баллада о шторме и песнях жемчуга

В трюме было душно так, что хоть вешайся. Сырой, затхлый воздух забивал нос и давил на грудь, не давая вдохнуть по-человечески. Деревянные стены, почерневшие от влаги, будто сжимались со всех сторон, путая мысли и сводя их в комок. Время тянулось вязко, отмерялось лишь монотонным капанием солёной воды, сочившейся с палубы. В уши врезался вой ветра, грохот волн о борта и злой перезвон снастей. Пытка – и хуже, чем любая. Даже после резни в русалочьей бухте, где море кипело кровью и горело огнём, этот вонючий трюм казался настоящим адом. Танос очухался где-то час назад, а может и больше – счёт времени тут был никчёмный. Соскрёб себя с пола, где валялся кучей, и поднялся, опираясь о мешок с грузом. Его снова встречали родные стены пленника империи: ржавая решётка, пародия на шконку – подвесили её на цепях и заботливо навалили сырого, вонючего сена. Свет лампы резал глаза жёлтым масляным огнём, а в виске пульсировала гематома – «подарочек» от капитана Ли вместо благодарности за пойманную русалку. Голова гудела, губы трескались от жажды, в желудке бурлило пустотой. Имперцы явно решили довести его до скотского состояния ещё до того, как приволокут в порт. Но Чхве так просто сдаваться не собирался. Он сам, своими руками, выплыл из кипящей, кишащей смертью кровавой пучины этой ночью. Так что с парочкой вооружённых крысоловых в мундирах он уж точно справится. Тем более, после той бойни половина офицеров полегла на дно, а фрегат теперь шёл медленно, через силу, так что времени у Су Бона будет предостаточно – ещё четверть команды отправить кормить акул. Первым он пришибёт того здоровенного юнгу, что душил его мушкетом. Потом всадит шпагу прямо в грудь Мён Ги, чтоб его выправка больше никого не бесила. Су Бон кипел от ярости. Он и не вспомнит, когда в последний раз злился так люто. Злость выплёскивалась в каждом его рывке – он зло ковырял замок на решётке тонким гвоздём, подобранным где-то в углу камеры. Решил твёрдо: этот же гвоздь всадит в глазницу первому, кто сунется в трюм. Замок скрежетал, щелкал, но поддаваться не спешил. По трюму разносилось тонкое царапанье «металл по металлу» и недовольное пиратское пыхтение. — Вот если бы не ты, и не твой проклятый хвост, я бы уже был далеко отсюда, — Су Бон ворчал себе под нос, кидая раздражённые взгляды на своего чертового сокамерника. В этот раз его, к несчастью, кинули гнить не в одиночку. Империя решила, что пирату веселее будет с компанией. И компанию ему составил не кто иной, как ещё один пленник короны — морское чудище, кровожадная тварь, ужасная русалка… парень такой красоты, какой Су Бон и за все годы в портах не встречал. — Ну чего уставился? — зло бросил он. Того заперли в нелепое подобие аквариума, выставочный экспонат для праздных лордов. Огромная стеклянная коробка с золотым обрамлением, наполовину залитая морской водой, с камнями, ракушками и клочками водорослей – как будто офицеры всерьёз заботились о комфорте пленника. Выглядело это смехотворно. Но стоило признать: в мрачном, вонючем трюме этот аквариум с морским юнцом внутри был едва ли не единственной радостью для глаз. Юноша сидел в воде по пояс и смотрел на Чхве с откровенным вызовом, хмуря тонкие брови. И пират почти слышал его мысли: обвиняет, мол, именно он виноват в плене, в раненом хвосте и этих стеклянных стенах. Будто если бы не Су Бон, он успел бы нырнуть за своими братьями и сестрами – и исчезнуть в темноте моря. В каждом движении сквозила дикость, в каждом пузырьке, что срывался с его носа, – раздражение. Весь его аквариум был исцарапан изнутри: тонкие борозды когтей, следы от плеч и плавника, удары о стекло. Видно было, что до тупого смирения он пытался вырваться всеми силами. Хотя план у него, похоже, кончался сразу после трещины: вывалиться бы на мокрые доски – и что дальше? — Думаешь, небось, что я паршивый, грязный пират, и что из-за меня тебя схватили и запихнули в этот балаган? — Су Бон театрально приподнял брови и покачал головой, будто обиженный, — но знай: это ты первый на меня налетел. Так что не я, а ты виноват в своём хреновом положении. Он сделал ударение на слове «ты», а сам в это время продолжал ковырять замок. Пальцы побелели от напряжения, в ушах скрежетало железо, и вот – тихий щелчок.  — Ну давай же… — пробормотал он, прижимая железку ещё сильнее. Замок заскрежетал, звено дрогнуло – и гвоздь с хрустом выстрелил из пальцев, звякнув о пол и укатился в темноту трюма. — Проклятье! — ругнулся пират, оседая на задницу. Пот прокатился по лбу, волосы липли к вискам. И тут он заметил краем глаза: русалка смеётся. Тонко, сдержанно, прикрывая губы пальцами, словно боясь показать слишком много. Су Бона мгновенно перекосило от возмущения. — Серьёзно? Издеваешься надо мной? — он ткнул в стекло пальцем. — Ты весь свой ящик исцарапал, как глупая рыбёшка в сетке, бился хвостом, пока не ободрал его в кровь, и теперь смеёшься с моих попыток? Голос его эхом катился по трюму, а он сам выглядел умалишённым, болтая с морской тварью, даже не зная, слышит ли тот его за толстым стеклом. Взгляд упёрся в чужие тёмные глаза, блестящие в воде. И было в них что-то такое, отчего даже ругань звучала почти как признание.  — Вот нарочно на тебя смотреть не буду, — бросил он с тем вызывающим надменством, которого сам от себя не ожидал. Развернувшись, уперев наглый взгляд в промозглую стену напротив, пират лениво начал считать уродливые грибы, пробившиеся из щелей между досками, и подпер кулаком щёку, изображая равнодушие. Тишина снова накрыла трюм. Тишина вязкая, тяжелая – такая, в которой Су Бон то и дело представлял, как звонко хрустнет его шея на виселице, если он не выдумает способа выбраться отсюда. Палач уже будто стоял за спиной, примеряясь к петле. Мысли, как крысы, скребли в голове. Чхве лениво зевнул, и вдруг этот мрак разорвал приглушённый плеск воды, а за ним – ритмичный рокот по стеклу. Кто-то стучал пальцами. Мелодично, настойчиво. Русалка. Хищная ухмылка скользнула по лицу пирата; он ещё пару секунд корчил из себя гордеца, закидывая подбородок выше и морщась, будто ему нет дела, а потом всё же позволил себе обернуться – наполовину, краем глаза. Юноша за стеклом наклонил голову, и от блеска его чёрных глаз дыхание у Су Бона сбилось сильнее, чем от сырости трюма. Чуть дрогнувший уголок губ – едва заметное движение – и он приблизился вплотную к стенке, приоткрыв рот. Су Бон почувствовал, как вожделение кольнуло его, сухо сглотнул. Русалка выдохнул на стекло, оставив на нём мутный круг запотевшего тумана. Танос выпрямился, подался вперёд, опершись на натруженные ладони, и с живым любопытством уставился на то, как тонкий палец выводит в запотевшем круге плавные линии. Завитки складывались в знаки, вытянутые и изгибистые, будто волны. Символы соединялись в целое, похожее на предложение, и в конце росчерком высился перевёрнутый знак вопроса. Су