туманный берег
18 октября 2025 г., 18:03
Примечания:
в этой главе появиться персонаж из первого сезона ИВК, потому что я так хочу)
— Суша на горизонте! — хриплый крик впередсмотрящего разорвал сонную пелену рассвета.
— Отлично, — выдохнул Су Бон, едва слышно, так, что слова растворились в туманной пелене, будто сама ночь унесла их с собой.
Над гладью ещё висели зыбкие сумерки. Первые лучи рассвета только начинали пробиваться сквозь хмурый небосвод, окрашивая его в нежный розовый, пока последние звёзды угасали одна за другой. Луна, бледная и виноватая, пряталась за клочковатые облака, прощаясь с ночью. Их приход оказался даже раньше, чем планировалось, – удача редкая, а потому вдвойне сладкая.
— Привести по ветру, шавки трюмные! — рявкнул капитан, и голос его разнёсся по палубе, словно пушечный залп. — Ходу не сбавлять! Но глядите в оба – мель, камни и рифы, мать вашу! Туманный Берег – место дикое и коварное, держать малый угол, пока не выйдем из проклятого тумана!
— Так точно, капитан! — разом откликнулась палуба.
Галеон пошёл в полный ход, грудью врезаясь в свинцовые воды. За кормой пена взвивалась белыми гривами, попутный ветер наливался в паруса, уводил судно вперёд, точно валькирия тянула его за крылья. Канаты натужно скрипели, блоки гремели, рангоут отзывался глухим басом, а над всем этим звенели крики чаек, срывающихся в утренний воздух. Матросы суетились: одни драили палубу, пока та не засверкала, другие латали парусину, третьи проверяли снасти, чтобы встретить солнце с судном во всей грозной красоте. Над всем этим царством труда и брани властвовал боцман – хриплый, неутомимый, не щадивший ни слова, ни подзатыльника.
Руки Су Бона легли на руль, будто вросли в дерево, почти священно. Для него штурвал был алтарём, а корабль – храмом, и вести его через предательские воды мог только он сам. Сонный рулевой, согнанный с вахты, побрёл вниз, в душный кубрик, оставив капитана наедине с гулким дыханием галеона. Су Бон мягко повёл судно чуть влево, выверяя курс к мрачной гавани, где море сменялось болотными топями и чёрными кронами плакучих деревьев, будто стороживших чужие души.
Сэ Ми, как всегда, торчала рядом, не отходя ни на шаг. Устало опершись о борт, всматривалась в мутную пелену тумана над водой. Сколько он ни гнал её спать – не уходила. Недоверие всё ещё точило её, даже несмотря на доказательства, что он вывалил на неё без остатка. Он, правда, не злился. Лишь косился на её затылок и ухмылялся про себя: упрямая, как истинный моряк.
Скоро, проскочив последние мили по темной глади, Чхве повёл судно левее, осторожно обходя скрытые под поверхностью рифы и подводные камни – коварные зубья, что прятало в себе пристанище морской ведьмы. Никогда он не позволил бы, чтобы его драгоценный галеон, его живая плоть и гордость, получил хоть малейшую трещину о такой берег. Голос капитана, хриплый и властный, снова грянул над палубой, как удар бича по спинам ветра:
— Опустить паруса! Сбавить ход, и прекратить считать чаек! Якорь готовить к сбросу, мы подходим к берегу!
Палуба ожила, заскреблась и загудела, как гнездо разъярённых ос, всполошённых рукой хозяина. Матросы, подгоняемые хриплым громом его голоса, метались по местам: кто-то ловко освобождал снасти, кто-то, пыхтя, бросался к лебёдке. Танос навалился на штурвал всем телом, будто сливаясь с ним в единое существо, и только коротко кивнул Сэ Ми. Девушка, вечно настороже, ответила тем же сдержанным движением и каблуки её сапог с железными набойками зазвенели по доскам, когда она сорвалась вниз по лестнице.
— Живее, бакланы! Капитан ждать не станет! Шлюпки к спуску готовить, дальше идём на вёслах! — её голос взметнулся по палубе грозовым раскатом, вторя его собственному крику. Она была его эхо – звонким, неумолимым, как сталь о сталь. Его очаровательная спутница грехов и бурь.
— Так точно! — рявкнули моряки в ответ, слаженным хором, отдавая ей почтение, будто она была не просто женщиной, а военачальником целой армии.
Су Бон ухмыльнулся: его всегда забавлял этот почтительный страх, что внушала её хрупкая фигура, и не зря. Её кулак был тяжелее любого боцмана Имперского флота – он-то знал цену её удару, особенно в челюсть. Да и перепить она могла любого смельчака в тавернах Салмары, обобрав до нитки под звонкий смех. Шутки с ней были плохи, и команда давно усвоила это, как закон морей.
Она легко, почти играючи, пробежала дальше по палубе, вцепилась в канаты рядом с матросами и, как заправский моряк, стала помогать сворачивать паруса. Ветер бился в ткань, шипел в снастях, а над всем этим скрежетал и шептал берег – мрачный и зыбкий, словно сам звал их в свои тени.
Солнце, выкарабкавшись из-за края моря, роняло на мир живые искры света, окрашивая горизонт в горячие оранжевые тона. Лучи увереннее расползались по небу, гоня прочь остатки ночной тьмы, и темная синева, ещё недавняя хозяйка над волнами, теперь отступала под напором раскатистой голубизны. Утренняя гладь переливалась серебряной каймой, словно море выкатило на поверхность все свои сокровища, и блеск уже начал резать глаза, как остро наточенный клинок.
Под самым бортом шлюпка, свешенная на тросах, нетерпеливо покачивалась на холодных утренних порывах. Северный ветер гладил щеки влажными поцелуями, пробираясь под ткань рубахи, и по коже бежали мурашки, будто сама стихия напоминала, куда они держат путь. На палубе же стоял суетный шум – команда сноровисто доводила последние приготовления: проверяли снасти, затягивали канаты, закрепляли весла. Каждый понимал, что лодка повезет капитана и его людей в самые кишки проклятого Туманного Берега, туда, где таится морская ведьма.
— Ген Су! Прыгай давай в шлюпку! — Чхве, стоя у борта, лениво указал пальцем на любимого матроса, который как раз колдовал над креплением каната.
Тот вскинул голову, и по лицу мгновенно разлилось сияние. Он, что есть силы, затянул узел – так, что канат аж жалобно скрипнул – и с глупой радостью, чуть ли не хлопая в ладоши, воскликнул:
— Я тоже иду!? Спасибо, капитан!
Радость его была такой чистой и детской, что казалось, ещё миг – и парень задохнется от счастья. Су Бон только отмахнулся небрежно, будто это решение не стоило ни гроша, словно прогонял назойливую муху.
Сам же капитан в это время пробегал глазами драгоценные записи – древние строки о детях моря, обрывки легенд и суеверий. Он вбивал их в голову с упрямством матроса, штопающего парус в последний час перед штормом. Карты и книги брать с собой он не собирался: у морской ведьмы руки загребущие ничуть не хуже его собственных, а терять своё самое дорогое добро Су Бон не собирался. Легенды – да, перескажет, но карты останутся с ним.
Закончив, он кинул свитки Сэ Ми, и та ловко подхватила, протянув их Мин Су. Девушка коротко велела спрятать добычу подальше от чужих глаз, и тот с готовностью выполнил приказ.
— Я тогда приведу нашу русалку, — звонко отозвалась Сэ Ми. Она, вечно с искрой в глазах, снова решила за него, как действовать, будто именно ей принадлежала команда. Су Бон же криво усмехнулся: пора бы уже отучить её от привычки примерять на себя капитанскую шляпу. Ведь она всего лишь штурман, а не владычица корабля.
— Не-не, señorita, стоять, — лениво, но твёрдо окликнул он, и разрезал воздух своим словом.
Сэ Ми уже разворачивалась, шагнула к его каюте, её каблуки загремели по доскам палубы, юбка плеснула по ветру, но капитан оказался проворней. Он резко ступил наперерез, его ладони легли на её узкие плечи, и остановили, как якорь удерживает рвущийся в шторм корабль. Девушка вскинула на него глаза – карие сверкнули, острые, как ножи, полные недоверия. В этом взгляде ясно читалось: «Что опять не так, Су Бон?»
Он лишь усмехнулся, дёрнув плечами, объясняя пустяк:
— Он уснул. Я не хочу его тревожить.
На её лице всё изменилось мигом. Сначала брови изогнулись дугой, губы приоткрылись в немом изумлении, но тут же черты окаменели, вернув себе холодную плавность. Кожа вновь стала ровной, как белый фарфор, губы сложились в тонкую линию, и лишь тяжёлый вздох вырвался наружу, как ропот недовольного моря.
Она отвела взгляд, скинула его руки и скользнула мимо, обогнув его так же ловко, как корабль обходит риф. Уже шагнула к шлюпке, когда он снова перехватил её – на этот раз за запястья. Его пальцы сомкнулись крепко, и он резко повернул её к себе лицом. Их взгляды встретились, прямые и упрямые, как два шпажа в поединке, и над палубой загустел воздух, готовый лопнуть от искры.
— Да что опять такое?! — голос Сэ Ми сорвался на возмущённое ругательство, острое, как плеть. Брови сошлись у переносицы, губы скривились в злой гримасе, казалось, вот-вот сорвётся проклятие. Но руку она не выдернула – только замерла, сдержанно ожидая внятных объяснений.
— Ты остаёшься на корабле, — отрезал Су Бон. Спокойно, без надрыва, и это было так же естественно, как приказ «поднять паруса».
— Позволю себе спросить: почему же? — раздражение так и плеснуло наружу, искрясь в каждом её движении. Она бросала взгляды – то на него, то на свою руку, зажатую в тисках его широкой ладони, снова возвращаясь к его лицу. Карие глаза горели упрямым огнём.
Чхве не поддался. Мягко потянул её ближе, наклонился к самому уху, так, чтобы любопытные матросские уши ничего не уловили, и, почти касаясь дыханием её щёки, проговорил глухим полушёпотом:
— Потому что я этим крысам не доверяю.
Он оглянулся исподлобья. У грот-мачты кучковались три-четыре морских волка, прожжённые, с лицами, словно выдолбленными из соли и табака. Они вели разговор негромко, едва шевеля губами, не жестикулируя – и от этого выглядели ещё подозрительнее, чем если бы спорили во всё горло.
— Да не украдут твои карты, — закатила глаза Сэ Ми, так резко, что это движение могло бы быть орудием презрения, — а если и украдут, далеко не уйдут. Ты превращаешься в параноика, Су Бон. — Она прыснула смехом прямо ему в лицо, лёгким, но колким, как иголка. Намёк был очевиден: вокруг – лишь бескрайнее море и гиблые топи, куда сунется один только безумец. Такой, как Танос.
Но весёлое презрение не сбило серьёзности с лица Су Бона. Он только качнул головой.
— Да дьявол с ними, с картами, — в голубых глазах блеснул алчный огонь, — я слышал, как они шептались о русалке, Сэ Ми. Я клянусь! Эти грязные сволочи только и ждут, когда я отвернусь! — он сбился на гнев, голос прорезал воздух, словно выстрел, а потом снова сдержался, втянул его обратно в полушёпот. Брови дёрнулись, подчеркивая каждое слово. — Ты девушка – тебе ли не знать, какие мужики свиньи.
Он выждал паузу, пока её плечи чуть расслабились, а лицо приобрело спокойный оттенок принятия. Наигранно состроил умоляющую гримасу, пообещал золотые горы и сокровища, каких не снилось императору, по привычке.
— Ладно, — коротко кивнула она, вздохнув так, словно отпустила из себя лишний жар. Прикрыла глаза и добавила сквозь зубы: — Но знай: если ты решил его себе приберечь, ты ничем не лучше их.
И ловким рывком выдернула руку из его хватки.
***
Через листву свет пробивался плохо, лениво распадаясь на тонкие лучи, и оттого на лицах матросов плясали замысловатые тени – живые, будто ведьмины пальцы, скользящие по коже. Среди них мерцали редкие золотые всполохи солнца, едва пробивавшегося сквозь вязь ветвей. Над водой стелилась плотная молочная дымка – такая густая, что её хотелось зачерпнуть ладонью. Она ползла по илистой глади, как дорогая ткань, шелковисто спадающая с тела морской нимфы с нежным шорохом.
