баллада о шторме и песнях жемчуга

Говорят, у моря есть свои дети. Их никто не рождал, никто не звал, но с самого начала времени они живут в глубинах, там, где свет не смеет касаться воды. Одни думают – это дыхание самой бездны, принявшее облик; другие – что это души, забытые, как потерянные имена. Но никто не знает правды. Иногда ночью море раскатывается – и в его голосе слышится не только шум волны. Словно кто-то перебирает тонкие струны в темноте, и звук тянется мягко, как лунный свет, что скользит по гребню прибоя. Слушаешь – и уже не знаешь, где кончается песнь, а где начинается сердце. Старики рассказывали: встретить их – всё равно что увидеть сон, от которого не проснуться. Они прекрасны и чужды, как ведение над водой. Смотришь – и не можешь отвести глаз, но чем дольше, тем яснее чувствуешь, что море взывает не ушами, а кровью. Говорят, они не знают ни времени, ни края, ни конца. Они приходят и уходят, как приливы, равнодушные и вечные. Одни видели в них милость, другие – погибель. Но всякий, кто хоть раз услышал их, уже навеки носит в себе их отголосок. И потому в каждом шорохе прибоя, в каждом звоне раковины слышится их зов. Может, то всего лишь память о древнем, а может – они по-прежнему сидят в глубине, ждут, пока кто-то снова вслушается слишком долго. А море хранит молчание. Оно знает больше, чем рассказывает. Оно дышит тайной – и эта тайна сладка и горька разом, как соль на холодных губах.

* * *

Туман стелился молочной дымкой по чёрной бездне залива. В нём тонули камни, и глохли волны прибоя. Такой густой, что казалось – разруби его клинком, и он брызнет каплями. Вязким языком облизывал корпус величественного фрегата, чей суровый нос рассекал тёмную воду. На его днище, словно на старом воине, застыла память минувших лет: раковины, язвы моллюсков, клочья морского мха. Но свежая краска и блеск лака говорили о недавнем обновлении – корабль, хоть и носил на себе следы сражений и торговых стычек, шёл вперёд с гордо поднятой головой. Высокие мачты тянулись к небу, и белые паруса, накрахмаленные, как парадные мундиры, ловили порывистый ветер. Он гудел в снастях, наполнял полотнища, словно вдыхая жизнь в гиганта. На грот-мачте, трепеща в диком плясе, развевался флаг Его Величества – имперская корона, вышитая серебром, сверкала в холодном лунном свете. Впереди простиралась чёрная мгла. Лишь изредка мелькала земля – острые скалы, о которые волны разбивались в белую пену, осыпаясь жемчугом брызг. Над ними, как мёртвый часовой, высился маяк – одинокий каменный глаз, давно погасший и слепо глядящий в ночь. На берегу, под ударами волн, трещал гнилой пирс, будто ждал тех, кто осмелится пришвартоваться к его костлявым сваям. — Русалочья бухта по курсу! — протянулся по палубе голос впередсмотрящего, зацепивший тревожные сердца матросов. По такелажу зашевелились люди, подтягивая снасти и проверяя рифы. Рулевой едва заметно повёл штурвал влево и, не выдержав, бросил взгляд на капитана. — Готовить корабль к швартовке, — приказал тот, и голос его прозвучал слишком мягко, слишком обольстительно для военного судна. Глаза же впивались в древний пирс, в чёрные скалы, сомкнувшие залив в каменный полумесяц. — Так точно, капитан! — чётко ответил боцман, отдав честь. — К швартовке готовиться! Отдать якорь! Убрать паруса! Команда загудела, отдавая приказы вниз, и фрегат величаво, словно по воле самого моря, пошёл в мрак проклятого залива. Якорь был брошен, паруса спущены, и корабль застыл на волнах, величавый, будто каменная статуя посреди живого моря. Он слегка покачивался в такт ветру, и в эту минуту казалось – стоит только накрыть его стеклом, и можно будет хранить в коллекции, как диковинную игрушку в бутылке. Мачты стонали и поскрипывали, натянув снасти, флаг на грот-мачте по-прежнему хлестал ночной воздух серебряной вышивкой. Часть команды облепила правый борт у кормы, как морские звёзды присасываются к камням. По приказу капитана начали спускать шлюпки: натруженные руки заскребли о канаты, сбивая ладони, тяжёлые блоки застонали под нагрузкой, и лодки с гербами Империи одна за другой опустились к чёрной воде. Но покоя на палубе не было. Даже в ритмичном шуме работы чувствовался глухой надрыв – тревога, что обволакивала каждого. Глаза новобранцев блестели от восторга и первобытного страха: для них это была первая встреча с бухтой, о которой слагали страшные байки. Кто-то из матросов ещё пытался ухмыльнуться, отмахиваясь от «сказок безумных пиратов», но мутная, мёртвая вода внизу не позволяла шутить. Она манила и пугала разом, тянула вниз, будто сладкая пелена, в которой хотелось утонуть. — Даже чаек не слышно… — проскользнул чей-то полушёпот сквозь гул снастей и тяжёлое сопение команды. Несколько голов одновременно задрались к небу: чистое, звёздное, без единого облака. Ни клочка перистых туч, ни полосы грозовых валов. И самое странное – ни одной птицы, хотя в это время они всегда тянутся к приливу, кроша клювами ракушки на отмели. Был только шум прибоя и крики людей, разрывающие ночь, и яркая луна, выплеснувшаяся над водой, будто чужой глаз. — Боитесь, мистер Пак? — холодным тоном прозвенел за спиной голос капитана. Ён Сик вздрогнул, спина вытянулась по струнке, пальцы автоматически коснулись козырька. Он кашлянул, скрывая дрожь в голосе, и отчеканил: — Никак нет, капитан! — И не стоит, — сухо отсек он, и звук тяжёлых набоек, вбитых в подошвы дорогих сапог, звякнул о палубные доски. Дерево жалобно скрипнуло, когда капитан широким, гордым шагом прошёл к центру корабля, собирая на себе взгляды встревоженной команды. — Итак, господа, — голос его прозвучал в ночи звонко, властно, — дабы развеять ваши опасения и сомнения, позвольте напомнить: опасаться морских дев, конечно, стоит… но бояться – нет. Вспомните, у кого здесь пушки, пистолеты и клинки, а? — он резко повёл рукой, будто указывая на весь вооружённый борт. — Они всего лишь хищные твари с миловидными личиками. Рыба, господа, рыба, а мы с вами венец эволюции и сила Империи. Так что отбросьте страх и сомнения за борт! Он говорил всё громче и твёрже, и слова его отзывались в груди каждого, как удар барабана. На искусанных губах загорелась тонкая ухмылка, а голос, снижаясь, стал почти интимным: — К тому же, мы ещё даже не уверены… сумеем ли мы их приманить. — Так точно, капитан Ли! — гаркнула команда, и хор мужских голосов, басы и баритоны, прокатился по палубе, сливаясь с шумом ветра и моря. — Отлично, — капитан выдохнул, и почти в ту же секунду грянул новой командой, громом разорвав ночной воздух: — А теперь… приведите мне его! Два резких кивка головой – словно сабельный удар – и честь была отдана. Ён Сик вместе с крепким юнгой шагнул в сторону кают, а на деле – к душному трюму, где держали драгоценного пленника. Сырость внизывалась в лёгкие, будто кто-то вталкивал туда мокрые тряпки. Солёный воздух жёг горло, слизистая ныла, хотелось пить до одури, залить огонь в груди хоть ведром холодной воды. Или ещё лучше ромом – тёмным, густым, сладким, чтобы разлился в груди и лёгкие смазал. Для него это была непозволительная роскошь. Для него сейчас даже кружка простой пресной воды звучала как мечта. Гребаные солдатики словно умышленно решили его извести – жаждой, голодом, цингой. Хотя, если честно, проще было бы сбросить его в море и накормить акул. Для налогоплательщиков куда дешевле, чем возить его до эшафота. Но Чхве Су Бон, прозванный Таносом – и не кем-нибудь, а самыми звездочётами, – заслуживал иной смерти. Громкой, красивой, зрелищной. Так он сам полагал. Подыхать, конечно, не входило в его планы. Но если уж и придётся – то пусть его схватит щупальцами Кракен, утянет в бездну, а душа попадёт в тайники Дейви Джонса. Или пускай повесят его за семь смертных грехов под барабанный бой и при полном параде британской короны. Это была бы слава. А пока – единственная перспектива, которая маячила – сдохнуть от жажды в вонючем трюме. Смерть, которая не стоила и медяка. Он раскинулся на полу, закинув ноги на стену, как барин на подушках, и лениво разглядывал свои ботинки. Ушами ловил шум над головой: топот сапог, скрип мачт, лязг железа. Слышал, как складывали паруса. Слышал тяжёлый звон якорных цепей. Да, они встали на якорь. Вопрос был только – где. Слишком паршиво отдавались наверху голоса, чтобы разобрать слова.  