travel diary

***

Привкус горького заката.

      Тяжелая пыль забила горло, осев на губах едкой гранитной крошкой. Тишина в пещере стала осязаемой, вязкой; она давила на перепонки, оставляя место лишь для одного звука — надсадного, сиплого хрипа. Веки сдавило до искр в глазах. Ладони горели: в кожу, словно живые, впивались острые обломки камня. Разодранные чулки больше не защищали колени от жгучей щебенки. В ушах всё еще рикошетил грохот обвала, а при малейшей попытке качнуться правое плечо прошивала пульсирующая судорога. Ощущение было таким, будто в сустав с размаху вогнали раскаленную спицу. — Замри. Не двигайся. Голос Дилюка прозвучал у самого уха — рокочущий, с привкусом опаленного металла. Воздух всколыхнулся от движения, и в темноте вспыхнула точка: на кончиках пальцев родилась крошечная, яростная искра. Попытка сглотнуть отозвалась в пересохшем горле резью, будто полоснули наждачкой. Тусклый свет выхватил из чернильного мрака профиль Дилюка: резкий излом челюсти, упрямую линию сжатых губ и алую прядь, прилипшую к виску. От него пахло выдержанным виноградом, каленой сталью и тем сухим жаром, что исходит от свежих углей в печи. Мужчина качнулся вперед, почти стирая пространство между ними. Воздух мгновенно стал тяжелым и горячим. Ладонь в черной коже легла на здоровое плечо; тихий скрип перчатки прозвучал в тишине как выстрел. Люмин непроизвольно втянула голову в плечи, а пальцы впились в склизкий, ледяной камень пещеры. — Глубокий вдох, — скомандовал мужчина. Пришлось подчиниться, втягивая носом густой аромат жженого сахара и старого дерева, исходивший от его камзола. Рагнвиндр придвинулся почти вплотную — мех на воротнике вздрагивал в такт его сбитому дыханию. Пальцы коснулись ключицы — осторожно, почти невесомо. Сквозь плотную кожу перчаток просочился жар. Этот зной не обжигал, а проникал под кожу, разгоняя застоявшийся холод и усмиряя дрожь. — Завал глубокий, — его голос вибрировал низко, гулко, отдаваясь где-то в ребрах. — Слышишь? Тишина замерла, хрупкая и зыбкая. Где-то в недосягаемой вышине, за толщей немого камня, едва слышно шуршал гравий. Тонкая струйка песка просыпалась на макушку, колючей пылью щекоча кожу. — Мы выберемся, — сухо отчеканил Дилюк. Рука на плече задержалась, пальцы сжались чуть сильнее — короткий, почти невольный жест поддержки. Но стоило большому пальцу в грубой коже перчатки мазнуть по шее над воротником, как дыхание перехватило. Кожа в месте касания вспыхнула. Сердце пропустило удар и глухо бухнуло в ребра, словно тяжелый молот о наковальню. Рагнвиндр отстранился к заваленному проходу. Ледяной сквозняк пещеры мгновенно впился в плечи. Без его защиты по телу поползла тоска по этому мимолетному, опаляющему теплу. Свет искры в пальцах дрогнул и захлебнулся. Мир мгновенно схлопнулся, сузившись до звуков и острых тактильных ощущений в чернильном мраке. Шуршание тяжелой ткани камзола в темноте казалось оглушительным. Мелкие камни с сухим, дробным стуком осыпались под сапогами, и этот звук натянутой струной отозвался в нервах. Пришлось инстинктивно обхватить себя руками, унимая предательскую дрожь; полоса грязи на щеке подсохла, стягивая кожу болезненной коркой. — Слишком узко, чтобы использовать меч, — голос Дилюка раздался совсем рядом. Кожей удалось ощутить коснувшееся уха движение воздуха. Снова вспыхнул свет — теперь более ровный и плотный. Рагнвиндр зажег масляную лампу; рыжий блик заплясал по сводам, выхватывая из небытия острые, как бритва, края обломков. Дилюк обернулся. В скудном свете глаза потеряли алый блеск, превратившись в два темных колодца. Он медленно потянул зубами за кончики кожаных пальцев, снимая перчатку — отчетливый, влажный звук разрезал тишину, заставив вздрогнуть. — Твое плечо, — мужчина не спрашивал, констатируя факт и сокращая расстояние. Обнаженная ладонь легла на ключицу. Контраст между сырым холодом пещеры и его кожей, горячей, как опаленный солнцем камень, был ошеломляющим. Рагнвиндр аккуратно отодвинул изорванный край платья. Под пальцами ощутились жесткие мозоли — шероховатые свидетельства бесконечных битв. Эти неровности едва уловимо царапали кожу, и от каждого движения по телу разливался тянущий трепет. — Кость цела. Просто сильный ушиб, — заключил он. Голос стал тише, глубже. Большой палец медленно, словно живя собственной жизнью, провел по чувствительной ямке у основания шеи. Пришлось замереть, боясь разрушить это мгновение. В такт участившемуся, загнанному пульсу дергалась жилка на его шее. В замкнутом пространстве аромат мужчины стал невыносимо густым: к привычному запаху винограда и металла добавились терпкие ноты горьких трав и мускуса. — Дилюк… — голос сорвался, превратившись в едва слышный, надломленный шепот. Рагнвиндр наклонился ниже, так что лбы почти соприкоснулись. Стала видна каждая рыжая ресница, каждая крошечная искорка в глубине зрачков. Воздух между ними превратился в патоку — густой, тяжёлый, опаляющий лёгкие. Горячее дыхание щекотало губы. Сверху снова зашуршала пыль, крупными хлопьями оседая на его широких плечах, но мужчина даже не моргнул. Весь мир схлопнулся до расширенных зрачков и прерывистого, загнанного выдоха, который не получалось сдержать. Последние сантиметры исчезли. Свободная рука легла на талию, притягивая ближе к твердому телу. Шершавая ткань перчатки на пояснице и обжигающий жар голой ладони на шее создали безумный резонанс — колени подкосились. — Не бойся, — выдохнул мужчина прямо в губы. — Я здесь. Секундная нерешительность — и дистанция рассыпалась прахом. Дилюк целовал так, словно выжигал клеймо: требовательно, с надрывной тяжестью. Сухие и горячие губы смялись в глубоком, влажном напоре. Пришлось выдохнуть прямо ему в рот, когда он жадно втянул нижнюю губу; судорожный всхлип потерялся в тихих звуках поцелуя. Кровь смешалась с терпким привкусом остывающего солнца. Горячий, властный язык бесцеремонно вторгся за преграду зубов, сплетаясь в тягучем, почти болезненном ритме. Тишину заполняли лишь влажные, прерывистые звуки и тяжелое дыхание. Тело невольно подалось вперед, почти вплавляясь в него; пальцы вжались в плотную ткань на груди. Под ладонями бешено, сбивчиво колотилось сердце — не аристократично-спокойное, а живое, отчаянно загнанное. Дилюк глухо рыкнул в самый поцелуй. Низкая вибрация прошила от нёба до самого позвоночника странницы, заставляя пальцы на ногах судорожно сжаться. Мужчина перехватил лицо ладонями. Обнаженная кожа обжигала щеку, а левая рука в перчатке резко зарылась в волосы на затылке, сбивая заколку. Тонкий, обреченный звон металла о камень — и золотистые пряди водопадом рассыпались по широким плечам. — Люмин… — выдохнул Дилюк, отстранившись всего на дюйм. Зрачки затопили радужку, оставив лишь едва заметный ободок багрянца. Дыхание стало тяжелым, горячий лоб уперся в лоб. В мертвой тишине пещеры два выдоха смешались в один лихорадочный ритм. Стало видно, как судорожно перекатывается кадык, как подрагивают рыжие ресницы, припорошенные белесой каменной крошкой. Внезапный рокот из утробы завала заставил своды вздрогнуть. Крупный обломок известняка рухнул вниз, с сухим костяным стуком расколовшись в шаге от ног. Дилюк среагировал мгновенно: закрыл собой, буквально втиснув в ледяную стену и прикрыв голову плечом. Нос заполнил густой запах нагретого сукна. Широкая грудь, надежная, как щит, прижала