От болот тянуло зловонным дыханием – запах тины, гнили и соли смешался в странный дурман, щекочущий ноздри. Ветер был тёплый, душный, но пронзённый могильной прохладой: порой он рвался с лёгким свистом и шевелил камыши, заставляя их петь в унисон с кваканьем лягушек.
Шлюпка шла медленно, будто сама не желала пересекать границу живого и мёртвого. Нос тяжело въезжал в кромку болотных зарослей, и с каждым гребком весла вода становилась гуще, вязче, словно сама цеплялась за них, не отпуская. Стоило лопасти взметнуться, как с них стекала мутная зелень, и виднелись водоросли, клубящиеся в пучине, словно чьи-то волосы, зацепившиеся за дерево.
Под лодкой вода то и дело вздувалась пузырями – болотная жизнь не унималась, несмотря на появление незваных гостей. Сквозь толщу тины мелькали тени – дохлые рыбёшки, ленивые угри, крабы, прячущиеся в иле. Где-то в тени коряг шевелилось что-то крупное, и от этого даже самые смелые матросы невольно прижимали ноги к борту.
Над головой кружили мошки и болотные мотыльки, пьяные от запаха человеческой крови. Комары звенели, словно рой проклятых колокольчиков. На ветвях, тонущих в листве, прятались дикие птахи – редкие, дрожащие и щебечущие так, будто звали кого-то издалека. Но самым зловещим были не они. В мутной воде то и дело блеснёт чешуйчатая спина, хищный плавник или зубчатый гребень аллигатора.
Они скользили медленно, почти беззвучно, с ленивой жаждой, будто знали, что стоит кому-то свесить руку или ногу – и мгновенно сомкнутся пасти, тяжелые и беспощадные.
Потому все в шлюпке сидели смирно, напряжённо, и само болото слушало их дыхание.
Ген Су, самый младший в лодке, опасливо перегнулся через борт, взглядом выискивая дно сквозь мутную тину – отвратно липкую, полную веточек и болотного мусора. Вода казалась вязкой, как кисель, с зеленоватыми разводами, в которых утренний свет расплывался бледными бликами. Где-то внизу шевельнулось нечто, и юноша быстро втянул голову обратно, будто само болото приглядывалось к нему в ответ – ждало, пока он оступится. Ему чудилось, что стоит лишь податься чуть ближе – и оттуда вынырнет что-то острое, зубастое, и, точно, оттяпает он него кусочек.
Трясина раскинулась перед ним мягкими пятнами зелени и мха, словно древняя карта, раскатанная на мутной воде. Над всем этим медленно клубился туман, дыша холодом и гнилью, а болотный запах въедался в кожу, смешиваясь с солёной потом тельняшек.
— Смотри, а то нос откусит, — сухо и хрипло усмехнулся кто-то за спиной.
Ген Су дёрнулся, выпрямился, будто пойманный на краже ромовой бочки. Над ним навис старший матрос – широкоплечий, седой, с парой золотых зубов, блеснувших в тени, как две проклятые монеты.
— Я понимаю, молодая кровь она такая, — продолжил тот, с прицельной язвительностью. — Вам подавай славу, девок и порох, чтобы можно было легенды на прочность проверить, а мозгов при этом – ни на грош.
Юноша молчал, закусив губу. Весь жар, что мгновение назад разгорался в нём, быстро сполз под кожу, как морская соль в рану.
Седой сплюнул в воду и снова заговорил – уже тише, будто в ухо самой тине:
— Туманный Берег – место гиблое. Тут только черти ошиваются.
Его голос стал заговорщеским, хриплым, с привкусом старых суеверий. Болото будто прислушалось, и даже лягушки на миг стихли.
Ген Су поднял бровь, переглянулся с ним, а потом скользнул взглядом на фигуру, сидевшую впереди, в самом носу лодки. Танос. Тихий, неподвижный, словно высеченный из соли.
— А капитан? — осторожно спросил юноша, подаваясь ближе, опершись локтями о колени.
Старший прищурился, усмехнулся безрадостно:
— Ц, капитан… — покачал он головой и, почти не шевеля губами, прошептал: — Капитан у нас безумен. Он ни морскую ведьму, ни самого кракена не боится.
— Безумен? — Ген Су чуть подался вперёд, голосом вполтона. — Вы хотели сказать – бесстрашен?
Старший рывком выпрямился в струн.
— Я сказал, что сказал, юнец, — рявкнул он и отвернулся, – разговор растворился вместе с дымкой над водой. Лодка снова погрузилась в вязкое молчание. Лишь плеск вёсел да редкое кваканье из трясины сопровождали их путь в самое сердце проклятого берега.
Ген Су в недоумении поджал губы и его взгляд снова влип в широкую капитанскую спину. Он будто и не замечал липкого жара болота, тягучего смрада гнили и страха, что висел над водой, как туман. Танос сидел расслабленно, небрежно, словно плыл к старому знакомому на вечерний ужин. Все эти россказни матросов про чудовищ, проклятия и тени в трясине вызывали у него только ленивую усмешку. Страх был ему чужд как язык молчаливого моря. Легендарный Танос не боялся ни моря, ни даже самой смерти – что уж говорить о каком-то домишке, затерянном в топях.
Он вынул саблю не ради угрозы – лишь чтобы раздвинуть тяжёлые, плачущие ветви ивы, свисавшие над водой, как зелёные занавеси. Листья с тихим шорохом касались стали, оставляя влажные следы, – сама трясина не хотела выпускать непрошеных гостей. Су Бон чуть привстал, вглядываясь вперёд.
На одном из островков, раскиданных в хаосе топей, стоял дом. Невысокий, покосившийся, словно старик, что давно утратил силы. Пристань под ним обросла мхом, доски потемнели, рассохлись и сплелись с ракушками, плющом и болотными водорослями. Витражные окна застеклены грязью и серой, плотно запаянные временем, черепица местами осыпалась, а где осталась – проросла мягким ковром мха, где теперь гнездились болотные птицы. Перед порогом раскинулся крошечный садик: не ухоженный, но странно живой – полон влагою пышных цветов и растений, что росли только там, где человек уже давно не ступал. Среди них торчали безвкусные глиняные фигурки гномов и уродливых фей с облупившейся краской, а косая лавочка вросла в трясину наполовину, словно болото уже проглотило её, да не успело закончить трапезу.
Всё выглядело так, будто хозяин покинул эти места века назад, и время само забыло, как сюда возвращаться. Но над крышей лениво струился серый дым, а в мутных окнах теплым светом горело пламя свечей – упрямое и живое, будто само болото дышало им. Дом был жив. И он ждал.
— Прибыли, джентльмены, — протянул Танос с ленивым, почти чарующим удовольствием, встав во весь рост на носу лодки. Судно опасно качнулось, накренилось вперёд, чуть не зачерпнув мутную жижу, но капитан даже не дрогнул. — Моя дорогая Мама Лир, — с насмешливым поклоном представил он саму ведьму её дому, обращаясь лишь к пустоте и тишине.
Он опустил саблю и, не глядя на притихших матросов, коротко бросил:
— Сушите вёсла. Швартуемся.
Су Бон не столько сошёл, сколько спрыгнул на старый причал, доски под сапогами жалобно взвизгнули, прогибаясь под весом, и стонали от старости. Он не стал ждать нерасторопных морских псов – пошёл вперёд размашисто, уверенно, как тот, кто уже вступал на проклятую землю не раз. Следом за ним, не раздумывая ни секунды, помчался восторженный Ген Су – юнец с глазами полными наивного рвения, нагло оставив старших товарищей разбираться со шлюпкой и дохлым причалом.
Они пробились сквозь заросший садик – дикие травы цеплялись за подошвы, шипами жаля кожу, будто не желали пускать чужаков. Воздух был плотный, влажный, пропитанный запахом болота, прелых листьев и старой магии. Перед ними возвышалась дверь – покосившаяся, но живая, дышащая, вся увешанная колдовскими безделушками и амулетами: кости птиц, перья, стеклянные бусины, и впереди – вышитая марлевая салфетка, дрожащая от малейшего ветра, словно белый призрак на страже порога.
Танос не стал утруждать себя ни стуком, ни приветствием. Он ворвался в дом как шторм в бухту – с уверенностью, что тут всё принадлежит ему по праву. Одним рывком распахнул дверь, и старые петли взвыли, как будто сам дом вздохнул от неожиданности.
Внутри ударило в нос густым, тяжелым запахом трав, сырости и чего-то сладковато-мясного – как если бы здесь долго варили ведьмину похлёбку из грехов и костей. Пространство было невелико, но всякая мелочь, каждый угол жил своей жизнью, дрожал и шептал от старых чар.
На полках лежали книги – потертые, в мягких кожаных переплётах, с перепачканными страницами, где чернила поблекли, будто впитали чужие судьбы. Между книгами висели пучки сухоцветов и венички из шалфея, полыни, крапивы. С потолка свисали старинные гобелены – вышитые рукой, что, казалось, знала не только ткань, но и плоть. В горшках и просто из земляных кучек на полу росли растения – тонкие, ядовитые, колючие, некоторые даже шевелились, реагируя на дыхание пришедших.
Тонкий дым благовоний полз под потолком, сплетаясь с пыльными клубами, и всё вокруг будто двигалось медленно, как под водой. В углах громоздились сундуки, тряпки всех цветов, шкурки зверей, шклянки с мутной жижей, где плавали змеи, пауки и человеческие глаза – беззрачные, блестящие. На стенах висели амулеты, обереги, кресты, костяные маски и клыки; всё это дрожало в свете десятков свечей, что горели на полу, на полках, даже на алюминиевых кастрюлях.
На плите, подпитанной тлеющими дровами, булькало варево – густое, черное, издающее то ли стон, то ли смех. Воздух дрожал от жара, от магии, от древнего запаха крови и соли. И глаза сами бегали – невозможно было не смотреть, не вглядываться, не жадничать этот безумный, чудовищно прекрасный хаос, в котором, казалось, жил целый мир.
Но Чхве, как водится, на всё это было наплевать. Он уже бывал тут не раз и, в отличие от Ген Су, что стоял с разинутым ртом, вертя головой, как сломанная шарнирная кукла, выцепляя глазами каждую диковинку с жадностью дурака, подобные ведьминские причуды его не особенно трогали. Разве что глаза в банках моргнули бы – вот тогда бы, пожалуй, он и удивился. Но те лишь плавно кружились в тугой, вязкой жиже, безмолвные, словно давно смирившиеся со своей участью.
Таноса же интересовала лишь одна фигура – хозяйка дома. Он скользил взглядом по стенам, меж пучков трав и навесов из черепков и костей, выискивая ту самую копну спутанных кудрей, что помнил по прошлым встречам.
— А я тебя ждала, — голос, ленивый, чуть скрипучий, с нарочито театральной напыщенностью, прорезал тишину хижины, будто лезвие по стеклу.
Су Бон мгновенно дёрнул головой в ту сторону и расплылся в зверином, самодовольном оскале. Ген Су же вздрогнул всем телом – что-то ледяное, колючее пробежало у него вдоль позвоночника, оставив за собой след липкого страха.
Ведьма сидела прямо перед ними – за старым, шрамированным временем столом, в самом сердце комнаты. Устало подперев щеку, она смотрела будто сквозь них, не мигая. И юный моряк мог поклясться треуголкой капитана, что секунду назад её там не было.
Су Бон, напротив, был только рад. Он шагнул вперёд с тем самым нахрапом, что не раз спасал его в драках и уводил от смерти: медленно, горделиво, будто актёр на сцене. Расставив ноги, выпрямив спину, с ухмылкой наглой и самоуверенной, он закинул большие пальцы за пояс и глянул на ведьму как на старую знакомую.
— И почему же? — усмехнулся он, слегка дернув головой, будто дразня.
— Ну, потому что папочка-океан нынче неспокоен, — ответила она тем же тоном, изогнув губы в ухмылке, где мелькнула чернота ровных зубов. Ведьма приподнялась, переплела пальцы, опершись локтями о стол, и взгляд её блеснул, как нефть под луной. — Ветра шепчут, что у него что-то украли. А когда все семь морей бушуют, у меня на пороге обязательно появляется пират Чхве Су Бон.
— Значит, ты и должна знать, что я к тебе по делу, — ухмыльнулся Танос, и, опершись ладонями о стол, навис над ней, будто буря над сонной гаванью. Свет свечей рвался сквозь сизый дым, дрожал по его коже янтарными бликами, а по столешнице, под натиском его рук, побежали зыбкие тени, словно волны по доскам старой палубы.