Ночь, полная луна, нутро подсказывало: императорская шавка снова задумала что-то недоброе. Надо бы спасаться. Надо вырваться из цепких лап этих имперских чинуш и моралистов. Но Су Бон знал слишком хорошо: сунься к люку – и пуля в затылок догонит скорее, чем он успеет выдохнуть. Особенно учитывая, как капитан Ли Мён Ги «любил» его после той истории с торговым флотом – когда Су Бон насмешливо прошёлся по их охране, а затем шмальнул в парламентёра. Между ними тепла не оставалось. Он приподнялся. Голова гудела – обычная плата за ночи на Салмаре: пляски с девицами лёгкого нрава, морфийные туманы и арабские настойки, горько-сладкие, как память. Но сейчас хуже не похмелье, а сама атмосфера трюма: тягучая, вязкая, где сырость вползала в кости, а воздух тянулся солёными, задушливыми нитями. Стук сапог разнёсся по доскам – словно табун скакнул по палубе. Доски дрожали от глухих ударов, железо звенело, и люк распахнулся; в щель хлынул холодный, девственно-белый лунный свет. Первый неловко сполз по лестнице матросик, как мешок с мукой; за ним – другой, крупный и чересчур подвижный, на голове нелепая треуголка. Су Бон отметил её как будущую проблему, хотя дело было, разумеется, не в шляпе. Он фыркнул, улыбка его резанула тишину, и он, цепляясь за стену, подскочил на ноги. — Ну что, решили наконец меня накормить? — выдавил он, и слова лились ядом. Губы треснули, язык пробежал по ним, как лезвие по шву. — Или, может, до вас допёрло, что ваш рулевой тот ещё профан, и без моей помощи вы все к утру на рифах разобьетесь? Смех его – низкий, грубый – отскочил от досок трюма. Ладони вцепились в проржавевшую решётку, и Су Бон облокотился лбом, выставляя себя на показ, как актёр на помосте. Волосы, отливающие фиолетом марганцовки, слиплись у висков. Даже бандану отняли, и это его только дико веселило: боялись ведь, сукины дети. В ужасе тряслись, что он сделает из обрывка ткани петлю или клинок. Чёрные ногти заскребли по щеке, покрытой колючей щетиной. Он наклонился вбок, как скучающий зритель, и наблюдал за суетой с дерзкой снисходительностью. Офицеры молчали. Лишь один метнул ловко другому связку ключей – и металл вспыхнул в воздухе. Танос проводил её взглядом, как голодный пёс косточку, но лицом оставался равнодушен. Внутри него пылало желание свободы; снаружи – только гордое презрение и уверенность, что он сам хозяин своей клетки. Его усталые, чуть покрасневшие глаза впились в фигуру у решётки. Су Бон улыбнулся – почти приветливо, почти ласково – и в этой улыбке скрывалась угроза. На долю секунды хотелось броситься вперёд ради глупой шутки, но он выдержал: уставился в упор, игриво и дерзко, словно сам выбирал, кто из них первым дрогнет, кто первым сдастся. — Мистер… — салага скомкался, слова застряли в горле, он жевал тонкие губы и нервно бросил взгляд на кофтан, сваленную в угол на столе. Су Бон фыркнул, и смех его лопнул, как пузырь. Глаза из-под лба с хитринкой устремились на морячка. — Нашивку с именем ищете? — протянул он медленно, вежливо до отвратности, и ухмылка растянулась ещё шире. — Зовите как хотите: «Легендарный Танос», «Великий Танос» – ни разу не ошибётесь. — Я… воздержусь, мистер… Танос, — выдавил тот, выжёвывая прозвище, как тухлую рыбу. Ключ в руках офицера дернулся, вошёл в замочную скважину со скрипом; железо зазвенело, и в горле у Су Бона подступил комок. Мысли зажужжали роем – план побега шевельнулся где-то в подсознании, ещё секунду назад он казался безумной затеей, но теперь сердце щёлкало, как трёхдюймовый затвор. — Мистер Танос, — продолжил матрос, — даже не думайте предпринимать ничего противозаконного… — Когда же бегство стало «противозаконным»? — усмехнулся Су Бон, и в его голосе прозвучала та самая смола-провокация, что обжигает лучше пунша. Офицер сжал губы. В движениях его был весь блеск парадной выправки: шаг назад, ладонь к кобуре, быстрый разворот — и мушкет угодил в его ладони, дуло нацелилось прямо в решётку. Он говорил холодно, как железо: — Сбегать из-под офицерской стражи — незаконно, капитан дал приказ. При малейшей попытке — выстрел. Так что прошу вас, мистер Танос, не делайте ничего… странного. Су Бон присвистнул, лениво поднял руки, будто сдаваясь актёру в конце представления, и отступил от решётки на два шага, подбрасывая взгляд на все еще бесцельно болтающуюся шпагу на поясе у офицера. — Когда я делал что-то «странное»? — бровь вверх, усмешка гнусная и тёплая, как ром. Его голос протекал по трюму как масло: едко, гладко и смертельно. Офицер не улыбнулся. Он скомандовал сухо, без тени дружелюбия: — Повернитесь к стене. Сложите руки за спиной. Мистер Джа вас свяжет. Су Бон медленно обернулся, делая из этого движение спектакль: шагнул к стене, положил руки за спину, и пальцы его, чёрные от соли и грязи, дрогнули лишь на мгновение – будто дернул один старый друг. В ушах гремел шаг сапог, щёлкало железо ключа, и в холодном лунном свете его тень на досках трюма вытянулась, как какое-то старое предсмертное обещание. Сухая, толстая верёвка врезалась в его смуглые запястья, обвивая их, будто змея. Тугой узел затянул кожу до боли, оставив красные отметины, словно клеймо. Волокна впились в плоть так глубоко, будто им не терпелось добраться до костей. Танос лишь морщился, дернул ноздрями, втягивая воздух сквозь зубы, и, хрипло, с насмешкой выдохнул: — М-м… туже давай, всё как я люблю. Рослый юнга метнул на его затылок гадкий взгляд, словно на отброса, и, закончив с оковами, грубо рванул его за плечо, разворачивая лицом к люку. Толкнул с такой силой, что едва не врезал лбом о решётку. Был он выше, шире в плечах – что само по себе удивительно, ведь и Чхве Су Бон не был мелким мальцом, и кличек «щуплый» никогда не носил. Если бы пришлось сойтись врукопашную, Танос предпочёл бы припрятанный в сапоге карманный пистолет. Честные драки? Пф. Кодекс про это не гласит. Пираты никогда не дерутся честно. Мушкет всё ещё глядел на него чёрным глазом дула. Неуклюжий матросик держал оружие уверенно – без дрожи, хотя пальцы явно немели от напряжения. Вёл его до люка, будто преступника к виселице. Юнга шагал следом и то и дело грубо подталкивал в спину, словно Су Бон был мешком с тухлой картошкой. Обращались с ним, как со скотиной. Даже палач, по памяти, был вежливее. Но что ж – команда всегда похожа на капитана. Вот и эти – вылитые Ли Мён Ги: грубые, туповатые, бестактные. Снаружи – блеск имперской выправки, “сэр” да “мистер”, будто вежливость, а под ней лишь звериная злоба к пиратскому отребью. Смешно до боли. Люк выбросил его на палубу. Луна встретила ярко, ударила в глаза, разлив по дереву холодное серебро. Звёзды россыпь соли, прилипли к чёрному небу и медленно стекали к горизонту, будто кто-то посыпал их сверху щедрой ладонью.  Су Бон, едва вытащив фиолетовую макушку, зажадничал глазами: выхватывал каждую деталь, будто рисовал карту в памяти. Взгляд его скользил с тем же острым интересом, с каким человек смотрит на место своей могилы, заранее примеряя землю к собственным костям. Залив раскинулся серпом, будто лезвием вонзился в чрево моря. Скалы по бокам торчали острыми зубьями, нависая, как чудовищные челюсти, готовые перекусить любой корабль, что рискнёт зайти глубже. Вода под ними была черна, будто смола, и всё же переливалась внутренним светом, словно манила на дно, обещая и покой, и проклятье. Вдали маячил маяк. Не живой, не горящий, мёртвый. Его силуэт возвышался над скалами, как костлявый, уродливый палец, указывающий прямо в тёмные небеса. Света в нём давно не было — только тусклый отблеск холодной луны цеплялся за остеклённый глаз, и казалось, будто он смотрит вниз, на корабль, равнодушным и злым взглядом. И главное – тишина. Никакого крика чайки, никакого взмаха крыла, даже плеска рыбы. Только ветер, что цеплялся за мачты и выл в снастях, да тяжёлое дыхание моря. Всё живое будто ушло отсюда давным-давно, и только пустота держала караул. Су Бон бы клялся на костях всех утонувших, что и у берега не найдётся ни одной лодки. Там не ждёт спасение. Там не ждёт даже смерть обычная, человеческая. Всё давно сгнило, истлело, ушло на дно, и теперь сама бухта жива лишь тем, что зовёт к себе новые души. Это была Русалочья бухта. Место из мифов и страшных баек, морская сказка, которой пугали непослушных детей рыбаков. Старухи шептали: не суйся в проклятую воду, иначе услышишь песнь такую сладкую, что сам шагнёшь за борт, а русалка утянет тебя на дно – чтобы поживиться твоей плотью, выпить душу, стереть имя с небес.  