Бон прыснул в себя смехом, глядя на это занятие. Русалка, словно желая придать словам вес, вновь дыхнул на стекло, чтобы сделать знаки ярче, и перевел на него взгляд. Взгляд — острый, полный дикости и странной, почти обжигающей страсти. — Я ни черта не понял, ты же знаешь? — Чхве ухмыльнулся и сел по-турецки, скрестив ноги. — Почему ты вообще решил, что я знаю твой язык? В этом было что-то смешное и в то же время опасное. Морской юноша насупил брови: то ли негодовал от того, что пират не читал его послания, то ли сам пытался угадать, что за слова срываются с губ Чхве. Общение между ними было никудышным, но по крайней мере он разговаривал не с крысами о своей скорой кончине. А значит, уже не так уж и плохо. Это создание будоражило в Су Боне странное, почти неистовое чувство тепла и какой-то дикой, незнакомой прежде страсти. Он до сих пор не мог ответить себе честно: всё ли это проклятая русалочья магия, или же тот и впрямь зацепил его ещё тогда, на окровавленном пляже, когда их взгляды встретились в свете луны. Для мира пирата такая мысль была чистым безумием. Танос в любовь с первого взгляда не верил. Впрочем, он вообще ни в какую любовь не верил – ни в вечную, ни в юную. Всё это он считал уделом сентиментальных романистов и глупых девчонок на портовых улицах, ждущих своих моряков под алыми парусами. Танос охотно верил в другое: в похоть, страсть, вожделение; в грязь и одержимость; в жадное обожание денег и дешёвого пойла; в мечты зарыться в тепло чужих рук или меж чужих бёдер. Всё это было просто, грубо и понятно. Всё это он сам переживал. Но вот любви у него не было. Разве что к морю. Но море – не живое, и в ответ его не любило. Так что и это он не считал. А тут – проклятая русалка, из-за которого у него дрожали пальцы. Су Бон склонил голову на бок, нарочито повторяя манеру морского юноши, и свёл брови так же сердито, будто отражал его гримасу в кривом зеркале. Передразнивал — не чтобы обидеть, а просто потому, что это было чертовски забавно. Смотреть, как тот не понимает, зачем пират так сердито морщится, а потом снова колотит пальцами по стеклу, будто зовёт его. Су Бон давно махнул рукой на эти таинственные каракули, выведенные тонкими пальцами на запотевшем стекле, и теперь попросту дразнил русалку. Забавлялся, как мальчишка с новой игрушкой. Или как юнец с девкой на танцах – задиристо, со скуки. Парень за стеклом, кажется, не сразу уловил насмешку. Но когда понял – его рот приоткрылся в немом удивлении, глаза вспыхнули, словно уголья в темноте, а потом губы капризно надуло. Он с презрением отвернулся и нырнул в мутную воду, оставив свои влажные письмена стекать вниз бесформенными каплями. Пират осёкся. Спину распрямил, подался ближе к решётке, ухватился за неё пальцами, почти уткнувшись лбом, будто хотел разглядеть худую спину юноши получше. На губах дрогнула неловкая полуулыбка. — Эй… ты что, обиделся, что ли? — пробормотал Танос, но, разумеется, его слов не было слышно сквозь толстое стекло. Он скривил губу, окинул трюм быстрым взглядом, сгреб с пола щебень и мелкую гальку, прицелился и метнул в аквариум. Камушек ударился о стекло звонко, с глухим треском. — Эй! Ну ты чего? Он снова прицелился и метнул целую горсть мелких камешков – настойчиво, по-ребячески упрямо, чтобы уж наверняка достучаться до этого молчаливого чудища. Но русалка лишь изящно повел плечами, как высокородная барышня, которой наскучили ухаживания, и даже не удостоил его взглядом. Чхве устало выпустил воздух сквозь зубы, уронил голову в ладони и ещё раз убедился: чем краше личико, тем труднее с ним справиться. Сколько он знал красавиц – все были строптивы до чертиков. А эти, морские, похоже, пошли ещё хуже: не только капризные и своенравные, но к тому же с хвостами, когтями и кровожадным нравом. Худшая помесь, если честно. Су Бон закатил глаза и решил заткнуться, полюбоваться зрелищем. В конце концов, возможно, это последние картины, что он унесёт с собой в преисподнюю. Узкая белая спина, на которой остро проступали кости, словно хребет морского змея под тонкой кожей. Лопатки, выгнутые, как сложенные крылья в жесте капризного недовольства. Таносу почему-то вдруг стало чертовски любопытно: какая же она на вкус, эта кожа? Солёная, как рыба? С привкусом тины и морской пены? Или теплее, человечнее – с мускусом живой плоти? Мысль ударила так сильно, что он облизнул губы с жадностью дикаря, и понял – крыша у него поехала окончательно. Длительное заключение, голод, злость и тоска свели его с ума настолько, что хотелось эту русалку и сожрать, и трахнуть, и утопить в себе одновременно. Он резко выдохнул, закусив тонкую губу, и откинул голову кверху, пытаясь освежить мысли, сбить жар и придумать новый план побега, пока морской юнец дуется на него и не требует к себе всего внимания. Чхве глазами обшарил потолок, рассматривал трещины в брусьях, старые заделанные пробоины, борозды, что оставили годы качки и штормов. В щелях между досками плясали тени – чьи-то фигуры проходили туда-сюда. Сверху слышался бойкий стук сапог, звон снастей, натужный скрип канатов. На первый взгляд – обычная суета фрегата, идущего полным ходом. Но Су Бон слишком долго жил на море, чтобы проглотить это объяснение. Он прищурился, задержал дыхание, прислушался внимательнее. И понял – всё это звучало не так, как должно. Слишком много беготни, слишком резкий ритм. Он не слышал команд, не слышал пьяного рёва матросов. Только тяжёлые сапоги, ударяющиеся о палубу, натянутые снасти, глухие толчки. Чхве знал корабли лучше, чем женские тела, и тут всё было ясно: наверху творилась какая-то чертовщина. Два варианта – или они почти пришли к порту, что было невозможно даже в теории, или же что-то серьёзное встревожило команду. Его мысль скользнула к аквариуму. Морской дьявол пришёл за своим сыном? Эта догадка мелькнула, как молния, и от неё в груди похолодело. Если так – им всем, и пирату, и офицерам, и даже Ли Мён Ги, придётся держать ответ перед бездной. Чхве напрягся, ловя каждую ноту в общем грохоте. Ему нужно было хоть слово, хоть крик боцмана, хоть обрывок приказа, чтобы понять, что за кипеж поднялся на палубе. Но в ответ – лишь гул, неразборчивые возгласы да странный тонкий свист, прорезающий воздух где-то с правого борта его камеры. Свист. Глаза распахнулись. Осознание ударило, как плеть. Он вмиг прозрел – никогда за всю свою жизнь он не чувствовал себя более трезвым и собранным. Ладно, может, кроме той ночи в бухте русалок, когда смерть и похоть шли рука об руку. Но сейчас – будто ему на голову вылили ведро ледяной воды. Этот свист был не просто музыкой ветра. Это был ключик к спасению. Су Бон сгруппировался молниеносно, рухнул на пол, прикрыл голову и лицо руками, прижался лбом к доскам. И в ту же секунду правый борт фрегата взорвался ударом – черное ядро пробило стену в каких-то сантиметрах от его камеры. Решётку вырвало с мясом из дерева, оставив