— Как будто ты когда-то заходил ко мне просто попить чай да посплетничать, — протянула Мама Лир, лениво, с едва уловимой, почти кошачьей обидой, и её голос растекался по воздуху, как сладкий яд. В каждом слове звучало то ли насмешка, то ли обещание. На лице ведьмы, освещённом дрожащими языками пламени, скользили мягкие отблески – то златые, то кроваво-алые, словно в ней самой боролись утро и полночь. — Ну и что же за дело такое, капитан, что течения аж сюда тебя занесли, — слова она вытягивала, как нить из шелка, напевно, почти завораживающе, будто цитировала древний морской заговор.
— Хочу, чтобы ты подсказала мне ответ на одну загадку, — Чхве ответил тем же тоном, подхватывая её игру, и в его голосе зазвенело что-то хищное, как клинок, скользящий из ножен. Напряжение между ними натянулось до звона, будто струна из меди – и этот звон гулко разнёсся по дому, сквозь дым, травы и пыль. Он наклонился ближе, и их тени сплелись на столе чёрными змеями.
Свечи дрожали, таяли быстрее, стекая горячим воском, будто время само плавилось в их присутствии. Воздух был густым, как зелье, пах травой, солью и чем-то горелым – старой магией. За окнами болото молчало, застыло в ожидании, и даже лягушки не осмеливались квакнуть. Мир замер, пока ведьма и пират стояли напротив друг друга – два существa из разных легенд, сошедшихся в точке, где дыхание и колдовство звучат одинаково.
— Да? И чем же платить собрался мне за помощь, капитан? — её голос хлестнул мягко, бархатным кнутом. Мама Лир не уступала – на её губах блеснул оскал, и в нём сверкнула вся чернота ночи. Она взглянула на него из-под ресниц, не мигая, с ленивой, змеино-медленной уверенностью, и, скользнув ладонью по щеке, уложила голову на руки, как кошка, уставшая после охоты, но всё ещё готовая рвануться.
Су Бон взъерепенился – плечи его вздрогнули, выгнулись остро, как костлявые крылья, готовые рассечь воздух. Он наклонился ближе, так что полумрак обтёк его лицо, и тень легла ему на скулы, превращая черты в нечто нечеловеческое, словно старый портовый демон вылез из подвала вместе с запахом рома и соли. Ген Су даже представить не хотел, каким было это выражение – но чувствовал его спиной, как приближение грозы.
— Какой платить, Мама, — голос Таноса стал ниже, глуже, почти рокочущий, — или уже забыла про старый должок?
Воздух между ними сгустился, как перед ударом грома. В комнате становилось жарко, неестественно жарко; пламя свечей дрожало и вытягивалось вверх, к потолку поднимались тонкие живые нити. Из углов, из трещин в стенах, из самой земли пополз запах – сера, горелое дерево, старое железо. Мир словно медленно закипал, дышал им, впитывал их разговор.
Тени на стенах шевелились – не от ветра, а будто слушали. Фантомный жар становился почти осязаемым, и казалось, стоит бросить спичку – и дом вспыхнет синим пламенем, в котором сольются магия, долг и грех.
Чхве хмыкнул с раздражением, давя на неё взглядом, тяжёлым, как галеон в штиль. Мама Лир хлопнула ресницами, быстро, как мотылёк, задетый пламенем свечи, а потом вдруг резко подорвалась с места – так, что стул заскрипел и едва не опрокинулся, будто её сгоняла с сиденья сама неведомая сила. Тело её дёрнулось, как кукла на нитях, и Ген Су, не выдержав, зажмурился, готовясь к худшему – к грому, проклятию, разлетающимся искрам, да хоть к тому, чтобы земля провалилась под ногами.
Но тишину прорезал лишь жалобный вздох и недовольный скрип половиц.
Он осмелился приоткрыть один глаз – и увидел, как ведьма, вся в обиде и возмущении, топорщит брови и размахивает в сторону капитана пальцем с длинным, чёрным, как воронье перо, ногтем:
— Вот-вот не надо мне тут! Должна я ему… — прорычала она, почти заикаясь от злости. — Ничего я тебе не должна!
Голос её прозвучал не угрожающе и не колдовски – скорее, как у пьяной торговки, пойманной на мелкой краже в портовой таверне. Чхве, по-прежнему раздражённый, с грохотом вдарил ладонями по столу – посуда подпрыгнула, свечи затрепетали, а ведьма коротко икнула и отскочила вбок, прикрываясь руками.
— Карточный долг – это закон! — взревел он, как на палубе во время шторма, расправляя плечи и двинувшись вокруг стола с грозным размахом.
— Да мухлевал ты, гаденыш! — выплюнула ведьма, сузив глаза в тонкие щели, и уголки губ уже начинали предательски дёргаться.
— Мухлевал, не мухлевал – какая разница? — передразнил её Су Бон с тем самым пиратским нахальством, — выиграл-то я!
Они двинулись вдоль стола навстречу друг другу, кружась как в странном танце – ведьма с поднятой рукой, Чхве театрально хмуря брови. Ген Су смотрел на них, растерянный и глупо восхищённый, будто мальчишка, впервые попавший в цирк – всё это больше напоминало пьесу, чем дьявольский ритуал, и пугало уже не страхом, а нелепой, заразительной театральностью.
— Я отыграюсь! — визгливо возразила Мама Лир, обежав угол.
— Чё ты мне заливаешь, Мама, — покачал головой Су Бон, осуждающе, почти отечески. — Ты сначала старый долг верни, а потом уж кричи про новую партию.
Она взъелась – загнанно, зло, словно в ней зажгли фитиль. Из груди вырвался не столько крик, сколько сгусток хриплого, почти нечленораздельного шипения – как древний заговор, сорвавшийся с языка.
Воздух в хижине дрогнул, свечи колыхнулись. Раздражение и отчаяние взметнули её тело, выгнув его в сторону, юбка цвета жжёной охры с поблекшими, выцветшими цветами закружилась вихрем, задевая воздух тёплым, пряным запахом трав и пыли. Она обернулась вокруг себя пару раз, с шумом топнув ногой, будто вытаптывала из пола собственную досаду.
Су Бон, как зачарованный, следил за её вихляющим силуэтом, как зритель за уставшей актрисой, прекрасно зная, что в этом спектакле финал уже предрешён – победа всё равно будет за ним.
— Ладно! — она вдруг рванулась к нему, так стремительно, что казалось, прошла сквозь мебель как тень. В одно мгновение оказалась прямо перед пиратом, дыша в лицо, тыкая в грудь длинным, чёрным ногтем. — Дьявол с тобой, Су Бон! Что тебе нужно?! — слова рвались коротко, с хрипотцой, но уже без силы – лишь раздражённый остаток урагана, затухающего на отмели. Её аура ещё искрила гневом, словно воздух вокруг дрожал от жара, но Танос будто не замечал – стоял невозмутимый, с ухмылкой довольного кота, что снова стащил сливки.
— Вот так бы сразу, Мама, — довольно протянул он, радостный, как ребёнок после удачной проделки. Шагнул к ней ближе, уверенно, схватил за худые предплечья – и заключил в объятия с такой силой, что хрупкие кости ведьмы жалобно хрустнули. Лицо его смягчилось, потеплело, словно в миг он забыл все громы и карточные долги; в этих стенах он вдруг выглядел почти домашним, как хозяин, вернувшийся с долгого плавания.
Она пикнула, сбитая с толку, и, смущённо прокряхтев, неуклюже похлопала его по спине, уткнувшись носом в ворот его рубахи:
— И сколько раз тебя ещё просить… называй меня Ми Нё.
Их объятия распались медленно, растворились в воздухе вместе с последним эхом их спора. Ни обиды, ни злости – только ленивое тепло, словно волна откатилась, оставив за собой след из пены и тихий смех. Ведьма выскользнула из рук пирата плавно, как морской угорь, и, не спеша, двинулась к плите. Её шаги были текучи и чуть раскачивались, она плыла по собственным приливам, а тяжелая юбка из выцветшей ткани шуршала о пол, то и дело подхватываемая сквозняком, что тянулся из щелей старого дома.
С каждым её движением гремели амулеты, перекликались кулоны из кости, стекла и ракушек, и перешептывались между собой кольца на пальцах. Мама Лир взмахнула рукой, нагло и красиво, отбрасывая с лица спутанную копну густых кудрей – в волосах поблёскивали бусины, застряли крошечные камушки и прилипли листья болотных трав. Казалось, сама природа этого острова держала её за волосы, не отпуская.
— Ну, так чего ты хочешь? — протянула она тягуче, с ухмылкой, в голосе которой скользила насмешка. Слова звучали лениво, как будто она говорила не с живым человеком, а с эхом. Ведьма даже не обернулась – только изредка бросала короткие взгляды через плечо, и глаза её блестели сквозь спутанную сетку волос, превращая капитана в расплывчатый силуэт, мерцающий между локонами. — Может, чайку?
Следующее её движение было резким, как вспышка молнии: развернувшись на пятках, она одним отточенным жестом схватила кубок и зачерпнула им чёрную, тягучую жидкость из котла. Варево зашипело, вспенилось, издав запах сладковато-гнилой мяты и морской соли.
— Воздержусь, — отмахнулся Танос, как от настырного предложения судьбы. С лёгкой гримасой брезгливости он отодвинул стул и, опустившись в него с привычной царственной развалкой, устроился, будто на троне. Его силуэт слился с полумраком комнаты – и в этом полумраке снова стало тихо, но не спокойно.
— А я бы выпил, — подал голос Ген Су, всё ещё топчущийся у двери, скромный, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие этой сцены. Он не хотел мешать – да кто он, чтобы лезть в разговор двух таких стихий? – но теперь, когда театральный накал схлынул, матрос вдруг понял, что тоже хочет хоть крошку от этой встречи, хоть глоток – буквально – вкуса пристанища Мамы Лир.
Она снова улыбнулась – широко, почти до ушей, так что блеснули алые дёсны и ровные, словно выжженные, зубы. С той же небрежной плавностью, как волна отливает от берега, ведьма развернулась и протянула ему кубок. В её движении было что-то и чарующее, и мерзкое, как в рыбе, что пахнет морем и смертью одновременно.
Чхве посмотрел на матроса, как на умалишённого, приподняв бровь так, будто пытался понять – тот вообще в своём уме? Но потом хмыкнул, полупритворно раздражённо, и с тем же барским великодушием, что позволял проигравшему выжить после драки, жестом пригласил его присесть.
Ген Су засуетился от радости, подскочил, будто козлёнок, которому выдали целый пучок зелени, и плюхнулся на стул рядом. Ведьма придвинула ему кубок – тяжёлый, покрытый ржавчиной и какими-то древними письменами, – а напиток внутри лениво колыхнулся, густой и блестящий, будто нефть.
— Спасибо, — выдохнул моряк, едва касаясь кубка губами.
Танос следил за ним с ленивым прищуром, нарочно дожидаясь момента, когда тот осмелится сделать первый глоток. И когда на лице Ген Су промелькнуло всё – от гримасы отвращения до почти священного просветления, – капитан громко рассмеялся, запрокинув голову, словно море само загрохотало в ответ. Потом, всё ещё усмехаясь, он вернул взгляд к ведьме.
— Ты же знаешь о Жемчужных Слёзах Моря? — протянул он с тем самым хищным интересом, который всегда предвещал беду или сделку.
— Знаю, — отозвалась ведьма с ленивым смешком, усаживаясь напротив Таноса и сцепляя тонкие пальцы лодочкой перед собой снова. – Легенда старая, как само море. Настолько древняя, что её теперь только шёпотом и рассказывают,— голос Ми Нё переливался, будто вязкий мёд по стеклу, а в её глазах плавал лукавый блеск. Она стрельнула в Чхве взглядом, и губы её растянулись в улыбке, от которой сыпались невидимые искры, — а что такое, капитан?
— Да так, — Су Бон облокотился на локти, наклоняясь ближе, в его небесных глазах плясали бесы и отблески свечей. — Попалась мне карта… и в ней сказано про невиданные сокровища. Такие, о которых знают только дети моря, — он подыграл ей, поддавшись этому театру, медленно склоняя голову на бок, точно подражая ведьме в её хитрой манере говорить намёками.
Ми Нё игриво дёрнула плечом, но интерес тщательно спрятала под маской скуки.
— Капитан, — донёсся сонный, сбивчивый голос, — вы ж её… ик… украли, а не нашли… — Ген Су уже почти слился со столом, обмякший от ведьминого чая, и едва ворочал языком.