О бухте говорили, что она живая: скалы её – зубы зверя, тёмные волны – дыхание, а звёзды над ней – глаза утопленников. В штиль она выглядела тихой, почти приветливой, но всякий моряк знал – это тишина перед чавкающим пастью прикусом. Танос, как и всякий бравый пират, в легенды верил охотно. Не зря же слушал старых разбойников, развесив уши на Салмаре за кружкой рома, когда те смаковали ужасы и клялись, что видели белые руки, тянущиеся из волн. Но сейчас, как ни жутко было само место, в нём не дрогнула ни капля страха. Наоборот – губы изогнулись в насмешливую ухмылку, и где-то внутри его пробирал нервный смешок. Ему и правда было смешно: что, чёрт возьми, делает имперский фрегат в Русалочьей бухте? Какой закон нарушили бедные дети моря, кого они собрались арестовывать – мираж, песню или чью-то легенду? Су Бон чуял нутром, что всё это куда сложнее, чем простая охота на чудищ. Но виду, как всегда, не подавал. Колени больно стукнулись о палубу, когда здоровяк сбросил его вниз. Унизить хотели. Заставить ползти, покориться, но Чхве вскинул подбородок нарочито гордо. Перед глазами блеснули натёртые до зеркального сияния сапоги капитана Ли. Су Бон эту встречу ждал, предвкушал, жаждал. Он сразу понял: из трюма его вытащили лишь затем, чтобы поднести на блюде капитану. Но и тут ему не было страшно. Даже стоя на коленях, он излучал силу и дерзость; тонкие губы искривила ухмылка. Лицо Ли оставалось холодным и надменным, словно высеченным из камня. Лунный свет, падая на погоны и треуголку со страусиным пером, создавал вокруг него ореол – и казалось, сам он нарочно позировал, наслаждаясь собственным величием. — А принцесса Джун-Хи в курсе, что ты на императорском фрегате девиц полу-голых в сети отлавливать собрался? — Су Бон скалится, клыки блеснули в тени, будто морские огоньки. Капитан Ли медленно свёл брови, губы его дрогнули, но сжались, как створки раковины. Имя принцессы, сорвавшееся с пиратского рта, коробило его сильнее, чем солёный ветер, хлещущий прямо в лицо. — Не смей её упоминать, — слова его были резки и холодны, словно клинок, что только вынули из ножен. — А что? — с насмешливым хрипом выдохнул Су Бон, голова склонилась набок, улыбка стала глубже. — Боишься, что одно её имя на моих губах заставит её потерять голову от меня? Ответом стала пощёчина. Звонко, с хрустким эхом, она разлетелась по палубе, и щёку прожгло горячим пламенем. Мён Ги тут же присел рядом, скрипнув безупречно выглаженной формой, и схватил пирата за спутанные волосы, дёрнув голову вверх. — Закрой пасть, пока я не вырвал тебе язык, — прорычал он. Но Чхве только сильнее улыбнулся, медленно, почти лениво, словно вся эта сцена развлекала его. Улыбка была дурманной, пьянящей, как яд, растекающийся по жилам. Ему льстило – до смешного льстило – как быстро капитан терял хладнокровие рядом с ним. Этот талант выводить людей из себя был его оружием, и он пользовался им охотно. — Мусор, — холодно бросил Ли, но в этом слове дрожал гнев, — бесполезный кусок дерьма. Но не бойся, — он наклонился ближе, и в глазах сверкнуло нечто тёмное, — в этот раз и ты найдёшь себе пользу для общества. И тогда Су Бон понял – ему отвели не роль пленника и не роль добычи, а наживки. Он окинул взглядом офицеров, застывших стеной за спиной капитана, и протянул, почти певуче: — Так вот оно что… не просто отлавливать сетями, а на прикормку. Пирата – на крючок. Его смех разлился по палубе хриплой песнью, тягучей и издевательской. Сухие губы он облизнул медленно, словно пробуя вкус самой игры. — Как же низко, — он качнул головой, — разве меня не положено сначала судить? — Судить? — Мён Ги приподнял бровь, голос его стал тягучим и холодным, как глубинный ток. — Тебя уже приговаривали к смерти. Дважды, если мне не изменяет память. Но ты всё ещё жив, и мне снова приходится глядеть на твою мерзкую морду. Так что считай, что я лишь исполняю приговор, который давно отложили. Капитан фрегата отмахнулся от него так, будто стряхнул с элегантных перчаток мерзкую грязь, и выпрямился, демонстрируя выправку, прямую и гордую, словно мачта на ветру. Су Бон закатил глаза так высоко, что те почти уперлись в череп, и скривил губы. Команда засуетилась: сапоги застучали по доскам, загремели снасти, заголосили короткие приказы. Лодку отвели к борту, тросы жалобно скрипнули под тяжестью, когда её свели к спуску. Приказ капитана отозвался на палубе гулким эхом – четко, как удар барабана. Рослый юнга ухватил пирата под руку, словно мешок ненужного тряпья, и без всякой осторожности перекинул в шлюпку, забитую снастями и ящиками с припасами. Судёнышко накренилось, покачнулось на ветру, а тросы натянулись до хруста, словно готовы лопнуть. Су Бон скривился: под его весом да ещё и с юнгой, что спрыгнул следом, канаты должны были бы сорваться. Но те выдержали, стоически и с вызовом. Вскоре в лодку шагнул и неуклюжий матрос-офицер, а за ним ещё один – тоже с мушкетом, направленным прямо в сердце пирата. Последним, с достоинством и холодной уверенностью, уселся в носу сам капитан Ли. Су Бон прищурился: слишком много чести и охраны для одного пленника. Два мушкета, сам главнокомандующий флотом, да ещё громила с глазами-буранами напротив. Но – что ж поделать, если пират уже успел руками сломанными за спиной, ощупывая ремни и щели в поисках хоть какой-нибудь железки, способной разрезать узлы, что жгли кожу на запястьях. Шлюпку опустили на воду, и воздух стал плотнее, вязче, солёный туман давил на лёгкие, будто внутрь всыпали горсть соды. Юнга с венозными, натруженными руками схватился за вёсла. Су Бон, скользнув взглядом по его плечам, прикинул вероятность получить веслом по голове – высокая, слишком высокая, чтобы рисковать. Он выдохнул и решил подождать. Сегодня был не день для безрассудств, каким бы сладким ни было искушение сломать Ли все его планы прямо здесь, в темной воде. Офицеры следовали за ними в соседних шлюпках, семь-восемь человек в каждой, вооружённые до зубов: мушкеты, пистоли, блеск клинков. А у него – лишь жалкий обломок металла в ладони, ещё даже не доказавший свою ценность. Он ссутулился, лениво опустил плечи и, подняв голову, встретил взгляд капитана Ли. Улыбка, сухая и тёплая, разрезала лицо Чхве, и в ней было больше насмешки, чем покорности. — Так какой у вас план? — лениво, но с подлинным интересом бросил Су Бон. В его голосе сквозила насмешка, но глаза следили пристально. Он и вправду хотел понять, какую дьявольскую глупость задумали мальчики короны. Бросить его в воду и надеяться, что голодные русалки приплывут на жалкое барахтанье? Он захлебнётся раньше, чем доплывёт хоть один хвост, а по поверью — мертвечину они не едят. Подвесить за ноги к скале, нависающей над бухтой? Но как тогда рыбки догадаются, что им принесли корм? Или, может, изранить, окропить его кровью поверхность воды и оставить полуживого валяться в разбитой шлюпке, будто после крушения? Но тогда твари ухватят слишком быстро — и ловить будет уже некого. Притвориться заблудившимся рыбаком, отыграть роль? Су Бон мог бы, умел. Но это уже пахло сотрудничеством, а на подобное он точно не был готов. — Мои люди натянут сети по очертанию бухты, крепкие, меж камнями, — спокойно ответил капитан Ли, и в голосе его звучала уверенность, почти самодовольная. — Тебя усадят в лодку одного и оставят на середине. Туда мы и держим путь. А ты станешь полезным и начнёшь петь по моему приказу, чтобы привлечь детей моря. — Он произнёс это так просто, будто речь шла о рядовом приказе матросам. — Пение? — Су Бон приподнял бровь и рассмеялся хрипло, вразлет. Ли даже не дёрнулся. Повернул голову к офицеру Паку, будто объяснял не пирату, а подчинённому: — Я читал, их привлекает пение, — сказал он спокойно, почти назидательно, как будто цитировал учебник. — Хорошо, — Су Бон фыркнул, оскалившись. — А с чего ты взял, что я вообще буду петь? — Потому что если нет… — теперь уже Мён Ги подался вперёд, и его улыбка, тонкая и ядовитая, расползлась по лицу, отравляя черты. — Я прикажу расстрелять тебя раньше, чем ты успеешь вспомнить имя морского дьявола. Щеку Су Бона обожгло изнутри, так сильно он прикусил её, сдерживая поток матерных слов. Но вместо ругани он только громко выдохнул, почти театрально, и гордо выпрямился в шлюпке, словно его вели не на ловушку, а на эшафот. Шлюпка, рассекая гладь, медленно скользила по чёрной воде, залитой дорожками лунного света. Весла с глухим плеском били по поверхности, и лодку тянуло вперёд – к самому сердцу бухты. К глубокому месту, куда не доставали сети, где до дна можно было нырнуть лишь насмерть. Там, по старым байкам, зиял разлом, уводящий в пещеры морских недр – в сам Русалочий город, затопленный и спутанный в зелёных петлях водорослей, усыпанный костями тех, кто сунулся слишком близко. Чхве сжал губы в тонкую линию, перегнулся через борт, глаза жадно цеплялись за солёную муть. Холод щипал кожу, а железо мушкетов за спиной давило в затылок. Лодка скрипела, как старый гроб на волнах. Мрак звал. Тащил к себе, тихо и настойчиво, будто кто-то внизу шептал ему прямо в грудь. Под ложечкой предательски сосало, и жуть, липкая, как водоросли, обвивала ребра. Даже для такого бесшабашного волка, как он, это было испытанием. Все они – пираты, матросня, капитаны – с молоком матери впитывали страх перед морскими чудищами. Су Бон не был исключением. Легенды знал наизусть, слушал их без хохота и всегда держал ухо востро. Он отдал сердце океану. Никогда не держал в голове заботы о браке, детях, богатых домах или наследстве. Его будущим были только байки и мифы: истории о Чхве Су Боне, прозванном Таносом, о грозе семи морей. О том, кто дрался, пил, грабил и всегда ускользал от плахи. Он дышал морем, и море дышало им в ответ. Теперь же сама пучина смотрела на него обратно. Манила пугающе, сладко, как холодная любовница, что ждала его внизу. Он сглотнул, горло обожгла соль. Чем дольше всматривался в бездну, тем глубже она глядела в него. Казалось, внизу блеснули хвосты, чешуя мигнула мёртвым светом луны, а тонкие, бледные руки – словно ветви ивы – протянулись вверх. Вода гудела, как натянутая струна. Из глубин тянуло загробной музыкой – духовые, струны, будто похоронный марш. Холод обдавал лицо не земной, а призрачный, с того света. Соль саднило губы, и вкус её