зияющую дыру, через которую пахнуло морской солью и гарью. Снаряд, словно дьявольский кулак, пронёсся внутрь, сшиб колонну, расколов её пополам, и превратил трюм в гулкую, дымную развалину. И да, Су Бон понял правильно – это были пираты. Он оскалился хищно, почти безумно. В глазах вспыхнул дикий огонь. Не думая ни секунды, подскочил на ноги, словно из клетки вырвался зверь. Свобода уже стучала у него в зубах солёным вкусом моря и жгла горло сладостью рома. Мысли сами скатились в нужное русло: перепела, жареные на вертеле до хрустящей корочки, шлюхи на Салмаре, которые будут орать от восторга, когда он вернётся. В награду самому себе – жизнь и пир. Чхве доломал решётку сапогами, вырывая её окончательно, и, наконец, покинул свою клетку. Дышать стало легче. В грудь ворвался запах дыма, соли и свободы. Но радоваться было рано – впереди ещё бойня. И всё же одно оставалось неизменным: его вещи покорно дожидались в глубине трюма, развешанные на крючках, как будто ждали именно этого часа. Дорогая сабля, два пистоля, начищенные и заряженные до отказа. Любимый кофтан, широкие ремни, без которых он не чувствовал себя живым, тяжёлая капитанская треуголка и чёртова бандана. Её он засунул в карман брюк, остальное облачил на себя с той же яростью, с какой волк рвёт ошейник. И только тогда он снова стал самим собой – капитаном Чхве Су Боном, легендарным Таносом, бравым пиратом и проклятием офицеров флота. Не узником, не крысой в трюме, а бурей, готовой рвануться наружу. Сабля вылетела из ножен с таким сладким звоном, что у Чхве кровь пошла быстрее по жилам. Треск кожи, блеск полированного металла – он скучал по этому звуку, как по голосу родной женщины. Сабля всегда давала ему силу и уверенность, и теперь, вернувшись в его ладонь, она снова сделала его тем, кем он был окончательно. Су Бон перебросил клинок из руки в руку, проверяя пальцы после долгого заточения, и довольно ухмыльнулся. Лезвие, отполированное от ржавчины и очищенное когда-то от крови, сияло и отражало его наглое, безумное лицо – словно подтверждало право на титул Таноса, пирата, чьё имя должно звучать в балладах и кошмарах. Он чувствовал, как под ногами палуба зовёт его обратно к солнцу, к ветру, к реву пушек. Из трюма он собирался вылететь не пленником, а бурей – если не в каскаде искр, то хотя бы в фонтане крови, разя имперских псов, что попадутся под руку. В мыслях он уже вонзал саблю в животы, перерезал горло офицерам, чтобы его возвращение стало достойным легенды. Су Бон гордо расправил плечи и направился к выходу. В одной руке – сабля, в другой – пистоль, снятый с крюка и проверенный движением большого пальца. Он был готов выбить люк плечом, ворваться, как ураган, но… взгляд зацепился за аквариум. За толстым стеклом всё ещё метался прекрасный юноша. Водоросли в воде обвивали его волосы, тонкие мотивы невидимой песни словно пробирались в голову Чхве, пахло морской тиной. Даже встревоженный и беспомощный, он был завораживающим – и пытался изо всех сил. Стучал ладонями, поднимал крышку, бился о стекло, будто сам океан рвался наружу вместе с ним. Черные глаза горели страхом и жаждой свободы, и в этот миг Су Бон почти поверил, что смотрит в бездну самого моря. Бедняжка. Су Бон ухмыльнулся, их взгляды пересеклись. Словно снова та лунная ночь на пляже, только теперь солнечные лучи пробивались сквозь дыру в борту и падали золотыми полосами на бледное лицо юноши. Во взгляде русалки была мольба – чистая, безоружная, как у ребёнка. Но Чхве слишком хорошо помнил, чем кончилась прошлое «сострадание»: плен, синяк на виске и оковы. Улыбка его расползлась шире, превратилась в недобрый, сальный оскал. — Прости, рыбка… — хрипло бросил он, — в этот раз каждый сам за себя. И рванул вверх по лестнице, к люку, под звонкие всплески воды, под гулкий стук ладоней по стеклу и под взгляд, в котором русалка тонул от разочарования. Но Чхве не обернулся. На этот раз он сделал выбор – свой, пиратский. На палубе уже хлестала кровь; выстрелы свистели, пистоли и мушкеты гремели, шпаги звенели в лязге стали, а крики и ругань сливались в один дикий хор. Всё говорило о яростной потасовке между доблестными пиратами и имперскими крысами – и Чхве чувствовал себя в этой буре как дома. В суматохе его мысли превращались в адреналин – в жажду боя, в голод к жизни, к славе, к грязному пиршеству крови и бравады. Кровь в жилах закипала, ладони в мозолях потели от предвкушения, но он держал оружие крепче – на губах плясала безудержная, хищная улыбка. Соленый ветер ударил хлыстом в лицо, и в ореоле солнечных бликов вырисовались фигуры. Под правым бортом пристроился великий корабль с чёрными парусами. Его пушки начали смеяться залпами, превращая фрегат в решето досок; доски сыпались, чтобы нагло ворваться на вражескую палубу и порешить остатки команды капитана Ли. На грот-мачте гордо реял пиратский флаг – их флаг. Это были не просто налётчики: это была его команда, вернувшаяся за своим капитаном. Су Бон ликовал внутри, будто для него сегодня устраивали пир, а сам выглядел сдержанно и гордо – как и подобает человеку, его великого статуса. Первая пуля угодила прямо в спину офицера, неудачно вставшего у него на пути; синий мундир расплылся багровым пятном, и тот рухнул, не в силах издать и слова. Чхве не был стрелком в молоко – он попадал в цель. Сабля зазвенела, играя в его руке; он отбил атаку налетевшего имперца, поднял клинок над головой, выхватил чужую шпагу и одним движением уложил противника. В тот же миг со спины раздался выстрел – кто-то упал; бой не щадил никого. — Капитан! — прорезал рёв сражения знакомый бодрый голос, и Чхве, не раздумывая, рванул к правому борту. — Ген Су, мой мальчик! — воскликнул он, и в груди у пирата будто вспыхнул огонь: готов был обнять, да и расцеловать бесящую рожу, хотя в последний их разговор, он грозился Ген Су лишить языка за лишнюю болтовню. Сейчас же эмоции и адреналин затмевали всё – радость от встречи с товарищами была глубже, чем прежние ругани. — Капитан, чудесно, что вы выбрались! — орал Ген Су наверх, его голос прорывался сквозь ветер и канонаду, — давайте на корабль, мы отчаливаем! Чхве облизал потрескавшиеся губы, отозвался кивком и с хищной ухмылкой бросил в ответ: — Дайте мне пару минут! — и, не теряя ни секунды, добавил: — А вы там – не дайте им разнести мой корабль, ясно?! — Эм-м… — Ген Су на миг замялся, облобызав шум и пламя битвы, но быстро выдал кивком: — Так точно, капитан! Глаза Таноса полыхали так, будто в черепной коробке бушевал сам адский костёр, и здравым мыслям там давно не оставалось места. Одно только сверкало в этих зрачках – безумие, пьянящее и звонкое, как звон сабель, и бешеная страсть битвы. Он отсалютовал Ген Су взмахом, будто собирался пригласить его на танец смерти, и рванул сквозь кровавую кутерьму – мимо хлёстких клинков, свиста мушкетных пуль и визга умирающих. Но в груди гнездилась мысль, не