Оба – и ведьма, и пират – синхронно покосились на него, как на случайного шута, вторгшегося в великое действо, и, хмыкнув, снова вернулись к своей игре взглядов и слов.
— Ну так чего ты от меня хочешь? — Мама откинулась поудобнее на скрипучий стул, закинула ногу на ногу и, словно скучающая богиня, оперлась щекой на ладонь. — Только русалки знают песнь, что приведёт к невидимым богатствам, — протянула она томно, почти скучно, глядя на Чхве исподлобья, будто из-под ряби тёплого тумана.
Она, казалось, чувствовала его колебания кожей – по самой дрожи воздуха. Что-то он явно недоговаривал. В глазах Чхве плясала буря, губы неровно двигались, будто слова рвались наружу, но спотыкались о зубы. Ведьма выпрямилась, подалась вперёд, вглядываясь в него с вниманием, в котором было больше чутья, чем у целого корабля крыс.
И тут её осенило.
Она всплеснула руками, точно взметнула стаю болотных птиц, и стул под ней скрипнул, заскользил по полу, оставив чёрный след.
— Сволочь! — взвизгнула она, тыча в него ногтем, цвета каминной сажи. Взгляд распахнулся, как у актрисы на сцене, когда публика затаила дыхание. Чхве закатил глаза небесного цвета, как от тяжёлого похмелья.
— Вот что у океана пропало! — завопила она с торжеством и ужасом одновременно. — Ты русалку вытащил из глубин, каким-то боком притащил на сушу! Да из-за тебя штормы бродят по морям, из-за тебя корабли тонут!
Танос лишь лениво приподнял бровь. Его раздражение было плотным, как перегретый воздух в хижине.
— Хорош, — рявкнул он густо, подаваясь вперёд. — Мы когда плыли – полный штиль был.
— Это потому, что ты, зараза такая, ещё и везучий! — яро возразила Ми Нё, ударяя словами, как веслом по воде. — У тебя и штиль, пока другие морскому дьяволу душу отдают! — она чуть привстала, словно готовая бросить в него чем-нибудь из посуды, но лишь дернула плечом, и бусы на шее звякнули. Су Бон губы поджал, сдержанно, как будто от сглаза отмахивался, не желая развивать спор о собственной несусветной удаче. С опаской, чтоб не накликать беду, он спокойно осел обратно на стул.
— Я не за моралями пришёл, — выдохнул пират устало, прикрыв глаза и втянув носом воздух, который пах и полынью, и морской солью, и чуть серой от её плитки. Голос его стал суше, без наигранной бравады. — Да, у меня русалка на корабле. Но не в этом суть. Я не догоняю, что значат эти легенды и письмена… а там путь к моим сокровищам.
Су Бон улёгся на стол, состроил жалостливую моську, глянув на ведьму исподлобья, чуть ли не влажными глазами, как мальчишка, пытающийся смягчить матросский выговор. Он явно хотел, чтобы Мама Лир сжалилась, хотя выглядел при этом всё тем же упрямым пиратом.
— Ты же в таком разбираешься, помоги мне, Ми Нё, — добавил он, слова прозвучали мягче, чем положено капитану, а от этого – ещё напряжённей.
— Разбираюсь… — протянула она, почесав подбородок так медленно, что кольца на пальцах поблескивали при каждом движении. Снисходительный, почти высокомерный взгляд скользнул по Су Бону, будто по старому сундуку с золотом, в котором она уже заранее знала все тайники.
Ведьма знала прекрасно: не богатства манили Таноса, а легендарность, что несётся следом за кладом, как шторм за кораблём. По стопам великого пирата он мечтал покорить саму стихию. И ей это начало казаться безумно интересным.
Она хохотнула, низко, с хрипотцой, и тоже наклонилась ближе, чтобы поравняться с ним, дыхнув прямо ему в лицо запахом мяты, полыни и пыли старых карт.
— Я даже тебе больше скажу, — прошептала она, улыбаясь уголком губ. — Я знала того самого великого пирата, что эти сокровища и спрятал.
И тут глаза Чхве распахнулись – как две серебряные монеты, брошенные на дно. Рот приоткрылся в немом изумлении. Первая мысль, что влезла в голову – как же, всё-таки, стара чёртова ведьма, – но едкость он удержал при себе, опасаясь, что Мама Лир услышит даже невысказанное. А если разобидится – пиши пропало: погонит его в щи с болот, и тогда точно придётся платить. В прошлый раз вся команда отдала зубы – буквально. В этот раз Су Бон даже думать не хотел, какой будет цена.
Зато лицо его расцвело, как морская лилия в тёплых течениях, и, озарённый внезапным вдохновением, он резко схватил Ми Нё за руку, заключив её в обе ладони.
— Так это же просто прекрасно! — воскликнул он почти певуче. — Тогда ты мне и расскажешь, куда плыть!
Глаза его блестели, отражённым лунным светом, но ведьма лишь покачала головой – медленно, с тяжёлой насмешкой.
— Нет, не расскажу, — цокнула она языком, и улыбка слетела с лица Су Бона, словно порыв ветра сорвал с мачты парус.
— Этот старый чёрт был так жаден и упрям, что даже под страхом смерти – и вечного блуждания в потерянных водах – не выдал тайну.
Она тяжело вздохнула и положила вторую руку поверх его – костлявую, узловатую, будто из соли и старого дерева. На фоне сильных рук Су Бона она казалась почти прозрачной.
— Как бы я ни просила шепнуть хоть словечко, он молчал. Даже о том, какой секрет таит его карта, и как её читать, – не сказал.
Ведьма посмотрела на его поникшее лицо и, смягчившись, провела большим пальцем по его рукам.
— Только дети моря – русалки – знают тайну Жемчужных Слёз Моря, — произнесла она тише, посвящая его в запретное. — Несут её скрытую в своих песнях.
Комната наполнилась запахом соли, мокрого дерева и далёких приливов – словно сам океан ответил на её слова, дунув лёгким бризом из приоткрытого окна.
Су Бон поджал губы, раздражённо выдохнул и ещё немного поизучал её лицо – тщетно ища там хоть тень обмана. Не найдя ничего, кроме девичей насмешки, он устало откинулся на скрипучем стуле. Ладонь легла на глаза, пальцы вдавились в переносицу, и тихое ругательство сорвалось сквозь зубы.
— Проклятье, — выдохнул он жалобно, из глубины груди. После коротких мучительных размышлений, отпустив лицо, посмотрел на ведьму спокойнее. — Может, это судьба. Не всё же мне должно даваться легко – даже скучно выходит.
В голосе зазвенела нотка самодовольства, старое пиратское бахвальство, и Ми Нё закатила глаза – так выразительно, что, казалось, потолок хижины дрогнул от её снисхождения.
— Хотя, если подумать, русалка у меня уже есть, — оживился он вдруг, в глазах зажглись серебристые искры. — Осталось лишь заставить его рассказать тайны великого пирата!
Он выпрямился, обретая прежнюю дерзость и азарт, словно море снова звалo его за горизонт. Но вдохновлённый напор мгновенно осадил её смех – хрипловатый и тягучий, разлившийся по дому скрежетом. Зазвенели окна, шевельнулись травы, в колбах затрепетали болотные отблески. Смех Мамы Лир был не громким – но властным, как раскат подводной волны.
— Заставить? — повторила она, чуть прикрыв рот тонкими пальцами, будто извиняясь за свою дерзость. — Кого, дитя? Русалку? — её голос перетёк в тихую, насмешливо-загадочную речь. — Самых строптивых и гордых созданий моря… да легче семь штормов пережить, чем склонить русалку к воле чужака.
Слова её были вязкими и волшебными, пропитаны илом и солью, и Су Бон невольно затаил дыхание. Он прекрасно понимал, о чём она говорит. Перед внутренним взором вспыхнуло лицо — черноглазое, упрямое, готовое укусить в любой момент.
— Ага, моя не просто гордая и непокорная, а ещё и капризная до жути, — выдохнул пират устало, как будто говорил не о древнем создании глубин, а о сварливой жене, что ждёт его на берегу после долгого плавания, пересчитывая грехи. Ми Нё фыркнула со смешком, едва заметно пожала плечами – мол, сам виновата, что связался. Танос опустил голову, потер шею и, чуть смягчившись, пробормотал, — а если угрозами? Один раз ведь сработало… я ж могу его к грот-мачте привязать и на солнце высушить?
Слова прозвучали не зло – скорее отчаянно, с хрипотцой уставшего человека, которому и сам план кажется глупым, но иных увы нет.
— Ну и получишь сухой труп вместо правды, — спокойно откликнулась ведьма. В улыбке её блеснули черные, смолистые зубы, и от этого весь образ вдруг стал липко-сладким, будто в воздухе растворился запах патоки. Она подалась ближе к Су Бону, что уже почти уперся лбом в стол, и легкими, осторожными касаниями приподняла его подбородок вверх – будто выманивая из темноты взгляд его небесных глаз.
— Ну же, капитан, — мурлыкнула она, — подумай… он же русалка. А ты – обаятельный, красивый мужчина.
Брови Таноса поползли вверх, а на лице появилась смесь недоумения и скрытого тщеславия. Он искоса взглянул на неё, будто хотел убедиться, шутит ли ведьма, но та лишь улыбалась – лениво, властно, с тем самым видом, каким улыбаются хозяйки дорогих притонов или императрицы, уверенные, что весь мир танцует под их пальцами.
Из Чхве вырвался тихий смешок, почти смущённый. Может, и вспыхнул где-то на скулах легкий румянец – такой, что не заметил бы даже мотылёк, отчаянно бьющийся в лампу у стены, пока огонь неторопливо жарил ему крылья.
— Думаешь, смогу его убедить помочь? — спросил Су Бон, губы его дрогнули в полуухмылке.
Ми Нё не ответила сразу. Только пальцы её скользнули по линии его подбородка – мягко, оставляя на коже невидимый след, сладкий, как обещание.
— Не знаю, — протянула она всё тем же напевным, почти заклинательным голосом, мурлыча и будто рисуя слова на его коже, — попробуй… это ведь в твоих интересах, Су Бон. Я ничегошеньки не знаю о месте, где спрятана пещера. — Пальцы её всё ещё скользили по линии его челюсти, чуть нажимая, будто проверяя, из чего тот сделан – из плоти или из упрямства. — Он твой ключик к мечте, — почти пропела она в конце, растягивая фразу, как струну.
В глазах Таноса что-то вспыхнуло – сапфировое, живое, пьянящее, будто в глубинах моря мелькнула чешуя редкой твари. Ми Нё улыбнулась уголком губ, резко оборвала прикосновение и, вскинув подбородок, подорвалась со стула. Тело её двигалось мягко, с тяжёлой грацией, бедра раскачивались в такт шагам – как волны, что лениво бьют в днище корабля.
— Где-то у меня тут была… — бормотала Мама Лир, копаясь в заваленных хламом ящиках, словно в сундуках с проклятыми сокровищами. Сухие травы сыпались, стёкла бренчали, в воздух поднялся запах пыли, прелых листьев и старого рома.
Через миг перед ним блеснула бутылка – тёмно-зелёная, с рельефом виноградной лозы, обвитая дорогой лентой, закупоренная пробкой, залитой красным воском с печатью витиеватой формы. Сама вещь выглядела так, будто могла хранить в себе не только напиток, но и чью-то тихую клятву.
— Что это? — тут же, не удержавшись, Су Бон протянул свои жадные руки и ловко подхватил бутылку. Она была приятно тяжёлой и легла в ладонь, как оружие старого друга. Капитан довольно ухмыльнулся, поднял трофей к свету и восхищённо присвистнул: — Зелье какое-то? Или, может, сыворотка правды?
Ми Нё метнула в него взгляд, острый, как нож, и цыкнула, качнувшись всем телом.
— Это вино, идиотина, — выдохнула она, полная яда и снисходительной ласки. Замахнулась рукой, чтобы врезать по его глупой пиратской башке, но в последний миг сдержалась, лишь шумно выдохнула и покачала головой. — Мужчины… — с нажимом протянула она, глядя как он всё ещё вертит бутылку в руках. — Ты что же, решил, что всё это провернёшь на роме? — хмыкнула ведьма с усмешкой, в которой блеснуло почти материнское презрение. — Он ведь, поди, создание нежное, романтичное… куда ему ваше пиратское пойло!