был не о море – а о смерти. Су Бон выровнялся, уселся удобней, всё ещё сжимая оружие в руках – так крепко, что на ладонях выступили красные полосы от покорёженного железа. Пилить канаты он пока не решался: вдруг заметят, и тогда эти два салаги всадят в него заряд, не моргнув и глазом. У капитана Ли наверняка заготовлен запасной план на случай непредвиденной пиратской смерти. Тот и сейчас сидел холодно, заносчиво отводил взгляд, стоило только Чхве покоситься на него. Даже обидно стало: мог бы хоть малую толику внимания уделить перед его возможной скорой кончиной – хоть каплю чести. Су Бон снова уставился в окрестности, решив и сам не дарить Мён Ги ни малейшего признания. Он наблюдал, как офицеры старались не выдать ни дрожи, ни волнения, скрывали свой страх перед тёмной пучиной русалочьей бухты — перед самими детьми моря. Некоторые уже спешились и растягивали сети у отвесных скал, занимали места в засаде, готовые стрелять по тварям, решившим показаться. И только теперь Танос понял всю нелепость происходящего: они собирались ловить древних морских созданий – русалок, нимф, сирен – словно дешёвую рыбёшку на нересте. Чуть ли не удочки остаётся достать. Он дышал глубоко и ровно, пока лодка не замерла прямо по центру бухты. Кругом лежала лишь тишь да гладь тёмной воды. Волны катились серебряной пеной, месяц, словно мальчишка, играл с ними в прятки на поверхности. До скал было вплавь минут пятнадцать. Семь, если плыть в страхе. До фрегата – гораздо дольше: он маячил на горизонте, ещё достаточно большой, чтобы внушать уважение к короне, но уже и достаточно далёкий, чтобы выглядеть игрушкой. Чхве отметил всё про себя – на всякий случай. Как и то, что чтобы выхватить шпагу у Ли Мён Ги, ему хватило бы пары секунд, стоит лишь сбросить крепыша-юнгу за борт. Но руки всё ещё были скованы, так что этот план он оставил на другой раз. — Приплыли, мистер Танос, — раздался голос того самого матросика с мушкетом, что первым наведался к нему в трюм. Как понял Су Бон, звался он по фамилии Пак. Вежливо, почти церемонно оповестил его о прибытии к месту возможной казни. — Хоть Вы, мистер Пак, оказываете мне честь перед смертью, — театрально выдохнул Су Бон. Брови его снисходительно поползли вверх, изогнулись почти по-актёрски. Офицер Пак только неловко пожал плечами, словно извиняясь: мне жаль, что вы, возможно, пойдёте сегодня на корм. За этот жест он тут же словил на себе грозный взгляд капитана флота. — Не обращайте на него внимания, мистер Пак. Никак не нашутится перед смертью, — отрезал Ли Мён Ги холодно, с ядовитой усмешкой, и махнул рукой, подзывая матросов с полупустой шлюпки. Су Бон закатил глаза так, будто те могли вывернуться наизнанку. Сам факт того, что Мён Ги был уверен в его скорой гибели в этом проклятом заливе, бесил пуще порохового дыма. Он и не собирался умирать – уж точно не на радость капитану. Жив будет назло, лишь бы своим присутствием доводить того до горячки, чтобы всякий раз напоминать: гордость империи Ли Мён Ги не сумел прикончить какого-то паршивого пирата. — Это ты ещё не слышал всех моих шуток, — бросил он с ленивой ухмылкой. Но в ответ получил только ледяное молчание. К их борту прибилась ещё одна лодка, скрежетнула по доскам, глухо стукнула напарафиненным деревом, позвякивая снастями. Конвоиры засуетились, торопясь пересесть. В том же порядке, что и прежде: сперва капитан, затем два офицера с мушкетами и только потом рослый плечистый юнга. Су Бон смотрел на этот кардибалет устало, почти с зевком, встречал дуло мушкетов как старых знакомцев, дарил на прощанье кривую улыбку и думал лишь о том, что сволочи всё-таки забрали вёсла. — До встречи! — крикнул он им в догонку, когда лодка отчалила от теперь уже его личного судна и заскользила к берегу. Слова прозвучали как зов мертвеца из могилы, растворяясь в плеске волн и завываниях ветра. А ведь когда приговорённый к страшной смерти обещает свидеться вновь, вывод всегда один из двух: либо он безумен, либо обречены вы. Таносу больше нравилось первое. Он перехватил поудобней свою железку и принялся пилить канаты ещё тогда, когда офицеры только начали отплывать. Дерево жалобно стонало, волокна скрежетали и рвались под натиском. К тому моменту, как их шлюпка ткнулась в каменистый берег, последние тугие нити треснули. Су Бон был свободен – во всей сути этого слова. Но сухая правда оставалась такой: на скалах, в лунном свете, блестели десятки ружей флота. Стоило ему дернуться – и Ли Мён Ги незамедлительно приведёт его приговор в действие. Пират криво поморщился, перебирая в голове все свои жалкие возможности. Картина выходила вовсе не солнечной, а напротив – почти безнадёжной. Настолько плачевно он в последний раз чувствовал себя тогда, когда ревнивый, бешеный граф застал его в постели с пышногрудой супругой прямо посреди процесса. Тогда Су Бону пришлось выскакивать с мраморного балкона по бельевым верёвкам, в одних портках, под залпы револьвера и визгливые крики хозяйки. Сейчас же никаких спасительных простыней, готовых смягчить падение. Только чёрное ледяное море за бортом, да мушкеты офицеров флота, нацеленные, чтобы превратить его тело в решето. Су Бон почесал затылок, прищурился. Увидят, что он освободился? Плевать. И он, и Мён Ги знали: рано или поздно пират вырвется из оков. Не забирал бы капитан вёсла, если бы был уверен, что Танос не перережет канаты в считаные минуты. Он бегло осмотрел лодку. Ничего путного – только мусор, снасти, тряпьё и покрывала. Пара маленьких ящиков с припасами первой необходимости: сухие бисквиты, вяленое мясо, мешочки с анчоусами, баночки с пресной водой… Другое барахло для тех, кто успешно пережил крушение, но не ждал новых врагов. Ни оружия, ни ножа, ни даже гнилой вилки. Про топор и вовсе не стоило мечтать. Только старая масляная лампа, пустая и давно не горящая. А самое печальное – ни капли рома. Даже прокисшего виски не завалялось. Су Бон проверил все закрытые стеклянные бутыли, по привычке откупоривая их зубами и шумно втягивая запах. В ответ – только сырость да плесень. — И чем же, спрашивается, выжившие в крушении греются в ледниках? — пробормотал он сквозь зубы, грубо отшвырнув пустые стекляшки в нос шлюпки. Скорый осмотр был окончен, и Чхве почти физически чувствовал, как капитан Ли ухмыляется там, на берегу, глядя, как пират мается и злится в лодке. Су Бон же, не давая никому такого сладкого удовольствия, уже мастерил из тряпья, обрывков бечёвки и того самого родного осколка металла ловкое подобие ножа.  На берегу царила суетливая готовность. Люди занимали позиции по периметру бухты: прятались за камнями и гнилым пирсом, тушили масляные факелы, чтобы создать видимость, будто пират здесь совершенно один. Всё погрузилось во мрак, освещённый лишь звёздами. Лишь начищенные мушкеты поблёскивали серебром в свете белой луны, словно холодные глаза духов, жаждущих крови. Ли Мён Ги поднялся на выступ твёрдой поступью, чтобы лучше обозревать представление. Его выправка была безупречной: в спину будто вбили кремнёвый стержень, руки сомкнуты в замок за спиной, подбородок гордо вздёрнут. Всё в его облике говорило, что это сила империи, владыка этих вод и гроза всех морских разбойников. На губах играла лёгкая улыбка, в глазах отражался спокойный восторг. Вид Су Бона, барахтающегося в шлюпке и тщетно пытающегося предпринять хоть что-то ради спасения, искренне веселил его – словно это был собственный праздник. Мён Ги повернул голову к офицеру Паку и, смягчив голос, спросил: — Знаете, почему меня так радует эта ночь, мистер Пак? — Нет, капитан, — тот ответил, чуть дёрнувшись, выпрямился ещё сильнее и шагнул ближе к нему. — Тем, что сегодня мы с Вами лицезрим воочию смерть великого пирата Таноса, капитана Чхве. — Лицо Мён Ги озарила радость, почти детская. Пак лишь сухо кивнул. Его не особо радовала сама возможность смотреть, как кто-то умирает, пусть даже это был грязный пират. Прилюдные казни всегда оставляли в нём холод. Но мать учила его с детства: отношения между капитанами – всегда узел сложный и тёмный, даже если один носит мундир имперского флота, а другой – проклятый пират, о котором слагают легенды. Потому он и вправду радовался за своего капитана, но знал: когда придёт час русалочьего рванья, он всё же отвернётся. Мён Ги снова устремил озорной взгляд в сердце русалочьей бухты и, довольно хохотнув, сложил ладони рупором. Его голос – громкий, вымуштрованный, словно специально рождённый для того, чтобы перекрывать шум морских штормов – ударил по воде. Слова катились по волнам, застревали эхом в песке, вгрызались в гнилой пирс и гудели в голове Чхве, как удары молота. — Пой, Су Бон! Я слышал, у тебя ангельский голос! — Вот же сволочь паршивая… — Су Бон сам прыснул со смеху от нелепости сказанного и засчитал это за счёт: два-один. Ещё немного – и они выйдут вничью в этой странной дуэли. Танос тяжело присел, выдохнул, провёл мокрыми руками по разгорячённой шее и уставился в мрак берега. Он не видел, но чувствовал, как из темноты в него целятся ружья — пустыми, звериными глазами, готовые разорвать добычу в клочья. С губ сорвалась тихая ругань: — Вот же сука… Он ненавидел подчиняться больше всего на свете. Понял это ещё тогда, когда служил матросом на судне одного заносчивого старого пирата, чьё имя давно стёрлось из памяти – то ли чёрная борода, то ли рыжая. Совсем юнцом он сбежал из отчего дома в жажде быстрых денег и безбашенных приключений. Хотел славы и признания, чтобы имя его перекатывалось по всем семи морям, вызывая дрожь и восхищение. Потому исполнять приказы было не в его натуре. Хоть капитан пиратского судна с грозным именем, хоть флотоводец её императорского величества, хоть сама королева Англии – всё едино. Он не собирался пресмыкаться.  