к камню так плотно, что кожей ощутилась каждая пуговица жилета. — Тише, — прошептал Рагнвиндр, хотя в пещере не раздалось ни звука. Пришлось уткнуться в изгиб шеи, чувствуя бешено пульсирующую венку. Страх перед обвалом исчез, вытесненный первобытным чувством безопасности в самом эпицентре пожара. Когда рокот стих, Дилюк не спешил отстраняться. Лоб прижался к виску. Послышался глубокий, почти болезненный вдох — мужчина словно пытался запомнить запах: пыль, надломленные цветы-сахарки и далекое небо — прежде чем придется вернуться к реальности. — Слышишь? — голос резко стал деловитым, но рука на талии, всё еще подрагивающая, выдавала его с головой. Сквозь толщу камня донеслось приглушенное, ритмичное «дзынь». Паймон. Или рыцари. Дилюк медленно разжал руки. Хищный холод пещеры тут же лизнул открытые плечи, напоминая о разодранном платье. Рагнвиндр подобрал перчатку и, не глядя на Люмин, принялся натягивать ее обратно. Кожа скрипела, заполняя тишину подчеркнуто будничным звуком. Внимание сместилось на завал — в движения вернулась повадка холодного воина. Но кончики ушей в тени растрепанных алых волос горели тем же яростным цветом, что и пламя его элемента. Звук кирок стал отчетливее — мерный стальной перестук разрезал вязкую тишину. Дилюк резко выпрямился; в мягком свете лампы силуэт казался высеченным из темного базальта. Короткий, сухой звон металла о камень поставил точку в уединении: Рагнвиндр поднял с пола чужой меч. Оружие легло в руку рукоятью вперед. При попытке забрать его пальцы снова встретились. На долю секунды эфес замер, заставляя почувствовать натяжение тугой кожи на его перчатке. — Приведи себя в порядок, — негромко произнес мужчина. В голосе снова выросла стена дистанции, но грудь под черной тканью жилета вздымалась тяжело и неровно. Пальцы наткнулись на спутанные пряди и пустоту там, где раньше была заколка. Та нашлась в пыли — погнутый кусок металла, холодный и жалкий. Дилюк подошел к завалу. Между пальцами яростно заплясали искры. Воздух мгновенно стал сухим, раскаленным, защекотал в носу запахом жженого камня. Рагнвиндр прижал ладонь к самому крупному валуну. Послышалось зловещее шипение, вверх потянулся тонкий белый дымок — камень застонал и начал трескаться, не выдерживая жара. — Назад, — бросил мужчина через плечо. В коротком приказе отчетливо прозвучал отголосок подавляемой ярости. Пришлось отступить, чувствуя лопатками холодную влагу стены. Грохот снаружи стал неистовым. В узкую щель пробился тонкий, беспощадный луч дневного света. Он разрезал полумрак, как ланцет, высвечивая миллионы пылинок в хаотичном танце. Свет ударил прямо по лицу Дилюка. Мужчина болезненно зажмурился, и маска непроницаемости на мгновение дала трещину. В уголке губ темнела запекшаяся капля — общая кровь, происхождение которой уже не имело значения. — Мастер Дилюк! Странница! — истошный крик Паймон ворвался внутрь вместе с резким потоком воздуха. Запахло хвоей, сырой землей и свободой. Чистый воздух казался слишком пресным, почти безвкусным после пряного зноя, который они делили мгновение назад. Рагнвиндр сделал шаг к выходу, но у самого просвета замер. Плечи окаменели под тканью камзола. — В Мондштадте… — Дилюк запнулся. В голосе промелькнула первая нота неуверенности за годы знакомства. — В «Доле ангелов» сегодня будет тихо. Приходи после закрытия. Мужчина не дождался ответа. Одним мощным толчком он выбил оставшиеся камни. Яркий свет Тейвата хлынул внутрь, ослепляя и безжалостно стирая тени. Маленькое темное убежище исчезло, как сон. Пришлось остаться в облаке пыли, до боли сжимая в ладони сломанный металл и всё еще чувствуя на губах привкус горького заката.