дававшая покоя: что за дьявольская дурь толкнула капитана Ли Мён Ги охотиться за русалкой в тех водах, о которых всякий моряк шёпотом судачил у костра, – водах, где сами звёзды теряли дорогу? Одним лишь безумством по рождению это не объяснить. И если уж судьба подкинула ему такой хаос, Танос не упустит случая сунуть нос в тайну, что таится в каюте имперского пса. Сабля скрежетнула об чужое железо, он скользнул под остриём, будто пляшущий на лезвии, и уже в следующее мгновение матрос его команды пронзил противника, освобождая путь капитану. В ушах Таноса свистел ветер, в висках бухал барабан крови, и всё тело двигалось не иначе как на рефлексах, выточенных десятками боёв. Перед ним маячила лишь одна цель – резная дверь из чёрного дуба, с витражами, сияющими в отблесках битвы словно клейма старого колдовства. Пират не собирался задерживаться понапрасну. Он палил в упор, в спины, в головы, в ноги – где придётся. Честный бой – это для рыцарей с книжных страниц, а у Чхве был свой кодекс: главное, чтоб цель достигнута, и живым остался он, а не враг. И, по правде сказать, именно в этом таилась его удача. Ещё один выстрел – сухой и короткий, как щелчок кнута. Офицер, примкнувший к дверям капитанской каюты, рухнул, то ли стражем, то ли трусом, укрывшимся подальше от общей мясорубки. Танос и не задумался, кем тот был: пуля решила за него. Оттолкнув тело ногой, стараясь не испортить сапоги липкой кровью, он рванул вперёд и вышиб дверь одним мощным ударом. Пистоль скользнул за ремень – чуйка подсказывала, что патроны кончились. Сабля легла в ладонь надёжней, чем обещание бога моря, и Танос вошёл в каюту, готовый встретить всё что угодно. Но его встретила тишина – пугающе пустая, тяжёлая, как затишье перед новым штормом. Убранство каюты было скромно-помпезным, будто сама роскошь здесь держала морскую выправку и знала меру. Сдержанная золотая резьба по дереву, тёплый блеск полированных панелей – всё дышало властью и гордыней имперского офицера. Она располагалась у самой кормы, просторная и залитая светом, и хотя потолки были не слишком высоки, воздуха здесь хватало на целый шторм. Из широких окон лился солнечный свет, дробясь в хрустальных бликах и освещая сдержанный хаос. В углу, в углублении, покоилась небрежно раскиданная кровать – мягкая перина, хлопковые простыни, горка вышитых подушек. Никаких паршивых гамаках для матросни – всё удобно, всё царственно. Письменный стол подрагивал от канонады: чернила из опрокинутой чернильницы растеклись чёрными кляксами по свежим бумагам. Шкафы с выглаженными мундирами и брюками со строгими стрелками, белоснежные рубахи, на стенах – украшения и побрякушки, а среди них – фраг империи, вышитый золотом. Первая вещь, которую Су Бон мысленно приговорил к ножу. В глубине темнела узкая приоткрытая дверь в ванную – роскошь, недоступная даже большинству капитанов. Но всё это было лишь рамой. В центре комнаты царствовал круглый стол на львиных лапах, заваленный бумагами и канцелярией. На нём раскаталась карта – большая, внушительная, зажатая книгами и серебряной статуэткой всадника. Линии маршрутов, карандашные пометки капитана Ли, расчёты и планы. Но главное – не она. Рядом лежала другая карта, меньше, но куда древнее. Бумага – побагровевшая от времени, края будто обуглены, будто её вынесли из самого пекла морских легенд. Почерневшая бахрома обрамляла её, словно печать. Чернильные разводы на краях придавали ей элегантность, почти сакральную. Рядом громоздились рукописные книги, узкие журналы и записник капитана в мягком переплёте. Всё это выглядело не просто как архив – а как алтарь моря, где вместо свечей горели чернильные кляксы и блики солнца. И именно это влекло Таноса. Карта, записи, загадка – они манили его сильнее золота, сильнее крови. Он чувствовал: здесь кроется тайна, которую не унесёт даже океан. Его глаза забегали по папирусу жадно, как по телу возлюбленной, и мир вокруг начал глохнуть. Крики, выстрелы, звон сабель – всё стихло, словно сама каюта закрыла за ним дверь и предложила заглянуть в её тайну. Древность маленькой карты кричала сама за себя: старые названия островов и проливов, давно стёртые с морских журналов; торговые пути, которых уже века как не существовало в этих водах; полное отсутствие путеводных звёзд – те были открыты позже, а здесь их и следа не было. Одно это говорило: перед ним не дешёвая подделка ушлых лавочников, что толкают всякий мусор под видом древнего сокровища, а подлинный клочок старины, зовущий, как сама бездна. Су Бон провёл пальцами по хрупкой поверхности так осторожно, будто боялся, что она обратится в прах и исчезнет в его ладонях. Папирус был шероховат, как выветренный скальный уступ, и под его кожей чувствовалась сама легенда. Чёрные жилы высохших чернил тянулись тонкими венами, будто кровь, застывшая в старых ранах. Цвет жжёной умбры, смешанный с багровым, словно капля настоящей крови на старом пергаменте. Маршруты и письмена были древние и пугающе странные. Часть выведена староанглийской с примесью латыни – этот язык Су Бон ковырял уже три года и кое-как разбирал. Он выхватывал знакомые слова: остров костей… шторм без дна… пещеры с каменными зубами, рвущими плоть. Другая часть была написана витиеватыми иероглифами. Они показались ему смутно знакомыми, и пальцы жадно скользнули по строчкам, пока его не осенило: да ведь похожие символы он уже видел, совсем недавно, на запотевшем стекле, в трюме. Голубые глаза Су Бона вспыхнули, как звёзды над тропиками. Дыхание перехватило, он хищно облизал пересохшие губы и резко схватил записник. В нём уже были слова на его родном языке, написанные рукой Ли. Су Бон вцепился в строчки глазами, и буквы складывались в безумную, сказочную правду: …великий пират, нашедший пещеру камней, столь богатую, что хватило бы обеспечить Империю на двести лет вперёд… …пират, что покорил само море, приручил стихию… …получил заветный поцелуй русалки… …дети моря стали его союзниками, друзьями и любовниками… …им он доверил тайну, где скрыта пещера… …и только русалочья песнь способна открыть путь… Жемчужные слёзы моря.  