Разве что, когда в него упирается десяток мушкетов. Шлюпка покачивалась на волнах медленно, заговорщически, словно тоже знала, что её хозяин остался без вёсел. Тонкий слой тумана стелился по воде белым ковром, укрывал море мягкой саванной тканью. Ветер выл в уши, холод забирался под лёгкую рубаху, и даже жилетка не спасала. По коже поползли мерзкие мурашки. Су Бон облизал солёные тонкие губы. Воздух был свеж, но могильный; втягивать его в ноздри было почти больно. Горло пересохло, саднило, будто разорванное изнутри, то ли от жажды, то ли от того напряжения, что щекотало нервы. Он сглотнул и принял простое решение – откупорил банки с водой и осушил две подряд, холодные, резкие. Не смакуя, быстро, словно рвал пластырь. Не хотелось заставлять Ли Мён Ги слишком долго ждать начала его сольного номера. С этим нужно было покончить как можно скорее. Утерев с подбородка прозрачные капли рукавом рубахи, он ещё раз облизнулся, и по окутанной тишиной бухте пронёсся его мелодичный свист. Высокий и тонкий, он отбился эхом от острых скал, будто сама бездна отвечала ему. Мелодия была незамысловатая – одна из старых пиратских легенд, положенная на музыку. Что-то, что матросы тянут, развалившись на мешках с крупой, обкурившись травой и напившись сладкого карибского рома; что-то, под что пляшут трюмные крысы, пока ноги не сотрутся в кровь; что-то, что никогда не прозвучит на балах под хрусталь и лилии. Песня про любовь, морскую и горькую, без золочёного лоска, без сахара и ванили. Тягучая, как йод на губах, как слёзы при разлуке, – первая, что пришла ему на ум, когда перед внутренним взором всплыл образ прекрасной русалки. — Семь лет я жду у холодного моря. Семь лет храню тишину и кольцо. Одна половина — со мной, в ладонях. Другая спит в глубине, под песком… — его глубокий баритон раскатился шелестом по бухте. У кого-то из офицеров перехватило дыхание. Голос шелестел над водой, цеплялся за камни и затихал в тумане. Хрипловат, пропитанный солью, шепчет ноты без украшений, но в этой простоте звучала клятва и проклятие сразу. На миг показалось, что сама бухта стихла, слушая его. Когда Чхве смолк, он тут же вновь поднял свист, выводя тот самый мотив. Вода оставалась гладкой, мёртвый штиль порадовал бы моряков, лишь мелкие вихри пробегали по поверхности, словно играли в догонялки. Су Бон втянул в лёгкие воздух и вновь запел, на сей раз чуть громче: — Тёмноглазый моряк, ты в дороге домой… Сквозь туманы и шторм я услышу твой зов… Я дождусь, доживу, я уйду за тобой… Мой единственный, моряк мой… Последние ноты утонули в чёрной пучине и разлетелись по бухте ветром. Су Бон застыл, выдохнув – в груди что-то дрогнуло, по коже побежали мелкие мурашки. Волосы на руках встали дыбом. Он смотрел в пустоту, неподвижно, но внутри всё вибрировало в странном предвкушении. Он не видел глазами, но ощущал иначе. Точно так же, как в пустыне видишь мираж, жаждущий воды. Как в полусне чувствуешь ведение, продиктованное бессонницей. Как наваждение от диковинных грибов – почти реальное, и всё же зыбкое, будто стоит моргнуть – и оно исчезнет. Воздух сделался гуще, чем вода под лодкой; туман словно сдвинулся, обволакивая его и саму бухту. И в этой липкой вязкости, меж звёзд и волн, что-то уже смотрело на него. Шлюпка качнулась, жалобно скрипнула на волнах. Но это было не простое касание воды – не игра ветра, не прихоть течения. Нет, словно чьи-то невидимые руки толкнули её снизу, гладкие, холодные и чужие. В тот миг у Таноса дыхание застряло в горле, грудь свело судорогой. Его песня только что смолкла, растворилась мягким выдохом в пучине, словно зов, магическая наживка, и тишина, накрывшая бухту, вдруг стала вязкой, пугающей.  Плеск – тихий и нежный, едва уловимый, – раздался за спиной. Шлюпку чуть повело с кормы, будто её коснулась тень. Он не видел, но уже знал: не случайность. — Это ты пел?.. — голос. Нежный, сотканный из дыхания ветра, зыбкий, но такой, за которым пойдёшь в шторм и на плаху, за которым шагнёшь хоть к самому краю мира. Су Бон дёрнулся, повернулся – резко, достаточно, чтобы тело выдало тревогу, но осторожно, чтобы не спугнуть видение. Его взгляд скользнул по тонкой фигуре, что держалась у борта. Девушка. Молодая. Прекрасная. Но не та земная красота, к которой можно привыкнуть. В ней было что-то пугающе правильное: каждая черта резала взгляд, как лезвие. Настолько идеальная, что казалась нереальной, и от этого сердце сжалось, будто его тянули вниз, в глубину. Щёки вспыхнули жаром, а на губах мелькнула неловкая, почти мальчишеская улыбка – такая, какой он давно себе не позволял. А ведь Су Бон не был робким, но её облик ослепил его, словно она стерла одним присутствием всё: плен, кандалы, серебряные мушкеты на берегу, предстоящую смерть. Всё растворилось – остался только он и она. Он сглотнул, горло предательски пересохло, и пересел ближе, перекинув ноги через лавку. — Да… я, — выдохнул Танос почти шёпотом. Её лицо было будто вырезано из легенды: хитрые, лисьи глаза, острый подбородок, тонкие черты, и губы — алые, влажные, чуть вздёрнутые в насмешливой улыбке. Бледные руки легли на борт шлюпки, и он невольно отметил, как тонкие пальцы будто впивались в дерево чуть сильнее, чем стоило. Волосы цвета жжёного сахара, схваченные в высокий хвост, с тонкими косичками, украшенными жемчугом и цветными водорослями, разметались по воде, словно сеть, тонкая и коварная. Она смотрела прямо на него, и в этом взгляде было что-то большее, чем простое любопытство: обещание, угроза, зов. У Су Бона внутри всё смешалось – страх, восхищение, трепет и безумное желание податься ближе, почти уткнуться в её губы, вдохнуть запах соли и тины. Мир сжался до этой лодки, до её глаз. — Красиво поёшь, — она заговорила снова. Голос её был мягким и зыбким, словно пар над водой, оседал прямо на душе, ласкал слух и в то же время бил в виски тяжёлым морским набатом. Слова её катились по бухте тихими волнами, прятались в штиле, будто это сама пучина вздыхала его именем. Она льстила слишком сладко – пират понимал это по хитрой складке губ, по блеску её глаз, но не отталкивался, напротив – тянулся ближе. — Так ты мой смелый, тёмноглазый моряк? Губы Су Бона дрогнули в неловкой полуулыбке, а сердце рванулось из груди стремительным штормом. Русалка смотрела так, будто сама морская легенда выбрала его для своей сказки. В голове пустота – словно забитая мокрой ватой, и только её голос, её глаза горели перед ним, как свет маяка. — Не совсем тёмноглазый, но если тебе так нравится… — его голос стал ниже, бархатистее, почти интимным. Он наклонился вперёд, опершись на колени, готов был сам прыгнуть в её объятия. В нос ударил запах тины и соли, примешанный к сладковатому духу её волос, тянувшихся к нему по ветру. И всё же он не отстранился – напротив, жадно вдыхал этот дурман, несмотря на то что в глубине груди что-то звериное выло о надвигающейся смерти. Она улыбалась – загадочно и хищно, улыбкой из глубин, где гниют корабли. Её глаза сверкали, в них читалось и желание, и угроза. Между ними повисло напряжение, не портовое кокетство и не дешевая игра с продажными девками, а опасный, тягучий флирт, сладость которого обжигала сильнее рома. Русалка едва заметно подалась вперёд, её тело скользнуло чуть выше над водой, и это неуловимое движение было красноречивее любого слова: она звала его к себе. — Семь лет я жду у холодного моря. Семь лет храню тишину и кольцо. Одна половина — со мной, в ладонях. Другая спит в глубине, под песком. Волны качают мой сон и тревогу. Ветер приносит твой голос во мгле. Имя твоё я шепчу на закате. Словно молитву — морю и звёздам. Дева запела. Её голос вплёлся в песнь пирата, но уже не принадлежал только ей – он хлестнул прямо в голову Су Бона, проник в самую душу и начал душить его ласково, как водоросли на дне. Слова липли к вискам и обвивали мозг холодной тиной. Во рту стало приторно-сладко, будто на языке таяло что-то тухлое и вязкое, как обещание близкого поцелуя. Губы пересохли, зрачки расползлись чернильной пустотой и проглотили цвет глаз. Он был уверен: только её мокрые губы способны вернуть ему влагу. Сама бухта запела. Музыка тянулась из глубины, поднималась белым туманом, стелилась по глади и пробиралась в грудь, как ледяное вино. Каждый вдох отдавался звонким гулом, сам воздух был натянутой