***

      Горячая вода ударила по плечам. Каждая царапина и каждый синяк отозвались жгучей резью. Струи смывали серую пыль, превращая воду в грязную жижу у ног. Мочалка с остервенением прошлась по коже — хотелось содрать не только грязь, но и саму память о смыкавшихся стенах. Но под закрытыми веками всё равно вспыхивало одно и то же: темнота, запах озона и чужое дыхание на губах. Тот поцелуй не был похож на баллады. В нем не было нежности — только отчаяние тех, кто не надеялся увидеть рассвет. Вкус железа, обветренная кожа Дилюка и вспышка жара, оказавшаяся сильнее могильного холода камней. Вода стихла. Пришлось прислониться лбом к холодному кафелю. Зачем он позвал девушку в «Долю ангелов»? Объясниться? Или притвориться, что ничего не произошло, списав всё на агонию? Рагнвиндр умел возводить стены покрепче тех, что едва не похоронили их заживо. Но ладони до сих пор помнили жесткую ткань камзола под пальцами, и эта память пульсировала куда сильнее, чем сорванная кожа.       Вечер опустился на город, разливаясь по крышам сиреневыми чернилами. Тяжелая дубовая дверь «Доли ангелов» поддалась с глухим усилием. Изнутри — ни звука, только снаружи приглушенно трещали факелы. В таверне пахло воском, старым деревом и вином. Лампы светили тускло, пряча углы в тени. Дилюк стоял за стойкой. Вместо походного камзола — чистая белая рубашка с закатанными рукавами. Пришлось замереть, глядя на обнаженные предплечья: на светлой коже отчетливо проступали нити вен и белесые шрамы. Рагнвиндр не поднимал головы. Скрип-скрип — сухое полотенце мерно терло бокал. Ритмичный, гипнотизирующий звук. — Ты пришла, — голос звучал тихо, без привычной брони. Шаги по залу вышли почти бесшумными. Каблуки коснулись деревянной подножки стойки. Стоило сесть на высокий стул, как запах винокурни — тот самый, из пещеры, но без гари — окутал со всех сторон, заставляя плечи наконец-то расслабиться. Дилюк поставил бокал и наконец поднял взгляд. Глаза медленно скользнули по лицу, задержавшись на губах. По загривку, странницы пробежал холодок, а дыхание снова стало прерывистым, как там, под завалами. Он молча достал из-под стойки баночку темного стекла. — Руки, — коротко бросил Рагнвиндр. Люмин послушно протянула ладони. Дилюк взял правую руку в свою — пальцы остались сухими и горячими. Крышка поддалась, и в нос ударил резкий, терпкий аромат ментола и лечебных трав. Когда мазь коснулась ссадин, зубы невольно впились в губу. Боль была острой, холодящей, но движения пальцев мужчины оставались на удивление нежными. Дилюк работал сосредоточенно, низко наклонив голову. Прядь алых волос упала на глаза — в пальцах возникло зудящее желание дотронуться до нее. — Там, в пещере... — голос странницы сорвался, превратившись в предательскую дрожь. Рагнвиндр замер. Большой палец остановился на ладони, прямо над линией жизни. Он медленно поднял глаза — в полумраке таверны они казались тлеющими углями. — Там была только темнота и камни, — отчеканил мужчина, но пальцы крепче сжали руку. — А здесь — я вижу всё слишком ясно. Тишина стала густой, как виноградное сусло. Под тонкой тканью рубашки при глубоком вдохе перекатились мышцы. Дилюк медленно наклонился через стойку, сокращая расстояние. Стала видна каждая золотистая искра в глазах, ставших откровенными и пугающе тёмными. Руку он не отпускал — пальцы, всё ещё пахнущие ментолом, переплелись с пальцами Люмин, прижимая ладонь к прохладному дереву. Дилюк склонился ещё ниже. Теперь ощущался жар, исходящий от кожи, и мелкая дрожь его густых ресниц. — Здесь нет камней, которые могут нас раздавить, — прошептал