Так гласила легенда. Су Бон читал и не верил глазам. Казалось, будто перед ним ожила сама сказка, в которую ни один здравомыслящий моряк не рискнул бы верить. Даже он, Танос, слышал о ней всего пару раз за всю свою жизнь – и то в полупьяных байках. Слишком зыбкой, слишком старой казалась эта история. И вот теперь – карта. Настоящая, древняя, с маршрутом, с русалочьими письменами. И записи капитана Ли, подтверждавшие: это не сон, не выдумка, а реальность. Сердце Чхве билось так, словно он держал в руке саму судьбу. И единственное, что ещё тревожило – откуда у Мён Ги такие диковинные сокровища. По легендам, карта пряталась в подводных пещерах или затонула среди рифов и скал; откуда капитан флота вынес её – Чхве обещал себе узнать позже. Сейчас в голове звенело от восторга слишком громко. Пиратское воображение уже рисовало картины величия: Танос, который рассёк легенду клинком, связал стихию и стал обладателем Жемчужных Слёз Моря. Драгоценности, что обеспечат ему жизнь и посмертие – и имя, которое будут петь у костров во всех семи морях. Это была мечта, ради одной только которой стоило жить и умирать тысячу раз. Руки сами потянулись к картам и записям; он сгреб их в охапку, свёл в трубочку – трофей и квитанция о возмещении за все мучения в трюме. Связал бичёвкой, чтобы не распались в ходе кровавого пути обратно к кораблю. Он уже был наготове – рвануть с добычей и исчезнуть в ночи – когда за спиной щёлкнул мушкет. — Положи на место, — холодно скомандовал Мён Ги, и слова упали, как молот. Су Бон скорчил недовольную рожу, но молча положил свёрток обратно на стол. Он знал: это временно – заберёт своё позже, как только расчистит путь к свободе. — Грязный пират, даже сейчас воровать не стыдно тебе? — брезгливо плюнул капитан Ли. Чхве повернулся на пятках. В руках у него сверкала шпага, ухмылка играла на губах; ладони он не поднимал. — Не воруя, — поправил он величаво и с издёвкой, — одалживаю на время. Ли усмехнулся в ответ, но улыбка быстро сменилась холодом; бровь натянулась, голос стал острее: — Последние слова? — Ты серьёзно собрался стрелять в меня, почти безоружного? — Танос поднял саблю, слегка помахал ею, напоминая о неравенстве. — А как же честь империи? Честь и доблесть в твоём мундире? — Он говорил с издёвкой: для него «честь» значила меньше, чем шанс выжить. — Или боишься, что если мы выйдем на шпагах, я уложу тебя одной левой? — добавил он, переводя клинок в левую руку и направляя его на Мён Ги. Губы растянулись в ехидной улыбке. Мён Ги не дрогнул. Он смотрел на Су Бона ровно, как на зверя, которого вот-вот придётся сдерживать. В воздухе повисла скользкая пауза – перед ударом, перед взрывом. Капитан флота выпрямился, будто сам мундир выдернул его за плечи. Подбородок гордо взлетел вверх, и мушкет глухо грохнулся на деревянный пол. Чхве дергал его за нервы нарочно, как музыкант – за натянутые струны, и видел, как кровь в жилах врага закипала. Ли Мён Ги дерзко усмехнулся, повел головой, будто примериваясь к арене, и с ленивым величием обнажил шпагу. Сталь запела, когда капитан встал в боевую стойку, устремив острие прямо в грудь Таноса. Хищная улыбка скользнула по лицу Чхве. Он перекинул саблю обратно в правую руку – хватит дурить, левой в такие игры не играют, – и метнулся вперед с хищной грацией зверя. Звон клинков раскатился по каюте. Искры взвились, когда лезвия схлестнулись, а лица оказались опасно близко. Их глаза встретились – холод капитана и дерзкий огонь пирата. Взмах, парирование, и Ли ловко уходит вбок, отражая атаку, отскакивает, занимая оборонительную позицию. Чхве рванул снова, сталь со сталью заговорила громко и четко, отбивая ритм под аккомпанемент пушечных выстрелов и плеска волн за кормой. Они метнулись в сторону. Мён Ги с кошачьей ловкостью перемахнул через низкий столик, и его шпага свистнула в волосок от щеки Чхве. Ещё миг – и лицо пирата было бы рассечено. Звон металла вновь разрезал воздух, Танос скользнул в повороте, увлекая их схватку к письменному столу, заваленному хламом и бумагами. Теперь они бились насмерть: удары целились в сердце, в горло, в живот. Каждый выпад звенел как колокол набата, каждый вздох рвался из груди хрипом. Чхве отскочил к столу, едва успев закрыться от нового натиска. Мён Ги обрушил на него шквал точных ударов. Сталь пронеслась у лица пирата раз, другой. Су Бон скрипнул зубами: капитан бил быстрее, жестче. Если бы не его чертовская ловкость, он уже валялся бы проткнутый, как дохлая рыба на гарпуне. Сабля закрыла лицо в блоке, но ещё один выпад – и острие распороло ему рубаху у живота. Кожа вспыхнула огнем, тонкая полоска крови выступила бусинами. Ли приподнял бровь и усмехнулся – вкус своей победы он уже почувствовал. Но Чхве не собирался отдавать жизнь за «честную» игру. Пираты редко играют по правилам. Он сделал размашистый взмах, будто намереваясь снести капитану голову, заставив того уйти в уклон. И тут его рука нащупала на столе крошечный флакон с чернилами. Губы расползлись в звериной ухмылке. Мгновение – и густая черная жижа полетела в лицо капитану. Мён Ги взревел, ослеплённый, шпага выскользнула из его пальцев и с глухим стуком ударилась о пол. Он вслепую тянулся к лицу, размазывая чернильные потёки по щекам и лбу, словно захлебнувшийся морской гари. Чхве расхохотался – зло, звонко, с явным удовольствием, и не мешкая врезал ногой в живот. Капитан сложился пополам и рухнул на пол, воздух со стоном вышибло из его лёгких. Пират шагнул ближе, тяжёлый, уверенный, и навис сверху – как хищник над добычей, не оставляя тому ни шанса подняться. Ли, весь в чернильных разводах, с перекошенным от злобы лицом, вслепую вытирал глаза рукавами мундира. Сквозь боль и жжение, наконец распахнув их, он увидел – прямо у лица чернел дуло пистоля. За ним – наглое лицо Чхве, чья ухмылка только сильнее подливала масла в огонь. Брови капитана сначала подлетели вверх, а затем сдвинулись в яростную складку; зубы оскалились. — Ублюдок! Лжец! — заорал он сипло, хрипло, срывая голос. — Как ты смеешь?! Ты, что толковал мне про честь?! Чхве, как будто ждал именно этих слов, с ленивой усмешкой снял пистоль с крючка одним щелчком пальца. — Я пират, — отрезал он легко, почти играючи. — А у пиратов чести нет. — Он повёл оружием, будто приглашая к танцу. — Ну что ж, капитан, поднимайся. Дуло смотрело прямо в сердце, и у Мён Ги не оставалось выбора. Гордый, но униженный, он поднялся на ноги, сжимаючи зубы, подняв руки так, словно это не сдача, а вызов судьбе. Чхве ухмылялся шире, смакуя момент, и чуть наклонил голову, собирался дать команду своей марионетке. — Будь хорошим мальчиком, — сказал он с издёвкой, — и иди-ка прямо в свою чудную ванную. Капитан зло втянул воздух сквозь зубы, но повиновался. Шаг за шагом, щурясь и попятясь, он двигался к узкой дверце, а Чхве наступал на него, играючи помахивая пистолем, будто дирижировал их нелепым спектаклем. — Не обольщайся, — процедил Ли сквозь стиснутые зубы. — Рано или поздно тебя настигнет правосудие Империи. И я с удовольствием посмотрю, как твоё тело будет болтаться на площади, в петле. Его голос был полон ярости и презрения, даже с чернилами на лице он держался с достоинством. Но Чхве только коротко рассмеялся, почти весело, будто речь шла не о смерти, а о какой-то забавной шутке. — Надеюсь, это будет очень поздно. А лучше – никогда, — бросил он, ухмыльнувшись и резко хлопнув дверцей. Деревянные панели жалобно задрожали. Су Бон, ещё взвинченный боем, шумно выдохнул и сунул пистоль за пояс. Сердце колотилось, руки дрожали – не верилось, что такой блеф сработал. Он схватил длинную вешалку и сунул её в резную ручку двери, запирая капитана внутри. Для верности подтащил к дверце тяжёлую тумбу с