струной. Ветер отзывался в такт, волны били борт как барабаны, а луна холодным сиянием держала ритм. Это уже был не её голос – это был хор, нездешний и бесконечный, хор самой пучины. Русалочьи голоса тянулись протяжно, вязко, точно заклятия. Они скользили по коже, обвивали мысли, и Су Бон, чёртов пират, был уверен: поют они только для него, только его зовут в тёмную бездну. И тут вода вспорола себя сама. Всплески разлетелись, рассыпались сверкающими алмазами по ночной глади, и из них одна за другой начали подниматься головы. Тонкие белые шеи блестели лунным светом, лица – слишком прекрасные, словно выточенные руками безумного мастера, но неживые, кукольные. Влажные губы изгибались в загадочных, хищных улыбках. Глаза – тёмные, без дна, в которых отражалась вся глубина моря. Тяжёлые, спутанные волосы прилипали к коже, отливая масляным блеском. В них путались зелёные нити водорослей, жемчуг и обломки раковин, словно само море метило их как своих. Каждая из них была украшением и проклятьем глубин. Это была сказка, но сказка чёрная, с гнилью и солью на дне. Они были дети моря, рождённые из тьмы и пены. Древние, непостижимые, прекрасные, как звёздное небо, и такие же безжалостные, как шторм. Легенда, сошедшая с волны, из чьих песен рождаются мифы – и в чьих песнях гибнут корабли. Они потянулись к его шлюпке, скользили по воде плавно и неторопливо, только блеск разноцветных хвостов мелькал над поверхностью, как россыпь драгоценностей. Прильнули к бортам, как морские моллюски, цепляясь тонкими пальцами, складывая белые руки. Прекрасные и коварные. Лодка заходила ходуном под их весом, угрожающе покачиваясь – ещё миг, и её перевернут, утащат его в самое сердце бухты, на самое дно, где его разорвут холодные нежные руки. Но сейчас пирату было всё равно. Она продолжала петь, а он в ответ тянулся к ней всё ближе, лицом склоняясь над водой. В голове – пустота, обугленные мысли, безумные и жадные. Он хотел лишь одного: до одури, до исступления, накрыть её губы своими. Поцелуй русалки – самая сладкая мечта любого моряка, будь то пират с чёрной душой или простой рыбак. И он жаждал её, жаждал почувствовать на губах саму легенду. Рот его приоткрылся, дыхание сорвалось на глухой, рваный хрип, глаза вцепились в её острые черты, и казалось – в жизни он не хотел ничего сильнее этого мига. Ни золото, ни ром, ни сотни красивых девок не могли сравниться с этим. И ей это нравилось. Русалка скользнула к нему ближе, почти касаясь мокрым носом его лица, и всё же – ещё недостаточно, чтобы губы встретились. Она продолжала петь, растягивая ноты, наполняя туман сладким дурманом, оплетая головы мужчин липкой неводой чар. Холодная рука коснулась его щеки, прижалась к загрубелой коже. Морозный жар прожёг до костей, волосы встали дыбом, губы задрожали ещё сильнее. Он был готов поймать её прямо здесь, вцепиться, утонуть в ней, но русалка лишь тянула его всё ниже – туда, где поджидала тьма, в глубины пучины, за собой, за своей песнью. — Тёмноглазый моряк, ты в дороге домой… Сквозь туманы и шторм я услышу твой зов… Я дождусь, доживу, я уйду за тобой… Мой единственный, моряк мой… — Капитан Ли! — на сухом, скалистом берегу Пак Ён Сик, весь в липком поту, сжимал мушкет так, что кости на руках трещали. Голос сорвался почти на визг, когда он тряхнул Мён Ги за плечо, вырывая его из заворожённого взгляда на бухту, где русалки облепили шлюпку, как мертвые нимфы из кошмара. — Капитан, смотрите! Они были и здесь. Прекрасные дети моря, чудовища в обличье сказки. Взбирались на мокрые скалы, вытягивались на песке, лениво подперев голову ладонями, или прыгали на пирс, усаживаясь, как девушки в ожидании бала. И все тянули песнь – те же протяжные ноты, скользившие по волнам и забирающиеся прямо в череп. Их звонкий смех и зов разбивали сердца моряков хуже картечи. Офицеры, словно послушные псы, опускали мушкеты, подчиняясь голосам. Шли к воде, к белым холодным рукам, шаг за шагом теряя волю. Их глаза блестели, улыбки застывали глупые и пустые, будто они сами уже принадлежали морю. Пак сорвался – пронзительный визг вырвался из груди, он резко выпрямился и навёл мушкет туда, где его товарищи уже тонули в дурмане чар. Мён Ги нахмурился; брови сошлись у переносицы, лицо побледнело. Он рвано мотнул головой, чуть не сбивая треуголку, как будто отгонял липкий сон. В глазах мелькнуло понимание, и он с силой ухватил ствол мушкета своего подчинённого. — Рано! — рявкнул он, бросив на Пака острый, как клинок, взгляд. — Но капитан… — офицер Пак сбился на шёпот, палец всё ещё лежал на спуске, но дрожал. В глазах – немой вопрос и мольба. Он уже видел, как кровь хлещет по песку, как твари тащат их в пучину. Сердце требовало стрелять, пока не поздно, пока они не прыгнули в шлюпки и не рванули обратно к фрегату. Вся эта вылазка казалась ему с самого начала безумной, но теперь, под светом мёртвой луны, безумцем выглядел сам капитан Ли – не герой империи, а человек, готовый отдать себя морским ведьмам. Ён Сик сглотнул вязко, с трудом. — Я понимаю вас, офицер Пак, но надо ждать, — холодно бросил Мён Ги. Его взгляд снова прилип к одинокой шлюпке, качающейся на чёрных волнах, словно к смертному приговору. А в шлюпке пират уже гнулся всё ниже к воде. Песня тянула его за сердце, за горло, за самую душу. В каждом звуке был зов – покой, сладкая смерть и обещание вечной ласки. Она сулила укрытие от штормов, избавление от боли, вечный сон в её холодных руках. И Су Бон соглашался. Его мысли путались, цеплялись друг за друга, но все сводились к одному – без неё он ничто, а с ней он станет всем, чем она захочет. Её лицо, хитрое, острое, вдруг растворилось под водой. Черты расплылись, растеклись маревом, и Танос наклонился за ней, опасно переваливаясь через борт. Отчаянная попытка поймать её пухлые, желанные губы. Тонкая девичья рука скользнула с его щеки – и он пошёл вниз, носом почти врезавшись в ледяное зеркало. Вода обожгла, глаза защипало, дыхание он и не подумал задержать. Всё это не имело значения. Важным было лишь одно: оказаться для неё тем, кем она захочет – пленником, возлюбленным, жертвой. Губы Су Бона почти коснулись её. Он уже был готов ощутить этот сладкий поцелуй – вкус крови и немого, колющего желания. Но стоило взгляду задержаться в солёной ледяной жиже, как он увидел то, чего не видывал за все свои тридцать шесть лет, из которых двадцать два прошли в скитаниях по морям. Прекрасное лицо исказилось кровавой гримасой. Бледная, полупрозрачная кожа стала призрачной, проступили тонкие синеватые жилы. Рот скривился в зверином оскале, а ряд ровных жемчужных зубов вытянулся в острые, как ножи, клыки, готовые рвать его горло. На шее разошлись жабры, хищно зашевелились. Глаза, ещё недавно карие и тёплые, почернели, в них блеснула бездна, а зрачки сузились до щёлок дикого зверя. Страх ударил в сердце Таноса, сковал его, как канаты. Она была на охоте. Песнь смолкла, растворилась в чёрной воде. Сознание вспыхнуло тревогой – мышцы напряглись, по рукам вздулись вены, пальцы вцепились в борт. Суженные зрачки наконец отпустили голубизну глаз, лицо исказилось в злой гримасе. Лёгкие рвались от вони морской воды – и только сейчас он понял, какая дурацкая смерть ждала его в этой русалочьей западне. — Огонь! — раздался вопль Мён Ги откуда-то с берега, словно из другой реальности, и Чхве никогда не был так рад его слышать. Всё вернулось разом: разум, слух, вкус страха. Пират вырвал себя из ледяной пучины, захрипел, захлёбываясь кашлем, стуча кулаком по груди. Она ринулась за ним. С громким плеском, шипя, как зверь в бешенстве, выскочила из воды – больше не прекрасная дева, а чудовище, сливающееся с тьмой. Вокруг зашевелились такие же твари, и Су Бон не раздумывая пнул её тяжёлым сапогом в лицо. Пусть джентльмены дам не бьют – но это была не дама. Эта тварь хотела его сожрать, и счёт был честным. Взгляд, всё ещё растерянный, зацепился за когтистые руки, тянущиеся к шлюпке. Лица – искажённые, звериные, глаза горели голодом. Сердце бухнуло о рёбра, и Су Бон резко собрался. То ли со страху, то ли от бешеного желания жить, но силы вернулись так, будто в нём проснулся сам дьявол. Он увернулся от бледной лапы, и та лишь рассекла древесину, оставив на борту глубокие борозды. Рывком под себя он нащупал самодельный клинок из грубого железа – не для того, чтоб резать, а чтоб рвать. И, вдавив сапог в морду другой тварюге, Су Бон зарычал и размахнулся. В этот миг он снова стал пиратом, а не пленником – готовым прорубаться сквозь чудищ до самого ада. Это могло показаться зрелищным со стороны, легендарным – и Чхве хотел бы верить именно в это, – но на деле он просто рвано махал своим подобием оружия, попадая куда придётся. В мертвые лица, в костлявые руки, в чешую, что трещала под сталью и вспыхивала серебристым блеском. В ответ – нечеловеческие вопли, и раненые твари ныряли обратно в солёную тьму, только чтобы снова вырваться из неё. Неловко, почти вслепую, он ещё и пинался сапогами, отбиваясь от тех, что лезли с кормы. Но пока Су Бон был жив, пока ни одна из мерзавок не вцепилась зубами ему в глотку, он был согласен выглядеть как угодно – даже глупо или смешно. Лишь бы не отдать Богу душу в этом проклятом месте, на потеху офицерам.  — Дамочки, меня на всех не хватит, — сипло выкрикнул он, выпрямляясь на шаткой шлюпке. Удар пришёлся верно: нож вошёл русалке прямо в глаз, лопнув, распоров кожу, и её лицо на миг снова обрело прежнюю, миловидную форму. Взрыв боли и обиды сорвался из её груди, алые брызги окатили пирата. Су Бон брезгливо вытер щёку, надеясь, что проклятая кровь не попала в рот. Солёная вода и без того жгла губы. Тут чьи-то холодные руки, элегантные, но с когтями, вцепились ему в шею. Острые ногти полоснули по горлу, почти перерезав дыхание. Пират успел ухватить их, отодрать от себя хоть на волос, но на коже остались царапины и рваный рукав от любимой рубахи впридачу. Равновесие предательски ушло – и он с грохотом рухнул на спину, чуть не перевалившись за борт прямо в лапы морских чудищ. Чужой вес придавил его, когти царапали грудь, русалка карабкалась наверх, намереваясь разодрать лицо или впиться зубами прямо в горло. Боль резанула остро, и Су Бон зашипел, встретив искажённый оскал яростным взглядом. Ловким движением ножа он ударил тварь в шею. Лезвие вошло глубоко – кровь хлынула, брызнула на его грудь. Русалка заколотилась в агонии, хрипя, сипя, и в последний миг его лицо снова стало прекрасным, будто с картины. Но пират, легендарный Танос, не пожалел ни на миг. Брезгливо скинул тело в воду. — И молодые люди тоже, — процедил он сквозь зубы. С берега грянули выстрелы. Громко, резко – воздух наполнился пороховым грохотом. Су Бон выпрямился, судорожно хватая ртом воздух, и устремил взгляд к суше. Там вспыхнули факелы, оранжевый свет озарил ночной хаос. Подчинённые, послушавшие крик капитана, палили в воду вслепую: то ли целясь в чудищ, то ли просто надеясь отогнать их к сетям. Но тем, кто стоял ниже на прибрежных склонах, везло меньше всего – там бой уже оборачивался резнёй. Безумный план Мён Ги сработал, но не так, как рассчитывал капитан. Приманка в лице пирата была сладка для детей моря, но офицеры, скучившиеся на берегу, стали лакомым добавлением к пиру. Русалки не отказались. Они чуют страх, и кровь, и сердца, колотящиеся в темноте. Они пришли – не раздумывая, ожидая ночного угощения. Жуткие крики разорвали ночную бухту. Воздух наполнился не просто звуками борьбы – то были вопли самой смерти, отчаянные, рваные, пронзительные. Су Бон видел, как несчастные моряки тщетно отбивались от морских чудищ. Русалки всплывали из глубин стремительно, будто сами волны выталкивали их наружу, и хватали людей холодными руками. Кто-то ещё успевал вскрикнуть, но в следующий миг зубы уже вгрызались в плоть, когти рвали мундиры вместе с кожей. Кости трещали, ломались, и этот хруст вгрызался в голову сильнее любого порохового залпа. Вода с плеском раздвигалась, чтобы проглотить новую жертву, и снова захлопывалась багровым омутом. Всё вокруг смешалось в какофонию: визг моряков, сиплое шипение детей моря, крики боли, отчаянные команды и безумный смех русалочьих голосов. Это был не бой – это был пир. Вода вспыхнула кровью. Тёмно-красные пятна растекались по волнам, словно сама бухта стала одним большим жертвенным алтарём. Пальба не стихала, но мушкеты в дрожащих руках стреляли вслепую. Кому-то удавалось подстрелить русалку – и, может, судьба таким давала отсрочку, шанс выжить ещё одну ночь. Но другие твари уже ползли по скалам: их когти вонзались в камень, хвосты хлестали, тела изгибались с неестественной гибкостью. Они карабкались, скалясь, готовые перегрызть горло любому, кто посмеет стоять у них на пути. Жуткое зрелище разворачивалось на глазах. Люди метались в панике: кто-то отчаянно махал факелами, прожигая себе волосы и кожу искрами; кто-то пытался саблей разрубить тонкие, но сильные руки, что тянули его за ногу; кто-то бил прикладом мушкета, хрипя, захлёбываясь собственным страхом. Всё превращалось в хаос, в безумную вакханалию, где каждый бился уже не ради победы, а ради ещё одного вдоха. И среди всего этого ада Су Бон стоял на своей проклятой шлюпке, возвышаясь над клокочущим морем, словно мрачный маяк. Один против бури. — Отставить панику! Загоните их в сети! — прорезал хаос голос Мён Ги. Конечно же, капитан Ли выбрал себе самый высокий уступ, подальше от жуткой свалки, словно орёл, наблюдающий с вершины скалы. Но и его клинок уже был выхвачен, готовый встретить тех, кто осмелится добраться и сюда. В глазах отражался холодный блеск – не страх, а жесткая решимость. Су Бон видел, как пара чудищ уже карабкалась к нему, когти вонзались в скалу, хвосты хлестали по камню, взметая брызги. Чхве лишь криво усмехнулся: для них это будет худший ужин в жизни. Ведь капитан Ли давно прогнил изнутри. Но пират понимал – спасаться надо немедленно. Пока дети моря жадно переключали внимание на бедных офицеров на берегу, там, где мяса было куда больше, у него оставался единственный шанс. Цинично? Разумеется. Но Чхве никогда не славился добросердечностью. Его мозг работал, как вымуштрованный механизм: режим выживания. Адреналин жёг кровь, гулко отдавался в висках, сердце колотилось так, будто рвалось выскочить из груди. Он быстро осмотрелся – и понял одно: спасёт его только он сам. Су Бон сглотнул, подался к краю шлюпки, ближе к берегу. В кулаке сверкал самодельный клинок, и он сжимал его так, что казалось – железо вот-вот прорежет ладонь, прирастёт к коже, станет частью его руки. Легендарный Танос превратился бы в Капитана Клинка… но пока его ноги не коснутся суши, он не выпустит оружие из пальцев ни за что. Под ним дышала тьма. Вода жила – тягучая, вязкая, будто набитая невидимыми телами. Всплески и вихри выдавали тварей, что скользили под поверхностью: острые спины, скользкие силуэты мелькали в отблесках луны. То там, то здесь раздавались жуткие крики утаскиваемых офицеров, и эхом они уходили прямо вглубь, будто сама бездна пела песнь пожирания. Волны хохотали, подзадоривали, звали в холодные, смертельные объятия. Луна протянула серебряную дорожку, как тонкий обманчивый мостик – туда, к свободе или к гибели. Внутри всё скрутило в тугой узел. Страх впивался в сердце тонкими иглами. Прыгнуть в пучину, кишащую кровожадными тварями, было безумием. Но сидеть в лодке, которая в любой миг могла перевернуться, стоило ещё дороже. Вопрос был не в том, угодит ли он в морскую пасть, а когда именно. И Чхве решил – лучше шагнуть самому, гордо и добровольно, чем дать утянуть себя холодным рукам. Там, в глубине, у него хотя бы останется шанс. Танос пару раз глубоко вдохнул, освобождая место в лёгких, размял плечи, откинул голову, будто оттягивал миг, настраиваясь. И наконец, задержав дыхание, сложил руки лодочкой и оттолкнулся от борта. Тело его скользнуло в темноту почти без брызг, и пучина сомкнула над ним свои ледяные объятия. На берегу продолжался кровавый пир. Офицеры сражались яростно, хоть и знали – живыми отсюда выйдут не все. Пучина жадно примет их тела, а русалки ещё долго будут сыты засоленным морем мясом. Но и морских тварей изрядно потрепало: империя не зря гордилась своим флотом – даже в хаосе офицеры дрались упорно, с огнём в глазах. Мён Ги замахнулся шпагой и разрубил горло одной из прыгнувших на него тварей. Та не успела издать ни звука – только рухнула мешком костей со скалы, когда капитан презрительно пнул её сапогом вниз. Офицер Пак, бледный как смерть, палил без передышки, прикрывая спину командиру. Ли же, отряхнувшись, выпрямился во весь рост, словно среди этого хаоса стоял на параде. Он брезгливо стряхнул со шпаги липкую кровь, и та разлетелась в воздухе алыми брызгами. Его взгляд упал на бухту – и застыл. Всё внизу утонуло в красном: кровавая вода, предсмертные вопли, песок, залитый плотью. Русалки рвали людей на куски, тащили за горло в пучину, выскакивали из волн и валили с ног, если только их не настигал клинок или шальная пуля. Картина больше походила на кошмарную легенду, чем на сражение – кровавая баня под светом луны. И краем глаза Ли заметил, как ноги пирата исчезли в бездне, будто сам дьявол затащил его в чёрные глубины. — Сукин сын… — выдохнул капитан, и рванул к Паку. Схватил того за лацканы, встряхнул, голосом резанул, как клинком: — Офицер! Конец этому безумию! Если так продолжится – мы потеряем всю команду и останемся пленниками бухты! Пак замер, сжимая мушкет, не понимая слов, пока Мён Ги снова не встряхнул его за грудки. — Вводите план отступления немедленно! Офицер сглотнул, облизнул дрожащие губы и резко кивнул. Его рука дала отмашку боцману. А сам Ли уже выхватывал револьвер и мчался вниз по скалам, ведя за собой людей, – навстречу пленнику, пирату Чхве Су Бону, которому пока удавалось бросать вызов самой пучине. — К плану отступления приступить! Поджигайте бочки! — пронзительный крик боцмана рассёк ночь. Суматоха усилилась, паника накатывала, но через неё пробивался крик приказа, и матросы-офицеры, словно вымуштрованные псы короля, рванулись исполнять