мужчина, и голос, обычно холодный, надломился. — Но мне всё ещё трудно дышать. Он коснулся губ — медленно, пробуя на вкус тишину пустой таверны. Поцелуй тянулся долго, с привкусом мяты, пока Дилюк не подался вперед, делая его глубоким и тягучим. Когда он влажно мазнул языком по нижней губе, тишина раскололась. Послышался мягкий, дразнящий звук причмокивания, когда он на мгновение отстранился, чтобы тут же жадно втянуть чужую губу в плен, слегка прикусывая её зубами. Это вызвало резкий выдох, почти всхлип. Дилюк не отпускал, перехватывая инициативу языком, исследуя и настойчиво толкаясь внутрь. Его пальцы зарылись в волосы, натягивая пряди у самых корней, заставляя запрокинуть голову. Шершавая ладонь с силой прижала к шее, и горячая влага поцелуя смешалась с тяжелым, сбитым дыханием, которое теперь обжигало кожу. В зале отчетливо тикали напольные часы. Каждый удар маятника отдавался в ушах тяжелым молотом. Дилюк внезапно отстранился, но не ушел — уткнулся лбом в плечо, тяжело и часто дыша. Пальцы судорожно сжали ткань платья на лопатках. — Я не должен был этого делать, — выдохнул он. Голос вибрировал, проникая под кожу. — Не здесь. Не так. Мужчина поднял голову. На щеках горел едва заметный румянец, а взгляд метался по лицу, словно в попытке запомнить каждую черточку перед возвращением маски. — Ты пахнешь дождем, — вдруг произнес Рагнвиндр, и уголок губ дрогнул в подобии улыбки — редкой, почти болезненной. Рука Дилюка скользнула к полке за спиной, снимая тяжелую бутылку без этикетки. Прозрачная жидкость с тихим плеском наполнила два маленьких бокала. — Яблочный сидр. Урожай того года, когда я еще верил в рыцарские сказки. Бокал скользнул по дереву стойки. При передаче пальцы мужчины намеренно задели кожу Люмин — короткий разряд статического электричества заставил обоих вздрогнуть. Ледяное стекло в руках не помогало унять внутренний жар, а взгляд невольно зацепился за то, как ладонь Дилюка, сжимающая ножку бокала, едва заметно подрагивает. — За то, что мы вышли, — произнес он, глядя прямо в глаза. Сидр отозвался на языке терпкостью и ароматом спелых фруктов, но холод напитка лишь сильнее раздул пожар, вспыхнувший в залитой мягким светом таверне. Тяжелые шаги за спиной — и вместо соседнего стула Люмин ощутила присутствие мужчины совсем рядом. Горячие ладони медленно опустились на плечи. Хватка была властной, заставляющей подчиниться, но при этом пугающе бережной. — Твоё плечо, — негромко, прямо в затылок. Шершавые подушечки пальцев осторожно сдвинули край ткани, обнажая потемневшую кожу. Люмин затаила дыхание, когда Дилюк склонился ниже. Вместо слов она почувствовала жаркий, влажный выдох, а затем — мягкое касание губ к самому центру синяка. Поцелуй был долгим, почти исцеляющим, пока кончик языка мужчины едва ощутимо не обвел край ушиба, вызывая волну мурашек, прошивших всё тело. — Останься, — голос вибрировал у самого уха, почти сливаясь с шелестом одежды. — Только на этот вечер... побудь не путешественницей, а просто Люмин. Луна коснулась верхушек сосен Шепчущего леса, и бледный свет просочился сквозь высокие окна, рисуя на полу длинные полосы. Руки остались на плечах, и жар ладоней проникал сквозь ткань платья прямо в кровь. Стул развернулся к нему. Теперь тело оказалось зажато между его коленями и барной стойкой. В близости читалось что-то первобытное: запах чистого льна, легкий аромат виноградного сока и этот невозможный, тлеющий взгляд. — Просто Люмин, — прошептала странница так, словно пробовала своё имя на вкус. Дилюк медленно поднял руку и коснулся щеки тыльной стороной