книгами. И вовремя: за тонкой стенкой раздался первый яростный удар плечом, отчего вся конструкция задрожала. Танос отпрянул от неё, словно от пламени, и всё же тень ухмылки не сползала с его лица. Как ни крути, Ли Мён Ги был чертовски достойным противником: с ним кровь закипала быстрее рома, а каждый поединок – словно шторм, рвущий паруса. Рядом с ним невозможно было расслабиться: мозг скрежетал, как натянутые тросы на мачтах, руки и ноги жили на пределе, а сердце колотилось, будто в барабан боцмана. И ещё эти словесные перепалки – ядовитые, острые, опасные – Су Бон любил их не меньше самих клинков. Потому и вкус победы сейчас был особенно сладок, вязкий, почти дурманящий. Но времени медлить не было. Ли остался биться за дверью, гремя плечом, а Чхве, сунув саблю за пояс, рванул к столу, где ждали его карты и записи. Добыча. Нечестно вырванная, но тем слаще – ведь пиратское правило простое: всё, что ты ухватил, твоё по праву. Он сгреб бумаги в охапку и, не оборачиваясь, вылетел из проклятой каюты навстречу крикам и крови. Снаружи бой не стихал – сталь звенела, словно колокола, и в каждом звуке был голод смерти. Имперские офицеры стояли крепко, ещё не изжитая гордость в мундирах держала их на ногах, хоть многие были ранены и усталость висела на них, как камень. Они бились яростно, упрямо, даже после схватки с русалочьим племенем, и Су Бон не сомневался: сегодня ещё немало тел полетит в волны. У него не было мушкета, не было даже пистоля, только ловкость и звериное чутьё, и потому он скользил меж клинков, как угорь. Сабли свистели, мушкеты грохотали, пули жалили воздух – и всё это время взгляд Су Бона искал лишь одно знакомое лицо. И вот, среди дымных вихрей и вспышек, он заметил грязно-фиолетовую бандану и спину в потёртой жилетке, расшитой золотыми нитями. — Ген Су! — крикнул он, перекрывая гром пушек и вой ветра. — Капитан! — матрос обернулся, блеснув улыбкой, сжимая обрез, будто родную душу. — Капитан, мы уже собираемся отходить, корабль готов, только… — Лови! — не дослушав, Су Бон метнул связку карт и записей. Бумаги пролетели над хаосом, темной водой, и Ген Су едва успел выбросить оружие, поймав сокровище обеими руками. Он прижал свёрток к груди так крепко, будто это было сердце самого капитана. — Только попробуй уронить хоть лист! — гаркнул Чхве, руками вцепляясь в борт фрегата, и в его голосе звенела сталь. — Я клянусь, если что потеряешь – пойдёшь гулять по доске! Ген Су лишь молча кивнул, бледнея, сжимая добычу до хруста, а его капитан уже исчезал обратно в гул битвы, словно тень, что несётся к самой сердцевине шторма. Дорога обратно к месту его заключения пронеслась для него, как сквозь дымчатый сон – в горьком чаде пороха, в залпах, что сотрясали палубы, в криках и визге стали. Люк зиял раскрытой пастью, и Чхве, метнув взгляд вниз, различил чьё-то бездыханное тело, раскинувшееся словно жертва морских богов. Он не колебался – скользнул в темноту, прочь от безумия боя. Трюм был пуст и заброшен, словно никому не нужный угол ада. Вода медленно поднималась, солёная, тяжёлая, мутная. В бортах чернели пробоины от ядер, балки потрескавшиеся свисали с потолка, перегородив путь. Пол был усеян щепой, мокрыми снастями, разорванными мешками и крупой. Су Бон пробивался упрямо, по щиколотку в воде, отбрасывая обломки, словно рубил себе дорогу сквозь проклятие. И он был там. Всё ещё в стеклянном ящике, ставшем больше похожим на хрустальный гроб, где вместо сна ждала мучительная смерть. Русалка бился в тесной ловушке, когтями царапая стенки, и это зрелище било по сердцу сильнее пушечных залпов. Умереть так – задохнуться в собственной клетке, в паре шагов от моря, своего дома, и своей стихии, – казалось насмешкой самого дьявола. Чхве рванулся к клетке. Юноша, завидев пиратскую треуголку, перекосил лицо в яростной гримасе и зашипел, оскалив зубы, острые, как клинки. Даже так, в заточении, беспомощный – он выглядел опасным, диким, готовым в секунду вцепиться в горло своему спасителю.  Пират ухмыльнулся и, словно издеваясь, похлопал по стеклу. Вода прибывала всё быстрее, и каждая секунда тянулась на вес золота. Мыслить некогда – действовать. Последние дни его жизнь и так была сплошным наскоком: бухта русалок, драка в каюте, пули, сабли, и вот теперь – этот аквариум с упрямым морским юношей. Не доброта двигала им, нет. Этот пленник был его билетом к славе, к Жемчужным Слезам Моря.  Он выхватил тяжёлую балку и, не медля, замахнулся. Удар прогремел, как пушечный залп, и стекло разлетелось ослепительной россыпью, будто тысячи проклятых жемчужин. Хлынула тухлая вода с водорослями, обломками и пленником. Русалка вывалился на пол, распластавшись в холодной луже и блестящей крошке. Его тело — мраморное, сильное, обожжённое солью — на миг перехватило взгляд пирата. Юноша тут же зашипел, забился, извиваясь с дикой силой. Он ударил хвостом, брызнув водой, царапал когтями доски, пытался укусить, и от его злости веяло чем-то первобытным, словно сама стихия яростно сопротивлялась. — Ты пойдёшь со мной, — хрипло усмехнулся Су Бон, резко схватил юношу за предплечье и, не дав опомниться, подхватил его на руки. Русалка забился, словно пойманный угорь, царапая и вырываясь, но пират держал крепко, словно хищник, что не отпускает добычу. Их взгляды встретились – тёмные, глубокие; сама бездна и дерзкий морской шторм.  Трюм грохотал так, будто ещё миг – и он развалится, обратится в щепу и труху, заваленную мокрой парусиной. Пальцы Су Бона впивались в холодную, словно высеченную из мрамора кожу с рельефными мышцами и острыми, как клинки, выступами. Чувство это было новым и странным – держать в руках живую легенду морских песен, русалку, – но думать об этом некогда. Всё внимание было приковано к другому: если не рвануться наружу, он и морской юноша будут похоронены в солёно-горькой вони и щепе под обломками имперского фрегата. Сапоги его стучали по ступеням лестницы гулко, с хлюпающим звуком – вода стекала вниз, а он поднимался боком, напрягая всё тело, чтобы добыча не выскользнула из грязных пиратских рук. Было бы куда удобнее, окажись древнее чудище сковано по рукам и заткни ему пасть, чтобы не норовил вспороть кожу своими когтями. Но ладони Су Бона были словно тиски, камень и сталь в одном, – не отпустит он его, хоть режь, хоть жги. Он выскочил из тьмы трюма, и яркое солнце полоснуло глаза, ослепив на миг. Полдень, догадался Чхве: океанский жар будто выжимал пот из кожи, капли сбегали по вискам и над губой. Или же то был не зной, а возбуждение погони – кровь стучала в висках, громко и настойчиво, заглушая любую боль и страх перед ядрами. Русалка в руках всё ещё дёргалась, когтистая и злая, но уже слабее: солнечные лучи жгли его кожу, с мраморного тела поднимался пар, испаряясь прямо на глазах. Су Бон видел это и надеялся, что чудище не сварится живьём, иначе все его старания окажутся прахом. Он резко огляделся: бой