— У меня на корабле его всё равно нет, — рассеянно выдохнул Танос, заворожённо крутя бутылку в ладонях. Стекло переливалось тусклым светом, и Су Бон на миг задумался, что, может, даже благодарен этой ведьме – впервые за долгое время в его руках оказалось нечто по-настоящему ценное. Он улыбнулся краем губ, чуть криво, и крепче сжал тёплое горлышко сосуда, будто боялся, что тот выскользнет из пальцев и исчезнет, как мираж.
План вспыхнул в голове просто и громко – как утренний крик чаек над отмелью. Всё оказалось до оскорбительного очевидным, и Су Бону даже стало немного досадно, что не он сам додумался до этого раньше. Впрочем, раздражение быстро сменилось азартом – привычным, родным. Ведь предстояло сделать то, что пират умеет лучше всего.
Тратить время на сомнения и словесную жвачку Танос не собирался. Всё складывалось так, будто сама удача снова легла к его ногам, и он не собирался отпугивать её лишними мыслями. Особенно теперь, когда в руках звенел дар, а внутри бутылки плескалось обещание тепла, сладкого и крепкого, – то, чего он не чувствовал уже почти месяц. Для моряка это было долго, для капитана – позорно.
Он с усилием сглотнул, ощущая, как от одной мысли о глотке горячего в горле рождается солёный привкус слюны. Слишком хотелось сорваться, выдрать пробку и одним махом опрокинуть всё в себя, лечь пьяным на мешки с рисом и позволить качке убаюкать его в забвение. Но на этот раз он удержался. Сжал пальцы крепче, заставил себя дышать ровно.
Стул под ним скрипнул, когда он поднялся. Тяжело, с тем ленивым достоинством, что бывает у тех, кто уже привык быть хозяином любой комнаты, куда входит. Он знал – Ми Нё сделала всё, что могла. Даже чуть больше, чем следовало бы.
Вино уверенно легло в руку, как будто само знало, кому принадлежать. Капитан Чхве, не успев даже толком осмыслить свой следующий шаг, лениво и грубовато пнул носком сапога задремавшего под действием ведьминого чая Ген Су. Тот что-то невнятно забормотал, захрипел и, икнув, резко очнулся. Его глаза – кукольные, влажно-пустые, с прожорливыми зрачками, что почти съели радужку, – поднялись на капитана. Смысла в словах не было, но он и без них понял: пора идти.
С трудом, точно в теле, набитом ватой, матрос поднялся, ухватился за стол обеими руками, чтобы не осесть обратно на стул, и застыл, покачиваясь. Су Бон хохотнул коротко, беззлобно, как смеются над щенком, который только учится стоять на лапах, и кивком указал ему на дверь. Ген Су, пошатываясь, поплёлся туда, покорно и молча, оставляя за собой едва слышный след пролитого сна.
— Кстати, Ми Нё, — вдруг обернулся капитан, и в его голосе на мгновение проступила мягкость, почти дружеская. Он порылся во внутренних карманах своего видавшего многое кофтана, достал небольшой бумажный свёрток, пахнущий сушёным яблоком и пряной терпкостью, и небрежно бросил его на стол. — Подарок от моей команды.
Свёрток глухо стукнулся о стол, прокатился чуть-чуть по тёмному дереву и остановился у самого локтя ведьмы. Янтарные глаза Ми Нё вспыхнули алчным блеском, как лампа в тумане. Она рванулась вперёд, ухватив табак своими узловатыми пальцами, и, не стесняясь, уткнулась носом в шуршащий пергамент. Вдохнула глубоко, жадно, до заката глаз, будто вбирала в себя саму сушу, которой так не хватало её болотам. Здесь, где всё прело и тлело от сырости, где даже дым казался влажным, табак был роскошью, почти мифом.
— Всегда говорила: если в тебе и есть благородство, то где-то глубоко-глубоко, — пропела она, помахивая свёртком, улыбка её расцвела чёрным сахаром.
Пират только пожал плечами, глядя мимо. Ему было неловко от таких слов – слишком мягкие, чтобы ложиться на привычную грубую кожу.
Мама Лир хмыкнула, словно про себя, и снова закачалась по хижине, покачивая бёдрами в ритме зыби, что давно поселилась у неё в крови.
— У меня тогда и для тебя кое-что есть, — протянула она с лукавой насмешкой, копаясь в нагромождении хлама. — Чтобы потом не говорил, будто ведьмы тебе должны.
После недолгих поисков в грудах пыльных сундуков и спутанных сетей, Мама Лир, наконец, выпрямилась. Её движения были странно плавны, будто она не ступала, а скользила по полу, и на развороте, почти в танцевальном пируэте, что-то блеснуло у неё между пальцев. Хижина вздрогнула от этого света – огонь свечей дрогнул, отблески закружились на стенах, преломились в стеклянных бутылках и змеились по колбам, рассыпаясь мириадами искр.
Что-то сверкнуло над столом, перелетело воздух лёгкой дугой – и Чхве, не думая, поймал это одной рукой. Ловко, как будто так и должно было быть, точно сам океан метнул ему подарок. Он сжал добычу в кулаке, чувствуя странную живую прохладу, как будто поймал дыхание прибоя.
Когда пальцы раскрылись, на его ладони лежало нечто, чему не находилось названия. Камень был крошечный – не больше золотой монеты, но в его глубине кипела целая вселенная. Прозрачный, с молочной поволокой внутри, он дышал, как вода под солнцем, мерцая всеми оттенками утреннего света – от бирюзы до бледного розового, от туманных зелёных до серебряных бликов, похожих на чешую. На острых, неровных гранях играли волны, будто внутри него отражалось море, живущее по своим законам.
Он не был ни обработан, ни дик – странная, совершенная грубость, будто сама природа выточила его для тех, кто умеет видеть красоту в шрамах. Су Бон повернул его в пальцах, и на миг ему показалось, что камень – не просто светится, а светится в ответ.
С каждым мгновением он погружался в этот блеск всё глубже, и вдруг ему почудилось, что внутри камня поёт море. Не звуками – вибрацией, дыханием, тончайшей песнью, что касалась его слуха изнутри, ползла за глаза, под череп, в самую сердцевину. Что-то древнее и манящее шептало из глубины – не слова, а зов, от которого хотелось нырнуть без оглядки.
— Что это? — тихо спросил пират, не отрывая взгляда, пальцем скользнув по гладкой грани, словно боясь, что прикосновение разрушит чудо.
— Ох, это драгоценность, какой ты ещё не видывал, капитан, — протянула ведьма, её голос зазвенел лениво, но с ноткой тайного восторга. — В легендах зовут его русалочий камень.
Су Бон поднял взгляд, и на миг в его глазах промелькнуло столько – что и разобрать было трудно. Восторг сплёлся с жадностью, страх с вожделением, и всё это вспыхнуло в нём, как шторм над гладью моря. Мама Лир хихикнула, довольная, что задела живое, и, чуть наклонившись, добавила с игривым шёпотом:
— Пират, конечно, был жаден, но я – не дура. Стащила у него один камушек, пока он пьяный валялся в моей дворе.
Воздух вокруг словно загустел. Тёплый, влажный, пропитанный солью, он стал почти ощутимым, будто дышал вместе с ними. В нём стоял вкус моря, сладковато-горький, и Су Бон почувствовал его на языке. Его лицо исказила улыбка – широкая, дикая, почти хищная. В ней смешались восторг, алчность и то самое безумие, что вела его по волнам. Он облизнул губы, как зверь, предвкушающий бросок, и в тот миг было ясно: добыча уже принадлежит ему.
Русалочий камень мерцал у него в ладони – живой, как сердце самого океана. Значит, легенды были правдой. Значит, сокровище существует. Всё, что шептала Сэ Ми о его безумии, всё, что судачила команда – всё могло кануть в бездну. Он доказал себе, что не ошибся.
Су Бон тихо выдохнул, сжал камень в кулаке и, чуть приподняв подбородок, спрятал его во внутренний карман кофтана – туда, где бьётся сердце.
— И теперь всё! — резко вскинулась ведьма, хлопнув ладонями так, что из угла поднялась пыль. — Скатертью дорога, капитан! — Она замахала руками, гоня их прочь, словно крыс с пирога. — Проваливайте с моих болот! И чтоб я вас не видела лет десять, а лучше — двадцать! И не смей потом мне про долги напоминать, слышишь?!
Су Бон, ухмыляясь, глянул на неё из-под ресниц. Рука его уже легла на скрипучую дверную ручку. Второй он привычно подхватил за шкирку Ген Су – как мокрого котёнка, что едва держался на ногах.
— До встречи, Мама Лир, — мягко бросил он, и в этом было больше благодарности, чем насмешки.
Дверь жалобно скрипнула, пропуская в дом струю холодного воздуха, пахнущего морем и дальним ветром. Ведьма проводила их взглядом, пока тени не растворились в тумане за порогом.
***
Назойливые чайки кружили над замершим в ожидании кораблем, бросая дрожащие тени на водную гладь и на саму палубу, будто готовые вот-вот кинуться вниз, чтобы вырвать изо рта у матроса зажёванную соломинку. Их крики вплетались в привычную песню океана – ритмичную, вечную, где свист ветра звучал как скрипка, а удары волн били в борт, будто в барабан. Силуэты глупых птиц, ослеплённые ярким солнцем, то исчезали, то вновь проявлялись, если задрать голову вверх и начать считать – один, два, три… бесконечность. Время перекатилось за полдень; жаркое светило сползало с зенита, лаская лучами редкие облака и кожу – до щекотливого жжения. Корабль покачивался, как будто дремал сам – старый, уставший зверь, убаюканный солёной зыбью. Ветер играл снастями, бренчал канатами, путался в сложенных парусах, словно в спутанных волосах любовницы. Где-то рядом шумела вязкая топь Туманного Берега – глухая, тягучая, будто пропитанная мраком до самой земли, туда, где солнце не пробивается даже в полдень. Моряки, поддавшись усыпляющему покою корабля, вяло дремали в гамаках внизу, особенно те, кто нёс ночную вахту. Другие резались в карты на верхней палубе, при свете солнца и под звон монет, золотых зубов и колец. Те, кто не растерял дисциплину, возились с блоками, подшивали паруса толстыми иглами, чистили пушки от копоти и соли. Жизнь команды, оставленной без капитана, текла размеренно и тихо, как волна перед штормом. — Долго их нет, — тихо сказал Мин Су. Он сидел у резной двери, ведущей в капитанскую каюту, спиной к стене, поджав ноги, с подбородком на острых коленях. Лестница отбрасывала на него узор тени, но голову прикрывала старая бандана с неаккуратной вышивкой костей и черепов – белыми нитками, уже пожелтевшими от времени. — Это нормально. На Туманном Берегу время тянется по-другому, — откликнулась Сэ Ми. Она была рядом, полностью залитая золотым светом, вытянув ноги вперёд и лениво облокотившись о дверной косяк. Треуголка сползла ей на лицо, спасая глаза от солнца. Она зевнула, не открывая рта до конца, – уже привыкла устало ждать капитана дольше, чем нужно. — У Мамы Лир точно где-то ром завалялся, — усмехнулась подруга капитана, сладко потянувшись, чувствуя, как позвоночник приятно хрустит под солнцем. — Поди вернётся уже полупьяный. Честно говоря, она была бы не против уснуть прямо тут, под палящим светилом, что ложилось на кожу мягким, тёплым одеялом, успокаивая мышцы. Но статус «за главную» держал её в тонусе – пусть даже только для вида. В ответ ей донеслось нечленораздельное «мгх» – что-то среднее между согласием и вздохом. Она приподняла треуголку двумя пальцами и скосила взгляд на Мин Су. Он снова выглядел так, будто собирался вот-вот заплакать. Брови сведены домиком, глаза влажно поблёскивают, губы поджаты – и Сэ Ми никак не могла понять, дело ли в чертах его лица, в какой-то детской чувствительности, или просто солнце било прямо в глаза. Ей это, впрочем, нравилось. Даже чересчур. В зрачках у неё разлилось тёплое, тихое что-то, когда она снова поймала его взгляд – и тут же отведя глаза, спросила почти рассеянно: — Апельсин хочешь? Он моргнул, чуть вздрогнув, словно не сразу понял, что вопрос был к нему. — Да… почему бы и нет, — ответил спокойно, неловко пожав плечами. — Если только Вы хотите. Она сдержанно кивнула, уголки губ дрогнули, и улыбка, почти незаметная, скользнула по лицу, как солнечный блик по воде. Потом Сэ Ми резко вскочила на ноги – сапоги звонко грохнули по палубе, юбка взвилась на ветру, нарисовав