Потом попросту врёт, что у него болит голова, подныривает под чьи-то загорелые вспотевшие руки, крадёт бутылку с ближайшего столика и отправляется разыскивать Виктора. Тот не подпирает стену. И не прячется за колонной. Джейс минует кухню и суётся в заднюю дверь. Официанты — пополам заунцы и пилтоверцы — кидаются торопливо разгонять сигаретный дым. — Никто не видел парня в чёрном? С тростью? С каштановыми волосами? — В мезонине, — отвечает кто-то. Джейс благодарно кивает и ныряет обратно. В глубине огромной оранжереи обнаруживается узкая спиральная лестница, которую Виктор со своей тростью непонятно как преодолел. Он действительно стоит наверху, элегантно опираясь на перила, и насмешливо наблюдает за вечеринкой. К Джейсу он не оборачивается. — Ты бросил меня в их лапах. — Ты очень хорошо смотришься в их лапах. Им нравится с тобой играть. Джейс краснеет, Виктор едва заметно морщится. — Прости. Я сказал это не для того, чтобы тебя задеть. Просто… — Что? — Джейс подходит достаточно близко, чтобы видеть, как мерцают капельки пота на шее Виктора, видеть его длинные ресницы и тонкие изящные пальцы. Виктор сглатывает. Несмотря на гулкий шум, идущий снизу, — оркестровую музыку, болтовню, — этот звук кажется единственным на свете. Джейс слышит только его. «Я слышу, что ты думаешь», — вспоминается вдруг. Виктор вскидывает голову. При этом освещении его глаза точно как у ястреба или кошки. — Ненавижу видеть тебя с ними. Потому что ты мой. Джейс хватает его за подбородок и целует так яростно, что Виктор отшатывается и вынужденно цепляется за его сюртук — после чего выдыхает в рот Джейсу и толкает его назад. Джейс врезается спиной в стену узкого мезонина, от удара перехватывает дух, но глотнуть воздуха уже не получается: Виктор сам набрасывается на него, запускает руки под слои ткани, вжимает ногу между его ног. Джейс берётся за затылок Виктора, удерживает его на месте и целует уже медленнее, чтобы прочувствовать, как жарко они соприкасаются зубами, языками, кожей. Ненадолго оторвавшись, он подносит к губам краденую бутылку, делает один большой глоток и поит Виктора изо рта в рот. Кадык Виктора дёргается под ладонью. Виктор настойчиво давит бедром Джейсу в пах, и это уже почти чересчур. Джейсу кажется, что он пьян, что у него вот-вот остановится сердце, что перед ним открывается целая бесконечность новых возможностей. Они с Виктором стоят в окружении лилово-зелёных растений, жадно шуршащих, как будто пластиковых в этом свете. — Не здесь, — говорит Джейс. — Я хочу, чтобы все знали, что ты мой. Джейс смеётся. — Мы не будем трахаться в оранжерее. Виктор смотрит ему в глаза, засовывает руку в форменные брюки, берётся за член и начинает дрочить Джейсу умело и уверенно. — Не будем? Джейс со стоном стискивает его плечи. Музыка внизу слишком громкая, воздух слишком горячий, всё вокруг блестит от испарины, как будто вместе с ними возбудился весь мир. — Если не остановишься… — Знаю. Джейс снова стонет. Виктор затыкает его поцелуем, заглушая — такого оргазма у Джейса ещё не было. Виктор подносит ладонь ко рту и вылизывает её с кошачьей ловкостью. В очередной раз поцеловав Джейса, он чуть откидывается назад. — Я слышу твои планы ещё до того, как они у тебя появляются. У Виктора яркие, горящие жизнью глаза. Во всём этом огромном прекрасном зале только он один — совершенен.