будто сбавил ярость, но всё ещё держал в напряжении. У бортов кипела перестрелка – оглушающая, как адская кузня. Имперские офицеры палили из мушкетов и пистолей, стараясь уложить как можно больше разбойников; пираты отвечали хитро, валя врагов на палубу и выталкивая пушки к бортам. Над головой по канатам сновали люди, кто-то прыгал обратно на корабль с чужой палубы, и вся эта вакханалия походила на какофонию из пороха, криков и дерева, готового вот-вот рухнуть в пучину. Тогда Су Бон заметил: его корабль отплывал. Чёрные паруса подняты, якорь втащен, снасти натянуты, команда спешила уйти от полурасстрелянного фрегата. — Спасатели хреновы, — прорычал он, нахмурившись так, что брови почти сползлись на переносицу. Руки его крепче сомкнулись на узкой талии пленника. Вот уж герои: приплыли выручать капитана, а теперь, как крысы трюмные, бегут, бросив его на растерзание пушкам имперцев. Забыли ли напрочь? Или решили, что он уже выбрался? Чхве зло закатил глаза: если он сам себе не поможет, никто не поможет. И, сжав зубы, рванулся к корме, мчась следом за своим кораблём, словно за ускользающим призраком свободы. Он пролетал расстояние стремительно, сапоги гулко отбивали шаги по мокрым доскам, будто сердце самого корабля било в такт его спешке. Его судно – гордость и проклятье морей, о котором он всегда говорил, задрав нос: самый быстрый корабль, что когда-либо резал океан своими парусами. И все же даже ему сейчас приходилось вжиматься изо всех сил, чтобы поспеть. Он вскочил на край кормы, доски под ногами скрипели, и в одно мгновение он понял: прыжок будет равен приговору. Почти наверняка они рухнут в пенящуюся бездну, прямо в радостный приём холодных волн. И тогда все перевернётся: уже он станет добычей. В темных глубинах прекрасному созданию ничего не стоит перекусить ему горло и утащить вниз, оставить на поверхности лишь кровавое пятно – солёный цветок в море. В его замыслы это не входило. Да и замысла как такового у него вовсе не было. Мозг работал лихорадочно, словно сам по себе, глаза метались, хватая каждую верёвку, каждую мачту, каждый обрывок снастей, а во рту стоял горький привкус соли и пепла, губы едва подрагивали. Идея вспыхнула мгновенно – безумная, как и сам Чхве. Он лишь сглотнул и снова прикинул расстояние. Опасно, нелепо и дерзко… но выбора не было. Он перехватил русалочий хвост, крепче вжимая юношу в себя, хватая его за талию так, будто держит не пленника, а ключ от собственного спасения. Холодное тело вырывалось, скользкое и сильное, но пират не отпускал. Сердце грохотало в груди, каждый удар отзывался в висках барабанами войны. Он обмотал свободную левую руку вокруг натянутого каната паруса – тугая верёвка врезалась в ладонь, сдирая кожу. Внутри всё сжалось до предела, будто сам океан встал у него в груди. Он вдохнул глубже, чем когда-либо, и выкрикнул, перекрывая вой ветра и грохот пушек: — Эй вы, гниль палубная! — рявкнул он так, что голос его резанул воздух, пронёсся вихрем меж снастей, застрял в парусах и мачтах, и будто сам океан отозвался эхом. — Куда собрались без своего капитана?! Слова вспыхнули, как фитиль, и все взгляды разом устремились на Чхве, стоявшего на краю с дивным созданием в руках. Времени у него оставалось ровно столько, сколько песчинок задерживает ладонь, – ни секунды больше. — Капитан! — первым, как всегда, отозвался Ген Су. Он бросился к корме, с силой ударился животом о борт, повиснув так, чтобы оказаться ближе к нему. Чхве оскалился, и в этом оскале было безумие, азарт и вызов самому морю. — Ген Су! Окажи мне услугу – выстрели в тот трос! Парень замер, моргнул, бровь дёрнулась вверх. Су Бон процедил сквозь зубы, уже громче, резче: — Ген Су, мать твою, выстрели в трос!! Молчание. Лишь треск канатов и далёкие выстрелы. Ген Су заморгал ещё чаще, пальцы дрогнули, неловко выдирая пистоль из-за ремня. Кадык ходил ходуном, руки тряслись, будто держали не железо, а змею. В глазах матроса явственно плескался страх, и сомнение в здравости приказа капитана. А Су Бон всё ждал. Почти спокойно. Почти без тени сомнения. Только раз за разом дёргал головой, бросая короткие взгляды назад: офицеры уже неслись на него с обнажёнными клинками. Стрелять не рискнут – в руках у него их драгоценный пленник. Но вот шпагу вонзить меж рёбер – сделают без колебаний. Чхве снова перевёл взгляд на своего растерянного матроса и взревел так, что связки едва не лопнули, а паруса дрогнули от крика: — Да выстрели ты уже в ебучую верёвку!! Фигура, налетевшая на Ген Су со спины, рванула его так, что бедняга грохнулся на мокрые доски, распластавшись, будто выброшенная рыба. Пистоль был уже взведён, и выстрел грянул – один-единственный, но такой звонкий, что заглушил рев волн и скрип рангоута. Пуля впилась ровно в цель. Канат рванулся, словно взбесившийся уж, обжигая ладонь Су Бона до самой крови, но он удержал, вцепившись мёртвой хваткой. И тут – чужие руки обвили его шею. Не когтями, не враждебно, а почти нежно, судорожно вцепившись в плечи. В изгиб ключицы упёрся холодный, как из глубины морской, нос, а горячее дыхание юноши жгло кожу прерывистыми вздохами. В волосы врезался солёный ветер, треуголка сорвалась и улетела к дьяволу, а горло пирату перехватил тяжёлый, слишком живой вдох. Их обоих рвануло в небо. Резко, рвано, но неоспоримо – словно сама безумная удача выдернула их из пасти моря. Парус рухнул, и белая ткань, словно разорванное крыло ангела, сложилась вниз. А он – он летел. Сотни глаз снизу провожали его фигуру, рты разевались, кто-то даже снял шляпу – не то в восхищении, не то в неверии, что человек может так безрассудно бросить вызов небу и законам. Ветер, казалось, не сопротивлялся – наоборот, сам толкал его выше, в самую синь. Су Бон вскрикнул, не помня даже, как именно. Всё, что держало его в сознании, – русалка в его руках. Он вжимал его в грудь, не позволяя выскользнуть. И, к счастью, кожа юноши подсохла, став шероховатой, хваткой, так что удержать его было легче, чем в пучине. Русалка дрожал, сжался у его шеи, зажмурился, словно дитя, впервые сорванное с рифа. И Чхве понимал: черт побери, рыбы ведь не летают, и, похоже, этот мальчишка никогда ещё не знал небесной высоты. Солнце било в его кожу, и та светилась, как жемчуг, как выточенный мрамор. Смоляные волосы с засохшей солью разметались во все стороны, открывая лицо – испуганное, но оттого только прекрасней. Су Бон, сам себе в укор, залюбовался: тонкий живот дрожал, поджимался от напряжения… И тут он увидел. Хищная улыбка расцвела на его лице. Лоскуты – то ли сухой шёлк, то ли клочья медузьих плёнок – начали осыпаться с тела юноши, подхваченные ветром. Там, где миг назад блестел хвост, проступали две худые, длинные ноги, ещё неуверенные, но настоящие. Су Бон не знал, что русалки умеют меняться так. Никто не знал. Они и в легендах оставались загадкой, но сейчас перед ним рождалось чудо – и он, черт возьми, был