ладони. Кожа к коже. Без перчаток прикосновение казалось болезненно четким. Палец проследил линию челюсти, задержался на подбородке, заставляя чуть приподнять голову. — В пещере я подумал... — он замолчал. В тишине ухнула сова. — Я буду жалеть только об одном. Наклонился ниже; дыхание, пахнущее яблоками, обожгло ухо. — О том, что я так и не узнал, насколько громко стучит твое сердце, когда я рядом. Пришлось податься вперед — лоб уткнулся в его ключицу. Сердце в ответ зашлось в неистовом, ломаном ритме. Он обнял по-другому: не как защита от камней, а тяжело, собственнически, вжимая в себя так, будто пытался срастись кожей. Губы Дилюка нашли висок, скулу и медленно спустились к уголку рта. Каждое касание отдавалось дрожью: шероховатость подбородка, мягкость губ и жар, пульсирующий в каждом движении. — Дилюк, — выдох сорвался вместе с пальцами, зарывшимися в густые, как пламя, волосы. Мягкие, пахнущие дровами и мылом. Очередной поцелуй стал жадным, отчаянным. Больше не было осторожных прикосновений — только столкновение двух дыханий в пустой таверне. В какой-то момент напор Дилюка сменился странной, томительной податливостью. Он чуть отстранился, лишь для того, чтобы Люмин сама потянулась навстречу, перехватывая инициативу. Их языки снова встретились и мужчина позволил ей вести. Люмин ощутила, как он мягко втянул её язык в свой рот, словно отдавая себя во власть этой жажды. Это было тягучее, влажное ощущение, от которого внизу живота натянулась невидимая струна. Послышался мягкий, горловой звук — почти стон, — когда Дилюк полностью расслабил губы, позволяя ей исследовать, пробовать и командовать в этом медленном, мокром танце. Его руки теперь не сжимали плечи, а лишь едва касались талии, пока она сама вжималась в него, упиваясь этой внезапной властью и сладким причмокиванием, сопровождавшим каждое движение их ртов. Мужчина подхватил странницу под бедра, легко, словно её тело ничего не весило, и усадил на дубовую поверхность стола. Стеклянные бокалы жалобно звякнули, отодвигаясь. Руки скользнули выше, сминая ткань; по позвоночнику пробежала волна обжигающего холода вперемешку с жаром. Снаружи ударил колокол собора, отмечая полночь. В «Доле ангелов» время окончательно остановилось. Луна заливала стол холодным серебром, контрастируя с жаром, который шел от Дилюка. Подавшись вперед и втиснувшись между коленей Люмин, он прижался губами к пульсирующей вене на шее. Хватка на бедрах стала жестче; пальцы сминали ткань, чувствуя кожей каждый изгиб. — Люмин, — имя сорвалось с губ вместе с горячим выдохом. Пришлось обхватить его за плечи, притягивая еще ближе. Ладони скользнули по белой ткани рубашки, ощущая под ней тугие, перекатывающиеся мышцы. В таверне стало слишком тихо — каждый шорох одежды и каждый влажный звук поцелуя отдавался в ушах набатом. Дилюк прервал контакт с кожей шеи и поднял голову. Взгляд затуманился, алые глаза потемнели, отражая лишь бледный свет из окна. Мужчина медленно, почти мучительно, провел ладонью от колена вверх, к самому краю платья. — Твое тело все еще дрожит, — прошептал мужчина, и вибрация голоса отозвалась где-то внизу живота. — Не от холода. Пальцы коснулись чувствительной кожи над краем чулок. Ощущение было сродни удару молнии: сухая ладонь, мозоли от меча и невыносимое тепло. Воздух в легких закончился, когда Дилюк резко сократил дистанцию, вжимаясь всем телом Пальцы мужчины скользнули выше, сминая тонкую ткань корсажа. Хватка была уверенной, почти тяжелой. Сквозь слои платья Люмин почувствовала жар ладони, накрывшей грудь. Сердце под этими пальцами зашлось