в воздухе дугу. — Я принесу, — бросила она коротко и утопала прочь, бодро шагая по доскам к камбузу, а солнце цеплялось за её плечи и пряди тёмных волос, словно тоже не хотело отпускать. Парень проводил её тонкую, грациозную фигуру мягким взглядом – с нежной поволокой, в которой смешались усталость, привязанность и неосознанная благодарность. Он снова уложил подбородок на колени и прикрыл глаза, вдыхая свежий морской воздух – запах соли, свободы, зыбкого счастья и бьющихся вдалеке волн. Галеон под ним звенел снастями и перекликался с ветром – дерзко, вызывающе, будто спорил со стихией, напоминая о себе театральным шумом, будто палуба была сценой, а море – зрительным залом. Редкие лучи солнца пробивались сквозь лестницу и падали на его щёки, лаская кожу послеобеденным теплом. Мин Су нравилось море. Нравилось это странное чувство бескрайней свободы – быть пиратом, идти туда, куда манит горизонт, воровать, грабить, пить, искать сокровища и мифы. Он обожал легенды, слушать безумные россказни капитана о чудовищах глубин и божествах морей – и все ещё не верил, что держал в руках живую русалку. Ему нравилась Сэ Ми. Единственное, что не нравилось – кровь. Много крови. Она лилась слишком легко и слишком часто. Старшие уверяли, что к этому привыкаешь, что однажды это даже становится весело. Но он пока не научился смеяться. — Слышь, щенок, — грубый мужской бас разбил его хрупкие грёзы, словно стеклянную раковину, и вернул обратно – в ослепительную, раскалённую палубу. Мин Су моргнул, поднял голову. Перед ним стояли трое – старые, прожжённые ромом и порохом пираты. Таких на галеоне Чхве хватало: грубые, уставшие, но надёжные в шторм. Капитан их уважал – и они отвечали ему тем же. Но вот молодых салаг эти волки морей гнобили с особым наслаждением. Мин Су, как назло, был самым удобным для издевательств. — Проваливай, салага, — хрипло сказал тот, что стоял впереди, с зубами цвета старого янтаря и дыханием, пахнущим гарью и ромом. — Проверю, как там русалочка поживает. Он лениво пнул Мин Су по сапогу. Не сильно – но с тем снисходительным презрением, от которого всё внутри у мальчишки опустилось. Тот моргнул, поджал губы, медленно поднялся на ноги, выпрямившись в полный рост, чтобы хоть как-то уравняться с этой троицей. — В смысле проверите? — голос юного пирата дрогнул, но он постарался придать ему твёрдость, приподнял подбородок, расправил плечи – будто маленький львёнок, что впервые выходит рычать перед толпой шакалов. — В-в-в-в смысле, — передразнил его желтозубый, растягивая слова, словно жевал их, и вся троица тут же загоготала, обмениваясь короткими, грязноватыми репликами. Смех был липкий, как морская гниль, тянулся между ними, разбивая остатки уверенности Мин Су. Он выдохнул, опустил глаза, стараясь держаться, но тело предательски дёрнулось, а пальцы, стиснутые в кулаки, побелели от напряжения. — Ну, капитан же сказал – обращаться с ним по-королевски, — протянул желтозубый, ухмыляясь так, что из уголков рта брызнула слюна. — Вот я и подумал, вдруг наш гость там скучает? Мы с ребятами решили его немного… развеселить. Последнее слово он почти выдохнул в лицо Мин Су, сально, растягивая губы в треснутую улыбку. Запах перегара и гари ударил в нос, и парень невольно отшатнулся. Ему не почудился намёк – мерзкая усмешка, блеск в глазах старшего пирата говорили сами за себя. В груди что-то болезненно клацнуло, сердце застучало о рёбра, как пойманная в клетку птица. Где-то под ложечкой скатился тугой, липкий ком страха. — Так что давай, салага, — хрипло добавил тот, уже теряя терпение. — Слушай старших. И проваливай с дороги. — Меня может лучше развеселишь? — ледяной голос резанул по палубе, как бритва, и воздух сразу сгустился, будто с севера дыхнуло штормом. Пираты, ещё секунду назад весёлые и громогласные, поёжились, оборачиваясь. За их спинами стояла хрупкая фигура – светлая, но с таким хищным блеском в глазах, что сама тень от неё будто дрожала. Сэ Ми стояла, сложив руки на груди, приподняв подбородок. Щёки горели от солнца, но взгляд был холодным, режущим, и дерзким. На ветру чуть трепетали тёмные пряди, а под сапогом мерно скрипнула доска – будто корабль сам ей подыграл. — Ну чего вы, мадам штурман, — хмыкнул желтозубый, быстро пряча раздражение за ленивой усмешкой. — Мы тут просто решили проверить нашего новобранца. Смотрите, боится, но держится молодцом. — Он грубо ухватил Мин Су под локоть и, будто старого дружка, прижал к себе, хлопнув по плечу. Молодой пират натянуто улыбнулся, избегая взгляда Сэ Ми, но даже под солнцем казался бледным. Она оценила обоих – взглядом, острым как гарпун. Сначала старого, пропитого моряка, потом юнца, что старался казаться смелым. На секунду её губы дрогнули, будто собирались что-то сказать, но вместо этого она лишь глубоко вдохнула, выдохнула и устало, почти презрительно, махнула рукой. — Ну-ну, — бросила она. — А теперь прочь с глаз моих. Ветер с палубы ударил в лица пиратов, точно подчеркивая её слова. И даже солнце, кажется, блеснуло острее, отражаясь в пряжке на её поясе – как во вспышке клинка. — Исчезаю, мадам, — буркнул он, подмигнув своим, и троица нехотя двинулась прочь, лениво, с нарочитым бахвальством и дерзостью, но каждый из них старался не поворачиваться к ней спиной дольше, чем требовалось. Их шаги быстро растворились в звуках корабля – криках чаек, глухом шелесте парусов и далёком гуле моря. Сэ Ми осталась стоять. Несколько мгновений она молчала, следя, как удаляются их спины, потом перевела взгляд на Мин Су. Тот всё ещё стоял, напряжённый, с опущенными плечами и странно виноватым лицом. — Ты, если кто-то лезет, не стой столбом, — сказала она, без особого нажима, почти буднично, но в голосе проскользнуло что-то мягкое, мимолётное. — Или хотя бы зови меня. Он кивнул, быстро, будто боялся, что не успеет за её бодростью, и тихо выдохнул, почти что себе в нос: — Спасибо. Она только пожала плечами, чуть отвернулась, чтобы ветер не нёс на него её улыбку, и розовый румянец на щеках. — Не благодари. На корабле никто никому не помогает просто так. Но в её тоне не было угрозы – только усталость, как у тех, кто видел слишком много, чтобы верить в чужую простоту. Несколько секунд они стояли молча, и море снова стало звучать ровно, будто ничего не произошло. Она выдохнула, хмыкнула, чуть надув алые губы, и, махнув рукой, поманила его за собой. Они медленно подошли к левому борту. Штиль. Волны катились лениво, почти беззвучно, разбиваясь лишь о редкий порыв болотного ветра, что тянул с берега запах сырости и гнили. Казалось, море на мгновение замерло, слушая их. Сэ Ми молчала, облокотившись на перила, и ветер осторожно играл её волосами, цепляясь за серебряные кольца в губе и носу. Мин Су, стоявший рядом, наблюдал, как солнце подсвечивает её профиль золотистой линией, будто меткой богини удачи. Ему хотелось сказать что-то простое, но слова не слушались – только сердце сбивалось с ритма. Она вдруг чуть наклонилась вперёд, прикрывая глаза ладонью, вглядываясь в даль, и губы её дрогнули. — Довольный чёрт, — бросила она с усмешкой, — значит, новости хорошие. Резко развернулась – юбка звякнула пряжками, каблуки застучали по доскам – и голос её прорезал солнце, палубу, ленивую тишину моря: — Эй, вы, крысы трюмные! Чего расселись?! Капитан из болот вышел! Готовить тросы! Поднимаем шлюпку, живей! Палуба ожила мгновенно. Пираты зашевелились, кто-то сплюнул, кто-то сорвался с места, рванул к снастям – будто сама буря вернулась на борт. Мин Су, по её подобию, перегнулся через высушенное солнцем дерево и увидел вдалеке лодку, что медленно выныривала из тумана болот. За кормой тянулись нити зелёного ила, клочья водорослей плавали, словно забытые воспоминания. Море нехотя принимало свою добычу обратно. В лодке уже стоял капитан – силуэт гордый, прямой, как вырезанный из света. Мин Су на миг замер, чувствуя, как внутри закипает волнение – и поспешил следом за Сэ Ми, пока корабль снова оживал под шум ветра и звон тросов. Он знал: море не любит лодарей и слабохарактерных щенков. С первым он справлялся. Со вторым – ещё нет. Лодка с истошным звоном врезалась в борт; канаты вмиг натянулись и, жалобно скрипнув, затянули шлюпку вверх. Мужчины в ней взгромоздились по бортам, и плот медленно полез к палубе, где мачты ловили солёный свет, а доски ещё дышали дневным жаром. Воздух был густ от соли и благодатной духоты; море под бортом глухо шептало, будто слушало возвращение хозяина. Чхве глядел вверх с той близкой к безумию радостью, что бывает у моряков, вернувшихся с того света: в глазах блеснул животный огонь, в улыбке – претензия на весь мир. Губы поскрипывали от жажды – рома, славы или тех легенд, что пахнут золотом; сам он едва разграничивал, чего просит сердце сильнее. Терпеть, пока плот окончательно пришвартуют, он не стал. Как только тросы стянулись, Су Бон ловко заскочил по перилам, перешагнул борт – и снова оказался в своём царстве: скрипучие доски приняли его, паруса зашумели, и галеон, казалось, встрепенулся от удовольствия. Подошвы капера ударились о дерево звонко, раздавив небольшой аккорд по палубе – как подтверждение права на этот корабль. Сэ Ми, прижавшись плечом к мачте, лениво подняла на него глаза и усмехнулась: вся эта театральщина – его вторая натура. Она не двинулась; спокойно крутила у пояса ножны сабли пальцами, наблюдая. Капитан обменял с ней короткий взгляд – слово не потребовалось. Она хмыкнула в ответ, полуроковая, полушутя: посмотрим, Танос. Су Бон же обернулся обратно к команде, что хлопотала у шлюпки. — Слушайте сюда, — проговорил он тихо, но так, что голоса стихли, — к вечеру мне нужен ужин на двоих персон. Лучше, чем у всякого французского короля. И если кто- нибудь испортит его – я не шучу: кишки на ветер вынесу. Поняли? Тон его был прост: угрожающе-игривый, как у человека, привыкшего брать вселенскую щедрость силой. Палуба оживилась – кто-то ухмыльнулся, кто-то хмыкнул, но руки у борта уже забегали быстрее, и работа закипела, будто самый обычный приказ превратился в обещание праздника. — Так точно, капитан! — гулкий хор прокатился по палубе, словно сам галеон ответил на приказ. Воздух дрогнул, тросы звякнули в такт, и у Су Бона даже зачесались уши от этого живого гула. Он нахмурился, сунул мизинец в ухо и почесал раковину, будто пытаясь выгнать из головы шум команды вместе с ветром. — Ах да, и заберите Ген Су, — спохватился он, устало мазнув рукой в сторону юного матроса. Тот, раскрасневшийся и полусонный, всё ещё клевал носом в лодке, подперев щеку, как младенец, укачанный морем. — Скиньте его на вторую палубу, пусть проспится, — бросил капитан, и команда послушно задвигалась, громко шаркая сапогами и ругаясь под нос. А сам Су Бон, избавившись от гомона, двинулся прямо к Сэ Ми – стремительно, как к центру шторма. Она стояла неподвижно, будто ждала его возвращения всю свою жизнь, холодная и ослепительно уверенная. Он не стал церемониться – схватил её за запястье и рывком втянул под лестницу, туда, где тень от верхней палубы легла густой кромкой. Сэ Ми пошла за ним без возражений, привычно, будто знала этот ритм наперёд. Для него она была чем-то вроде живого талисмана – красивой, наглой игрушки судьбы, которую он мог дернуть за ниточку, когда хотел. Там, под лестницей, пахло смолой и солью. Их лица оказались слишком близко – дыхание смешалось, и слова застряли где-то на языке, как будто собирались не говорить, а шептать тайну. Мин Су, стоявший неподалёку, заметил это лишь краем глаза. Не думал – просто смотрел. Ветер погнал облака, скрывая солнце на долю секунды, свет прошёлся по её профилю, и у него внутри будто что-то сдвинулось. Совсем немного – как волна, коснувшаяся борта и сразу ушедшая в глубину. Он отвернулся первым, помогая Ген Су выбраться из лодки, хотя руки почему-то дрожали сильнее, чем обычно. — Хочешь, покажу кое-что? — Танос усмехнулся, с ленцой и тенью хищного интереса, блеснув в полутьме глазами цвета холодного моря. Его фигура нависла над ней широкой, почти угрожающей тенью – так, что солнечный свет скользнул по плечам и поглотился темнотой. — Это риторический вопрос, да? — протянула Сэ Ми с насмешкой, скрестив руки на груди. В её голосе звенела нарочитая усталость, но в глазах мелькнула искра, будто она всё же не отказалась бы увидеть, что он задумал. Она опёрлась спиной на стойку лестницы, лениво, без опаски, но в позе её было что-то кошачье – осторожное и готовое к броску. Танос, словно не замечая её тонкой издёвки, сунул руку во внутренний карман кафтана. Движение было неторопливым, почти церемониальным. На ладони его вспыхнул свет – тихо, будто кто-то вдохнул в камень жизнь. Он сиял так, как не сияет ни одно творение моря. Свет внутри был глубоким, текучим – словно в нём дышала сама вода. Цвет менялся от изумрудного до чистого лунного, а тонкая дрожь, будто биение сердца, пробегала по его граням. Воздух вокруг чуть похолодел, и даже шум палубы стих, словно сам корабль слушал. Сэ Ми замерла. Маска равнодушия сползла с лица – как шелк с плеча. Руки её опустились, дыхание перехватило. Внутри всё дрогнуло от необъяснимого влечения – древнего и почти суеверного. Она протянула пальцы к камню, не касаясь, как к живому существу, что может укусить. — Что это?.. — голос её прозвучал глухо, почти шёпотом. Су Бон улыбнулся. Губы чуть дрогнули, как будто он собирался произнести заклинание. Он выдержал паузу, короткую, но тяжелую, и, наклонившись ближе, сказал почти неслышно, словно делился тайной, которой касаться нельзя: — Русалочий камень. Она подняла на него изумлённый взгляд – в нём ещё не было осознанности, только растерянное свечение, будто мир вдруг треснул, и сквозь трещину просочилась магия. В груди вспыхнуло что-то неистовое, горячее, как прилив перед бурей. Казалось, он заразил её своим безумным мистицизмом, передал его, как болезнь – чуму в поцелуе, с горечью на губах и едва уловимым привкусом лаванды. Слова застряли где-то между дыханием и пульсом – ртом она хлопнула, но звуки так и не сложились. Су Бон понял это движение раньше, чем она сама, и легко, почти с удовольствием, перехватил инициативу: — Прямо из той самой пещеры. А значит – легенды не врут, — прохрипел он вполголоса, воровато оглянувшись через плечо, будто за ним и правда могли следить. Камень в его руке тихо светился, будто подтверждая каждое слово. Затем он снова перевёл взгляд на Сэ Ми – с тем терпеливым ожиданием, каким смотрят на детей, что вот-вот запрыгают от восторга. Девушка стояла несколько секунд, хлопая ресницами, будто пытаясь нащупать границы реальности. Её глаза метались по его лицу – по привычной улыбке, по шраму на щеке, по пальцам, что сжимали камень. А потом вспыхнули. И всё в ней разом ожило. Сомнение слетело с неё мгновенно, как покрывка пепла после шторма. Она присела чуть на колени, прижимая кулак к губам, чтобы не взвизгнуть, шумно выдохнула носом – так, что щёки порозовели. Волна восторга шла по ней, дрожью в плечах, блеском в глазах, прикусом на губе. Чхве не двинулся ни на шаг – просто смотрел, как Сэ Ми захлёбывается собственной жадностью, и ухмылка на его лице стала ещё шире. Она сдавленным, дрожащим от восторга голосом прощебетала: — Это же сколько золота, та! — у неё заблестели глаза, как у кошки, что впервые увидела гору рыбы. В голове, наверное, уже звенели монеты, рубины и сапфиры катились по ладоням, сверкали ожерелья и перстни, россыпью падали к ногам. — Дьявол, Су Бон, да мы же богаты! — выдохнула она, хватаясь за волосы. — Камешек и сам стоит кучу денег, а там же, там же целая пещера таких! — её голос зазвенел, как колокольчик, — я себе целый замок построю. Нет! Два! А потом ещё корабль! С позолоченными парусами! — Знаю, знаю! — Су Бон заразительно прыснул, подключаясь к её безумию. Они, наверное, со стороны сейчас выглядели как два умалишённых, радующихся под лестницей какой-то кучке гальки. — А ты представь, — хрипло подхватил он, хватая её за предплечья, будто мог удержать их общий восторг руками, — какая слава ждёт того, кто найдёт Жемчужные Слёзы Моря! Я войду в легенды! Нет – я сам стану легендой! — А я стану самой богатой женщиной в семи морях! — выпалила она, хлопнув его по груди, и оба прыснули в голос, не выдержав. На миг между ними что-то искрило, воздух сам вспыхнул от их смеха и жадности. А потом – будто кто-то незримый щёлкнул пальцами – они оба разом осели. Лица выровнялись, дыхание сбилось, смех растворился в жарком воздухе. Су Бон громко прокашлялся, стряхивая с рукава пыль, поддел шляпу повыше и важно расправил плечи. Сэ Ми тоже поспешно выпрямилась, скрестила руки под грудью, будто в корсете натянули лишнюю ленту – и хоть уголки её губ всё ещё играли, в лице застыла вся видимость приличия. — Впрочем, — хмыкнул он, нарочито степенно, — неплохо бы сперва не сдохнуть от цинги. — Да уж, — отозвалась она, всё так же гордо, — бедность всё-таки портит кожу. Он кинул на неё взгляд – искрящийся, полный озорства и тайного веселья. Любил, когда она так ловко подхватывала его игру – этот бесконечный спектакль под названием жизнь. Губы чуть дрогнули, но он удержал улыбку, выпрямился ещё нарочитей, став снова тем, кем должен быть – легендой семи морей. — Осталось только уговорить русалку о помощи, — произнёс он сухо, по-капитански, подводя итог всему их сумасшествию. — Привяжем его к грот-мачте и заставим петь? — лениво приподняла бровь Сэ Ми. Он цокнул языком, изобразив осуждение, словно учитель, застукавший ученицу за глупой проделкой: — Какая же ты, всё-таки, жестокая, señorita. В его голосе прозвучала тень укора, но взгляд предательски блеснул от смеха. Сэ Ми закатила глаза – больше для приличия, чем от раздражения, не желая его лицезреть. — У меня идея поизящней, — добавил он уже мягко, почти с флиртом. Взгляд стал тёплым, голос – медовым, и в этом было всё: и привычка играть, и тень настоящей симпатии, слишком живой, чтобы прятать её под шуткой. Су Бон пригладил лацканы сюртука, как заправский джентльмен на приёме у британской короны, и изящно выставил локоть, чуть склонив голову. — Миледи, — произнёс он с той самой ухмылкой, что всегда предвещала беду. Сэ Ми чуть скривила губы, но не устояла – её пальцы легко скользнули к его локтю, и рука сама нашла привычное место. Их силуэты вышли из тени лестницы в ослепительное солнце – два актёра, покидающих сцену после удачно сыгранного акта. Над палубой стоял густой, солёный жар, канаты пахли смолой и морем, паруса трепетали на ветру, а волны снизу лениво гудели, словно аплодисменты.***
Закатное солнце медленно сползало за край моря, тая, словно раскалённая монета в холодно воде. На волнах дрожали оранжево-золотые отсветы, разбегаясь по глади тонкими нитьми света, пока не гасли в глубине, где начиналась синяя тьма. Небо ещё держало на себе последние мазки лазури, но горизонт уже горел лилово-алым, как рана, что не спешит затянуться. Тучи плыли вяло, будто пьяные от жары, и воздух дышал солью и усталостью. Постепенно обеденная духота сходила на нет, уступая место прохладному дыханию ветра, принесшего с собой вкус приближающейся ночи. Чайки умолкли, спрятав крики в дюнах, волны стихли, и море словно задремало, слушая, как над ним просыпается луна – хозяйка приливов, певчая и холодная, что укрывала мир серебряным одеялом, нашитым первыми звёздами. Галеон, тяжёлый и величественный, двигался без спешки, будто сам поддался этому вкрадчивому колыбельному ритму. Он резал зеркальную воду лениво и уверенно, проплывая через густые краски заката, как через расплавленный янтарь. Северный ветер слабо трепал полотно парусов, и судно дрейфовало, не зная точного курса – словно само море вело его куда-то, в сторону неизбежного. Вокруг медленно густели сумерки, и на палубе зажглись первые фонари – тёплые островки света, танцующие в отражении швартовых и канатов. Один из них мерцал особенно ярко – у двери, ведущей в капитанскую каюту. Внутри через узорчатые окна пробился первый тёплый свет с палубы, разгоняя алый полумрак. Но его это не волновало – он туда даже не смотрел. Последние солнечные лучи медленно скользили по его телу, касаясь кожи длинными, почти ласковыми пальцами – как будто прощались, стараясь оставить после себя немного тепла. На белой рубахе мерцали отражённые отблески заката, тихо переливаясь, словно дыхание самого моря задержалось на мгновение. А солнце, уставшее и чужое, уходило прочь с почти брезгливой нежностью – оно ведь знало, что он не из его мира. Утопая в волнах, оно словно шептало ему в насмешку, что ему подобной роскоши не видать Всё казалось вязким, как густой мёд – тянулось и не желало отпускать. Закат, солёные брызги, что с глухим стуком касались кормовых окон, даже рождение первых звёзд – всё тянулось в одном медленном вздохе. Мир будто задержал дыхание между днём и ночью. Но в этот раз ночная прохлада не принесла облегчения. Обычно он любил этот час – когда небо наливается глубиной, и даже море кажется ближе, почти родным. Теперь же ночь значила лишь одно: пленник пиратов живёт в неволе уже сутки. Мысль эта была вязкой, глухой, душила – как горькая вода, попавшая в лёгкие, как солёный узел, завязавшийся внутри, и не дающий выдохнуть. Он лежал, уткнувшись лицом в ещё тёплое стекло, и дыхание его ломалось о гладь, оставляя на ней мутные следы – словно в отпечатки беспомощных волн. Воздух выходил из него рывками, сквозь плотно сжатые зубы, – он глотал злость вместе с каждым вдохом. За окном шевелилась его утраченная свобода – тихая, равнодушная, плещущаяся в тени борта. Он таращился на неё, не мигая, прижимаясь к стеклу так, будто пытался в нём раствориться, найти там трещину, истинное спасение. Глаза, тёмные как бездна глубин, скользили по волнам с голодом затворника, а алые простыни, лениво шелестя по его коже, навязчиво напоминали о чужом прикосновении. Они были мягки, прохладны, и всё же липли к телу с каким-то стыдным уютом. Он знал, что это просто ткань, просто запах, но в каждой ниточке всё ещё жил аромат проклятого пирата – пряный, тёплый, нестерпимо человеческий. От него пересыхало во рту. Хотелось вдохнуть глубже, а потом – выдохнуть яд. Он сжал челюсть, сглотнул вязкую слюну, будто пробовал на вкус собственное раздражение. Сколько он уже лежал неподвижно, в каменном упрямстве, напоминая древнюю статую, забывшую своё имя и смысл? Сказать было невозможно. Он просто был. Примерно с тех пор, как очухался. Уснул рядом с этим безбожным пиратом – дурак, – и, должно быть, так крепко, что только когда солнце спустилось достаточно низко, чтобы золотой луч, ленивый и бесстыдный, скользнул ему прямо на кожу и прожёг её теплом, он распахнул глаза. Сначала не понял, где находится. Ни кто он, ни что с ним стало. И только отсутствие привычного тяжёлого хвоста, холодом отозвавшееся в позвоночнике, заставило вспомнить. Он проснулся, растрёпанный и разморённый, будто всё зло мира к нему не имело отношения. Но стоило взглянуть вокруг – и морской юноша, сжавшись в комок, снова ощутил жгучую, почти детскую досаду. Тихая печаль перемешивалась с солёной злостью, и, не найдя выхода, он выбрал старую тактику – игнор. Капризное, гордое молчание, единственный доступный способ сказать этому миру: вы можете держать меня в клетке, но не заставите принадлежать. Он не обернулся даже тогда, когда дверь распахнулась с тем самым глухим, рвущим слух скрипом, который всегда