первым, кто держал его на руках. Кровь заиграла в висках, а глаза жадно скользнули к медовым бёдрам. Пусть он всегда считал, что мужчины его не привлекают, но в эту секунду хотел рвать тайну с этого существа до самой сути. В похотливом тумане мыслей о чужих бёдрах и смоляных волосах они долетели до самой вершины и рванули вниз – сорванные, уже не удержанные ветром. Русалка вцепился крепче, его черные глаза распахнулись от ужаса, отражая бездну, и Су Бон бросил взгляд туда же. Они падали стремглав, под хохот, крики и ахи его команды, что взирала снизу с поднятыми лицами. План он не успел выдумать, да он и был не нужен: всё случалось слишком стремительно, слишком безумно, будто сам океан и судьба толкали его. Удар – и родные чёрные паруса разверзлись навстречу, приняв капитана и его дивную добычу в горячие объятия. Су Бон успел лишь выхватить из-за ремня кортик и вогнать его в плотную ткань, чтобы хоть немного смягчить падение. Лезвие рвануло парус с грохотом, ткань застонала, и они пошли вниз стремительной дугой, скользя по шелку, как по ледяной горке, — прямо к команде, что затаив дыхание, распахнутыми ртами смотрела на своего капитана. В конце пути чёрная ткань отпустила их, и они грохнулись на палубу тяжёлым грузом. Только тогда рука Су Бона ослабла, выпуская морского юношу из цепкой хватки. Он лежал, вжимаясь в доски, и впервые за весь день позволил себе замереть. Доски корабля больно впивались в лопатки, занозы и неровности родной палубы казались сладким напоминанием, что он жив. Дыхание сорвалось, тело трясло, будто его пробило током, а голова кружилась в адреналиновом угаре, сменяющемся странным, почти пьянящим облегчением. Команда облепила его со всех сторон, словно пчёлы вокруг матки, пытаясь убедиться, что их капитан ещё дышит после того, как сотворил нечто невозможное для человека. — Капитан, вы обезумели?! — вырвалось у одного матроса с нервным смешком. Су Бон резко сел, голубые глаза сверкнули холодом и гневом, как сталь на солнце. Он медленно обвел взглядом каждого из своих людей – и в том взгляде читалось всё: наказание за то, что оставили его против фрегата одного, за то, что осмелились сомневаться в нём, и за то, что из-за их тупости ему пришлось научиться летать. — Чего вы пялитесь, уволни! Держите русалку! — голос капитана ударил по палубе, как ядро из пушки. Но команда, словно стадо тупых индеек, только глазела во все стороны, хлопая ресницами, будто ждали, что море само сделает их работу. Все радость от того, что эти псы добрались и вытащили его из заточения, улетучилась, будто дым над ромом. Су Бон с яростью представлял, как его корабль идёт по волнам без хозяина – с этими безрукими, которые без окрика не знают даже, как петлю на шнур завязать. Каким чудом они не угодили в зубы морскому дьяволу и не полегли в первом же шторме – разве что сама судьба, хохоча, подтолкнула их сквозь пучину. В этот миг по палубе пролетел быстрый, почти нечеловечески лёгкий шаг – не тупая поступь моряка, а стремительный бросок хищника. Резкий звук расколол тишину, и в ту же секунду воздух прорезало хриплое шипение, пронзительное и злое, как скрежет ножа по камню. И картина предстала такая, что любой живописец продал бы душу, лишь бы застыть кистью в этом миге. Русалка – обнажённая, гибкая, сияющая солёной влагой – рвалась к борту, когтями впиваясь в древесину. Ноги, впервые выданные сушей, были для него бесполезным грузом: он и не пытался ими двигать, лишь волочил за собой, а руки судорожно цепляли каждую щель, чтобы метнуться в море, пока все отвлечены капитаном. Его движения были жалки и неуклюжи, и всё же в них билась дикая жажда свободы. Но она была быстрее. Женщина метнулась, ухватила его за блестящие волосы, намотала на пальцы, будто сеть на жадную добычу, и резко дёрнула вверх. Русалка зашипела, выгибаясь, а её колено врезалось прямо в хребет юноши, придавив его к палубе так, что доски жалобно застонали. Одну руку он попытался взмахнуть, когтями рвануть воздух, но её хватка выломала локоть, оттянула его назад – грязно и по-пиратски. Су Бон втянул воздух сквозь зубы, глядя на эту сцену. Его кожа горела от свежих царапин, раздражение кипело в крови, но усмешка, едкая, как морская соль, исказила губы. Он рявкнул, не сдержавшись: — Кто пустил эту суку на мой корабль?! Она, не выпуская добычи, скривила лицо. На миг стало ясно – в её глазах плескалось то же море, что и в нём: тёмное, бурное, жадное. Нос сморщился в притворном отвращении, глаза прищурились, голос прозвучал холодно, как клинок: — Начинаю жалеть, что не дала имперцам тебе срубить башку, — сказала она чуть сдержанно, и на губах у неё заиграла лёгкая ухмылка. Чхве промолчал – остроумного ответа не пришло, а злость царапала изнутри: он поймал эту морскую тварь собственными руками и не получил даже аплодисментов, не то что места в летописях пиратства.  Она отмахнулась, отряхнув с лица мешающую чёлку, и загремела приказы так, будто это был её чертов корабль:  — Ну что, насмотрелись? Ваш капитан, оказывается, умеет летать от страха смерти! А теперь – за работу! Проверить снасти! Поднять паруса по ветру! Держать курс прямо и глаз с горизонта не спускать! Русалку связать и бросить в трюм до дальнейших распоряжений! Су Бон вздрогнул от возмущения, выпрямился, почувствовав, как у него в шее встают волосы дыбом. Он подскочил, несмотря на усталость, и вразвалочку подошёл к ней, вскинув ладони в приветственном жесте. — И какого дьявола ты тут командуешь на моём борту? — голос звучал дерзко, с привычной самоуверенностью; на губах пляснула раздражённая ухмылка. — Сэ Ми, успокойся, капитан – то есть я, — он указал на себя обеими руками и слегка склонил голову, — вернулся на борт, так что тебе более не надобно заниматься неподходящей работой. Она нахмурилась, но от его ухмылки отвести взгляд не смогла; с презрительным цыканием махнула плечом, словно говоря: «Ну ладно, раз хочешь – твой пост». Танос театрально покашлял, прибавив в голосе хлады и важности. — Ну что? — прокричал он тогда во всю издёрганную палубу. — Сэ Ми сказала – за работу, живо! Матросы встрепенулись и, услышав команду капитана, разбежались по постам. Су Бон опустился на корточки рядом с русалкой, которую держала Сэ Ми; юноша хмурился, дышал тяжело – в его взгляде играли обида, злость и недоверие. Су Бон окинул его холодной, оценивающей усмешкой: рука сама потянулась прикоснуться к прохладной коже, но он сдержался. Вместо этого выкрикнул приказ уже отправленным за верёвкой матросам: — Нашего гостя – ко мне в каюту. Сделайте так, чтобы ему тут было удобно. И ни в коем случае не связывать – обращаться с этой персоной будем… по-королевски. Он дал команду с таким лицемерно-торжественным видом, будто объявлял новую награду, и палуба зашевелилась: трюмные мухи и бывалые коршуны снова собрались в строй, готовые служить своему капитану – и, возможно, его новой, странной добыче.