в бешеном ритме, толкаясь в ребра. Взгляд алых глаз был прикован к лицу, фиксируя каждое изменение, каждую вспышку в расширившихся зрачках. Дилюк наклонился, захватывая губами мочку уха, в то время как ладонь сжалась чуть сильнее. Ткань шуршала, натягиваясь, и этот звук в пустой таверне казался оглушительным. Вторая рука зарылась в волосы на затылке, фиксируя голову, не позволяя разорвать этот невыносимый контакт. Воздух в легких стал окончательно густым, пахнущим только им — каленой сталью, виноградом и кожей. Скрежет металла — пальцы Дилюка нашли застежки на спине. Действовал быстро и скупо, как привык делать всё в жизни. Шнуровка поддалась, и ткань платья, тяжелая, сползла с плеч, оседая у бедер душным ворохом. Холодный воздух таверны лизнул обнаженную кожу, заставляя соски мгновенно затвердеть, но уже секунду спустя их накрыл обжигающий жар ладоней. Контраст был невыносимым: грубые мозоли на подушечках пальцев и нежная, податливая плоть. Дилюк изучал, сминая и очерчивая форму, словно хотел оставить на теле невидимые клейма. Люмин выгнулась, впиваясь пальцами в его плечи. Мужчина опустился ниже. Горячие губы накрыли одну вершину, а язык — шершавый и властный — начал дразнить самый пик. Горло странницы сдавило коротким, надрывным стоном. Вторая рука в это время уже рванула край нижних юбок, обнажая бедра. — Слишком много ткани, — прорычал в самую кожу мужчина, звук этой вибрации прошил насквозь. Раздался резкий треск — тонкий шелк не выдержал напора. Теперь между ними не осталось ничего, кроме лихорадочного дыхания и едкого запаха желания, который вытеснил даже аромат вина. Он отсранился лишь на миг, чтобы рваным движением скинуть рубашку, и Люмин увидела торс — в литых мышцах, со шрамами, которые в свете луны казались серебряными нитями. Когда обнаженная грудь прижалась к соскам, по телу прошла судорога. Это была физика в чистом виде: трение, температура и пульс, ставший общим. Дилюк подался вперед, заставляя Люмин еще сильнее откинуться на дубовую столешницу. Лопатки ощутили прохладу дерева, но всё остальное пространство заполнил его жар. Одна рука намертво вцепилась в край стола — костяшки побелели; вторая скользнула вниз, властно разводя колени в стороны. Шероховатая ладонь коснулась внутренней стороны бедра — там, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Контраст заставил судорожно втянуть воздух, выгибаясь навстречу. — Мы можем остановиться прямо сейчас... — голос сорвался на низкий, вибрирующий рык. Он спрашивал, хотя в голосе отчётливо слышалась мольба не останавливать его. Алый блеск в зрачках казался почти осязаемым. Дилюк медленно вел рукой выше, пока пальцы не коснулись влажного, горячего предела. Вскрик, звонкий и надломленный, утонул в новом, сокрушительном поцелуе. Пальцы скользили между складок, раздвигая их, медленно, пачкаясь скользя до желаемого. Два пальца дразняще покружиличь у дырочки, там, где желание странницы пульсировало в так её собственному сердцу и наконец, тихий, дрожащий стон сорвался с её губ, когда сразу два пальца скользнули внутрь, покручивачсь внутри, надавливая на тугие стенки. Дилюк навис сверху, упираясь ладонью в край стола. Взгляд затуманился, алые зрачки превратились в два тлеющих угля. Кадык дёрнулся, когда он вывел пальцы похотливый, влажным звуком. Медлить не стал — стихия требовала выхода, как и скопившееся за годы молчание. Он вошел — сначала осторожно, лишь на пробу, — мир за пределами их тел окончательно перестал существовать. Дилюк замер, сдерживая рвущуюся наружу мощь, и Люмин почувствовала, как он медленно, дюйм за