волю капитана, забывая о страхе и боли утрат. Они срывали промокшие брезенты с бочек, до краёв набитых маслом и порохом, торопливо поджигали торчащие из них фитили и сбрасывали вниз, в ревущую пучину. Там, на берегу, выжившие подбирали ведра с маслом для ламп, опрокидывая их прямо на песок и в воду – и враз бухта заскользила от жирных дорожек, пропиталась липкой тягучей плёнкой, смешанной с кровью, выдранной чешуёй и щепками раскрошенных досок. Мгновение – и яростный огонь вспыхнул во всю силу. Громыхнули взрывы, бухта загорелась. Вода, что ещё минуту назад была чёрной, разлилась адским пламенем, превратившись в дьявольский котёл, где всё перемешалось: дымящаяся кровь, клочья мяса и оглушительные нечеловеческие крики. Русалки, дети моря, завопили в ужасе – ведь им давно ведомо: нет для них врага страшнее огня и палящего света. Горящие, ослеплённые, они метались, сбрасывались в глубину, бросая добычу прямо на полпути. Но и морякам, что оказались ближе всех к воде, не повезло. Пламя хватало их мундиры, воспламеняло треуголки, и кожа вздувалась пузырями, плавилась вместе с тканью. Воздух наполнился смрадом жжёных волос и палёной плоти. Те, кто ещё секунду назад был рядом, теперь оборачивались обугленными силуэтами в языках пламени, и офицерам приходилось отворачиваться, оставляя товарищей на волю пылающей пучины. Сброшенные в воду бочки гремели, рассекали волны, и каждый их взрыв отзывался под водой тяжёлой вибрацией, будто само море стонало. Чхве Су Бон в этой круговерти поначалу не сразу понял, что творится. В голове была лишь одна цель – добраться до берега, к сухому песку, прочь от проклятой бухты и офицерских салаг, вообразивших, будто способны тягаться с самой стихией. Солёная вода лезла в глаза и уши, чужие крики давили со всех сторон. И когда первые искры, разбежавшись по поверхности, превратили море в горящее зеркало, пират на миг застыл, ошеломлённый огненным хаосом. Перед ним пылал кошмар, достойный старых легенд, и даже его бывалая душа не сдержалась – Чхве присвистнул, то ли от шока, то ли от восхищения. Одно он понял точно: задерживаться здесь – хуже самоубийства. Уходить он умел вовремя, ещё до того как пир превращался в поминки. А потому, сжав зубы и зачерпнув новую силу, пират рванул к берегу – туда, где кровь на песке всё же казалась меньшим злом, чем пылающая бездна за спиной. На окровавленный берег он выбирался на карачках, цепляясь пальцами за мокрый песок, толкаясь ногами из вязкого болота, дыша, как загнанный пёс. Руки дрожали, лёгкие горели огнём, нос был набит солью, но в ладони по-прежнему крепко зажат самодельный клинок – ржавое железо, обмотанное тряпками. Танос тяжело осел на колени, смахнул солёную влагу с лица, хватая ртом воздух. Такой заплыв стоил бы отдельной песни, и он знал: эта ночь в его личной летописи станет легендой. Пират Танос пережил встречу с русалками и выжил, проплыл сквозь горящую воду, кишащую чудищами, и выбрался на берег с жалким ножичком вместо сабли. Кому расскажешь – не поверят, решат, что сказка. Он даже позволил себе улыбнуться – звериной ухмылкой, больше похожей на оскал. Жажду жизни он хлебнул этой ночью сполна, и в груди разлилось опьяняющее облегчение. Но миг покоя оборвался резким рывком: неведомая сила вцепилась в него сбоку и швырнула обратно в воду. Воздух со свистом вырвался из лёгких, плечо пронзила боль. На то место, где секунду назад он сидел, с треском рухнул горящий обломок мачты, но Чхве этого уже не видел. Соленая вода снова залила рот, грязь липла к губам, в глаза брызнул песок. Он успел зажмуриться и, почти вслепую, скинул с себя скользкое тело, налетевшее на него. Оно отлетело вбок и с плеском грохнулось рядом – не сопротивлялось, будто выдохлось. Рефлексы пирата сработали быстрее мысли: едва он раскрыл глаза, рука сама взметнулась вверх, и клинок вонзился в хвост сбегающей в пучину русалки, пригвоздив её к обломку старой лодки. Взревело шипение – болезненное, звериное. По воде расползлась тёмная струйка крови. Русалка билась, дёргалась, пытаясь вырваться, когтями раздирала песок, оставляя узкие борозды, но хвост, пробитый железом, не слушался. Она обернулась к нему – не безликая тварь, а лицо, израненное и прекрасное, с искажённым, почти человеческим выражением. В её глазах металось всё сразу: злость, боль, уязвимость… и нечто другое, что на миг остановило пиратскую руку. Су Бон замер, заворожённо и иступлённо глядя на беспомощную русалку, будто жизнь ничему его так и не научила. Эти твари всегда одинаковы – очаруют миловидной мордашкой, а потом рвут на куски, тащат в тёмную пучину. Но губы пирата сжались в тонкую линию, из взгляда ушла ярость. Он был слишком красив. Таких юношей Су Бон не встречал никогда – даже хитрая девица, что в самом начале чуть не сгубила его, меркла на фоне этой странной морской красоты. В его душу смотрели глаза-колодцы, настолько чёрные, что невозможно было понять, где зрачок, а где радужка. Бледная кожа, с налипшими крупицами песка, сверкала мокрым блеском под холодным лунным светом. Малиновые губы, поджатые в недовольстве, резко выделялись на белом точёном лице, обрамлённом прядями тёмных шелковистых волос, падающих каре. Узкие плечи перетекали в тонкие руки, где под кожей едва угадывались мышцы; грудь вздымалась нервно и резко, плоский живот был поджат, рёбра будто просились быть пересчитанными пальцами. Всё это уходило в длинный чёрный хвост с темно-зелёным отливом, который играл, только если на него падал свет. И всё же в его облике не было колдовства. Он не пытался очаровать Чхве, как остальные твари. Напротив – юноша был напуган. Его глаза метались от фигуры пирата к израненному хвосту, пригвождённому клинком к обломку лодки, лишавшему сил и возможности сбежать обратно, в дом – в море. В его взгляде не мерцала магия, только дикая несправедливость и яростное желание освободиться. Су Бон понимал это слишком хорошо – ещё минуту назад он сам был пленником кучки паршивых имперских офицеров. Облизав губы, чувствуя соль на языке, Чхве тяжело выдохнул и, опершись на колени, подполз ближе. Русалка, недоверчиво шипя, впился когтями в мокрый песок, обнажил острые зубы. Но Су Бон тянулся к хвосту, чтобы выдернуть из раны клинок и отправить дитя моря обратно туда, где ему самое место. Может, он даже сказал бы слова извинения – но это было бы не в его стиле. К тому же, пара братьев и сестёр этой прекрасной твари сегодня чуть не утащили его на дно. Можно считать, что теперь они в расчёте. Пальцы Су Бона едва коснулись обмотанной тряпьём рукояти, готовые выдернуть клинок из хвоста несчастного узника, когда их мгновение – редкое, хрупкое, почти магическое – разлетелось в клочья. В горло ему упёрлось нечто тёплое и металлическое. Рывок – и его грубо оттаскивают назад по мелководью. Кадык вдавливает ствол мушкета, дыхание перехватывает, и пират едва не захлёбывается собственной злостью. Он судорожно вжимает ладони меж оружием и горлом, лишь бы не потерять сознание. Над ним возвышался тот самый здоровенный юнга, теперь без дурацкой шапки, но с пятью кровавыми полосами поперёк лица. Русалочий подарок. Чхве даже сквозь удушье отметил – живучий гад. По всем законам романтических историй такие должны были дохнуть первыми. Но нет, этот выжил – и сейчас вполне себе живо душил его мушкетом. На бедного морского юношу сверху рухнула рыбацкая сеть с грузьями. Он зашипел, выгнулся, словно стрела, лицо скривилось в смеси ужаса и ярости. Длинные когти рвали песок, плавники трепетали, готовые ударить. Но к нему уже целились шесть мушкетов – дернись хоть на волос, и они превратят его красоту в кровавую кашу. Он только зашипел громче, и в своей беспомощности выглядел почти смешным. Су Бон это понял – они и правда чем-то похожи. Оба всегда оскаливались даже с петлёй на шее. — Я в тебе не сомневался, — Мён Ги вышел вперёд неторопливым, горделивым шагом. Весь перепачканный русалочьей кровью, но всё ещё держал спину и лицо офицера. — Конечно же, великий пират, легендарный Танос, поймал русалку. Его губы дрогнули – едва заметная улыбка. Су Бон видел её и ненавидел. Хотел отшутиться, уколоть словами, но из горла сорвался лишь сиплый полухрип. — Империя будет тебе благодарна за сотрудничество, — добил его капитан. Су Бон рванулся, но железные лапы держали крепко. Мён Ги рассмеялся – коротко, хрипло. — Добрых снов, Танос, — и приклад пистолета врезался прямо в висок. Мир рухнул. Тело Чхве безвольно осело на мушкете, глаза захлопнулись, и его сознание поглотила густая, липкая тьма. — Господа, возвращаемся на корабль, — голос капитана прозвучал холодно, ровно. — Пирата – в трюм. В столице его ждёт гильотина. Русалку связать – и тоже вниз, к крысам. Он присел, аккуратно выдернул из хвоста пленника клинок Су Бона и с презрением швырнул его в чёрную воду бухты. — Мы выжили, и возвращаемся не с пустыми руками, — добавил он почти торжественно. Но лица офицеров оставались мрачными. Ни одна душа не хлопнула в ладони. Только плеск волн да скрежет верёвок под луной отвечали капитану.