дюймом, заполняет её собой. Ощущение было ошеломляющим: это плотное, распирающее тепло вытеснило из легких последний воздух. Люмин запрокинула голову, впиваясь ногтями в его напряженные предплечья. Дилюк тяжело сглотнул, вжимаясь лбом в её плечо, пережидая эту острую, на грани боли, тесноту. — Чувствуешь? — выдохнул мужчина, и в его низком голосе проскользнула пугающая, обжигающая гордость. — Ты так тесно принимаешь меня... вся, до конца. Он замер на мгновение, наслаждаясь тем, как ее тело дрожит, пытаясь вместить его целиком, а затем сорвался. Вся его выдержка, вся аристократичная сдержанность выгорели дотла, уступая место первобытному, зверскому ритму. Дилюк вжимался в нее до глухого удара, каждым толчком выбивая из Люмин рваные, бессвязные вдохи. Это больше не было бережным движением — он брал свое с жадностью человека, который слишком долго изнурял себя жаждой. Люмин ощущала его всем существом: соленоватый вкус кожи на губах, каждую каплю пота, грубоватую нежность мозолистых рук, которые до белых костяшек впивались в ее бедра, фиксируя, не давая отстраниться ни на миллиметр. Этот неистовый, обжигающий напор заполнял ее до самых краев, не оставляя места для мыслей. Дилюк двигался в ней тяжело и быстро, превращая их близость в отчаянную схватку, где единственным выходом было полное, безоговорочное подчинение этому ритму. Время потеряло значение, превратившись в бесконечную череду его тяжелых, собственнических толчков. Дилюк не сбавлял темп; напротив, его движения становились всё более глубокими и властными, словно он задался целью выжечь своё имя на самой её сути. Люмин чувствовала, как под этой нарастающей скоростью внутри неё всё натягивается, словно струна, готовая вот-вот лопнуть от невыносимого жара. — Ещё… — сорвалось с губ странницы едва слышным стоном, и этот звук заставил его пальцы впиться в её кожу ещё крепче. Он лишь сильнее стиснул челюсти, и мышцы на его спине перекатывались под её ладонями, как раскаленный свинец. Каждое новое движение Дилюка было выверенным и безжалостным, он заполнял её так глубоко, что у неё темнело в глазах. Воздух в комнате стал густым и неподвижным, пропитанным запахом пота и её личного, внутреннего пожара, который он раздувал с каждым ударом своего тела о её. Кульминация нарастала волной пламени, и когда Люмин под ним содрогнулась, Дилюк почувствовал это каждой клеткой своего тела. То, как девушка отчаянно сжала его внутри, стало последней каплей. Его зрение затуманилось багрянцем; он глухо, сорванно выдохнул, вжимаясь в неё до предела, словно пытаясь зафиксировать это мгновение, когда их общая судорога стала неразличимой. Тело прошила финальная дрожь, и на несколько секунд время действительно остановилось в самом эпицентре утихающего пожара. Дилюк остался внутри, тяжело навалившись всем весом и пряча лицо в изгибе её плеча. В тишине зала было слышно только, как бешено бьются два сердца. Люмин, всё еще тяжело дыша, медленно подняла руки и запустила пальцы в его разметавшиеся алые волосы, мягко притягивая его еще ближе, если это вообще было возможно. — Дилюк... — прошептала она, и её голос, всё еще дрожащий, прозвучал удивительно твердо. — Если ты не против... я бы хотела остаться. С тобой. Навсегда. Мужчина замер. Девушка почувствовала, как напряглись его плечи, как он на мгновение затаил дыхание, осознавая вес её слов. Странница, чей путь не имел конца, только что предложила ему свой якорь. Дилюк не поднял головы, но Люмин почувствовала, как он еще крепче прижал её к себе, его горячие губы коснулись её кожи в безмолвном, клятвенном согласии.