звучал как насмешка – будто ржавый клинок, проведённый по кости. Кто-то бодро зашагал по доскам, затем шаги потонули в ковре, захрустели песком, принесённым с палубы. За спиной поднялась возня – лязг, грохот, нервное шуршание тканей, будто в каюте внезапно ожили неприкаянные души или в безумии мечущиеся рыбы били хвостами по стенам. Голоса перекрикивали друг друга, спорили, ругались, но он не слушал. Ему было всё равно. Хоть бы это был тот фиолетоволосый, что любил кривить губы в наглой ухмылке. Хоть бы вся команда явилась гурьбой – скалить зубы, шуметь, плевать словами. Плевать даже если пришли наконец-то воплотить самые грязные угрозы, чтобы поставить точку, унизить, отыграться. Всё это казалось ничтожным, не стоящим ни дыхания, ни взгляда. Единственное, чего он хотел – солёной глубины, звона прибоя и той свободы, что режет кожу ветром. Пусть даже ценой тела. Пусть даже ценой жизни. Всё остальное – дешёвая пена. В этой безмозглой пиратской возне прошло не так уж много времени, но за кормовым окном уже окончательно сгустились сумерки. Небо затянулось бархатной синевой, и на нём рассыпались холодные звёзды, проливая свой свет в морскую гладь, где серебром дрожала луна – хозяйка ночи, единственная, кто оставался верен морю. Её бледное сияние скользнуло по его лицу – неподвижному, отрешённому, словно высеченному из мрамора. Тёмные глаза смотрели в отражение на стекле, и пламя свечей позади обрамляло его силуэт тонким ореолом, будто сама ночь пыталась удержать его в своих объятиях. Так, собственно, Су Бон его и нашёл. Хотя искать особенно и не пришлось – его гость был всё там же, где пират оставил его на рассвете. Всё тот же – только теперь отвернувшийся к окну, упрямо и гордо, будто хотел стереть себя из этого пространства. Чхве на секунду остановился, и лёгкая волна дежавю, холодная и щекочущая, прошла по позвоночнику. Они уже были в этой сцене раньше. Он весело усмехнулся. Рыжее пламя свече отразилось в его глазах, прыгало по стенам, по изгибам чужой спины – худой, и почти призрачной. Свет ложился на него так, будто сам мир с жадностью касался его первым, вместо Су Бона, и сгорал в этих прикосновениях. Прятать такую красоту под грубой тканью было кощунством – даже огонь, казалось, рвался стянуть с него проклятую рубаху. Танос, в отличие от пламени, себя держал. Он медленно снял шляпу и повесил её на спинку стула, не спеша обошёл богатый, заставленный блюдами стол – звякнули кольца, цепи, пряжки, его побрякушки глухо перекликнулись с мерцанием огня. Шёл неторопливо, будто в ритуале, зная, что каждое движение может стать последним неверным шагом. У него была отважная задача: расположить к себе эту надменную, гордую тварь, чьи глаза могли ранить ничуть не хуже ножа. — Голоден? — спросил он спокойно, с легкой, почти издевательской заботой в голосе, которая, впрочем, звучала больше как игра. Ответ пришёл мгновенно – короткий, отточенный, словно лезвие: — Нет. Голос русалки был холоден и чист, как морская соль. И, казалось, воздух в каюте чуть дрогнул, не выдержав этой резкости. Морской юноша надеялся, что на этом всё – что пират поймёт, уйдёт, растворится за дверью, оставив его с тяжёлым воздухом, со своим бешенством и тоской. Но за спиной вместо шагов послышался усталый вдох, чуть дрожащий, с примесью раздражения. — Ты же, наверно, ничего не ел с той проклятой бухты, — голос Су Бона потеплел на видимую фальшь, но тёплая нота звучала всё-таки неуверенно, — если вообще ухватил тогда хоть кусок. Он говорил мягко, почти ласково, и это было даже хуже. Неестественная нежность, натянутая, как струна, раздражала. Морской юноша почувствовал, как что-то в нём дёрнулось – не от страха, а от злости. — Не хочешь составить мне компанию за ужином? Ответ был тише, но резче: — Я не голоден. Эти три слова будто ударили его по лицу. Су Бон вздрогнул, дёрнул уголком губы, резко выдохнул сквозь нос. Терпение – роскошь, на которую он никогда не был щедр. Он ощутил, как злость и трепет слились в одно – в тягучую, горькую смесь, от которой во рту появлялся вкус меди. — Да ладно тебе, я приглашаю тебя со мной поесть, — предпринял ещё одну попытку пират. Раздражение уже едва пряталось за натянутой, почти издевательской улыбкой. Он облокотился руками о мягкую перину, но ещё не сел – просто навис над ложем, близко, так, что воздух между ними стал горячим, словно напитанным искрами. Плечи его были напряжены, пальцы подрагивали на ткани – он словно сам себя удерживал от того, чтобы не шагнуть ближе. В груди нарастала буря; в глазах, под густыми ресницами, блеснули злость и дождь, сверкающие молнии нетерпения. Это не помогало. Совсем. — Я сказал тебе, нет, — отрезал юноша холодно, с той ледяной вязкостью, которая не требует повторов. И этого тона было достаточно, чтобы кровь у пирата пошла быстрее. Ему хотелось усмехнуться, что-то язвительное бросить, но вместо этого он скрипнул зубами, коротко выдохнул – почти с хрипом, – и повёл плечом, как зверь, что собирается в прыжок. Он пообещал себе быть хорошим. Не рвать, не ломать, не поддаваться этой раздражающей гордой строптивости. Но это – это – было хуже любой бури. Глаза его скользнули по точёной линии бедра, по коже, будто выточенной из лунного света, и мысль об осторожности стала просто смешной. Само как-то так вышло. Он рванулся вперёд – не думая, не сдерживаясь. Рука скользнула вниз, к тонкой лодыжке, к бледной коже, что почти светилась в полумраке. Пальцы сомкнулись вокруг неё, как обруч, уверенно, будто это место всегда было создано под его хват. И прежде чем русалка успел вдохнуть, пират рывком потянул его на себя. Движение вышло слишком резким – не злым, но отчаянным. Пыль взвилась с простыней, огонь дрогнул, и между ними наконец-то осталась не тишина, а дыхание. Щелчок ткани – тихий, почти интимный – проскользил по шелку простыней, оставляя за собой мягкий, вязкий шорох, будто кто-то провёл лезвием по пальцу. Юноша проехался по кровати, утянутый напористой рукой пирата от окна, резко, теряя последнюю возможность уцепиться хоть за что-то. Алое смялось под ним волной, волосы разметались, и только взгляд остался цепким – изумлёнными и ядовито-яркими, холодно блеснувшим в сторону Су Бона. Губы сжались в тонкую линию, будто сдерживая не слова, а возмущённый стон. В следующую секунду он уже оказался у него на руках. Пират держал его крепко – русалка оказался в его хватке, как непокорная принцесса, что не хочет быть спасённой, и от этого казался ещё красивее. Пальцы в кожу впились уверенно, цепко, с намёком на силу, но без лишних грубостей. Ладони юношу же инстинктивно легли на шею, скользнули по тёплой коже. Хотелось – ох, хотелось – сжать сильнее, впиться когтями, вдавить до боли, но он лишь замер, сдерживая дрожь раздражения. Взгляд – острый, как мушкетный выстрел – вонзился в пирата, полыхая злостью и презрением. Чхве только усмехнулся – низко, почти беззвучно. Теперь настала его очередь проявлять нрав. Он подкинул юношу чуть выше – ловко, с отточенной грацией моряка, чтобы удобнее перехватить, не дать вывернуться, если тот вдруг решится на глупость. Движение вышло почти нежным – будто это был не пленник, а кто-то слишком дорогой, чтобы ронять. Свет свечей скользнул по их телам, по пальцам, по шее, по чёрным волосам, оставляя тонкие золотые росчерки. И не сказав ни слова, он понёс его к столу – к тому самому, где роскошный ужин ждал их, как сцена, застывшая в ожидании своей кульминации. Как соблазн, достойный короля или, может быть, самого дьявола, решившего совратить само море. По правде говоря, не хотелось признавать, но матросы действительно постарались над убранством их странного свидания. Скатерть лежала идеально белая, выглаженная, с тонкой голубой вышивкой по краю – словно обещание хрупкого мира, ещё не заключённого, но уже предвещённого. На её девственную ткань медленно стекал разноцветный воск свечей, растекаясь блестящими дорожками, как капли расплавленного времени. Тёплое пламя колыхалось, играя на жемчуге зыбкими бликами – он искрился мягко, с живым дыханием моря, сам впитывал отблески морской пены. Может, лоска было и чересчур, но кто-то из его смышлёных подчинённых наверняка решил, что морскому созданию так привычнее – среди блеска, света и бликов перламутра. В вазах стояли сухоцветы – хрупкая, трогательная замена живым цветам. Лепестки осыпались прямо на скатерть, тонкой пыльцой ложась поверх белизны, будто следы былого лета. На корабл было не найти свежего аромата, только травы и засушенные бутоны – но чем богаты, тем и рады. Зато посуда сверкала холодным серебром в полумраке каюты, отливавшем янтарём от свечей. В завитках чеканки скрывались гербы, королевские инициалы, странные узоры – отголоски чьих-то древних историй. Ни капли золота – слишком пошло для вечера, которому он хотел придать оттенок роскоши без крика. Танос желал впечатлить, даже если сервировка получилась катастрофической по всем правилам этикета. Пираты ведь никогда не были приверженцами изысканных манер. Сегодня он решил просто не замечать этого безобразия. Хрустальные бокалы стояли чуть не там, где полагается, – но сверкали так, что грех было придираться, как лед, словно могли звенеть сами, от одного взгляда. Выдутые умелыми мастерами – то ли Египта, то ли Венеции, Су Бон уже не помнил, где именно достал их – но они всё ещё несли в себе дыхание огня и песка. Вино в них дремало, прохладное, тёмное, с лёгкой вязкостью, пахнущие терпкостью и пряным теплом, ведьмовский подарок. Воздух в каюте был густой, тяжёлый, почти зримый. В нём смешались терпкая ваниль, теплая пыль, тонкая цветочная пыльца, и где-то на фоне прорывался сквозняк с палубы – соль, деготь, море. Всё вместе создавало странный, опьяняющий аромат – не похоти, нет, но её предвестие. Воздух будто струился между ними, щекотал кожу, колыхался, как волна перед штормом. Если честно, ему уже не терпелось – то ли показать весь свой дар соблазнения, то ли просто залить пожар в груди чем-то с градусом. Сердце горело, слишком открыто в жажде крепленного спирта. Или, может, это просто было присутствие его русалки так било в грудь. Он ногой грубо отодвинул один из тяжёлых стульев, подцепив его носком, и усадил туда юношу – недовольного, колючего, как обожжённая сталь. Почти небрежно, сдерживая себя, чтобы не сказать чего-то резкого, не позволить вспыхнуть. Потом – по-джентльменски, но всё тем же пиратским размахом – придвинул стул обратно, чтобы тот чувствовал себя комфортнее. Мать его. Сам, обогнув угол, сел напротив – быстро, стремительно, будто хотел перегнать собственное раздражение. Шумно выдохнул, выталкивая из груди остатки жар. Они схлестнулись взглядами – резко, неотвратимо, будто воздух сам всё это время только и ждал, чтобы вспыхнуть между ними. Русалка чуть приподнял подбородок – еле уловимое, плавное движение, полное ледяной гордости. Взгляд его, спокойный и заволакивающе мрачный, скользил по пирату ленивыми волнами, мерцая в обрамлении длинных ресниц – тонких, будто паучьи лапки. В этих глазах не было ни тепла, ни ясности – только дрожащая глубина, холод и солёная тьма океана. Су Бон смотрел в ответ, не прячась. Хищно. Открыто. Как зверь, что уже прижал добычу к земле, но медлит с укусом. В его голубых глазах полыхало электричество – зрачки, расширенные в полумраке, прыгали по телу напротив, цепляясь за каждый дюйм, будто жадные пальцы. Он уловил изгиб ключиц, плавный, как линия прилива, и покатый спуск плеч – слишком манящий, слишком живой. В горле пересохло, и всё же отвлечься на собственную похоть сейчас было бы слабостью. Он выдохнул, тихо, почти устало – и отвёл взгляд первым, словно уступая в этой безмолвной битве. Пальцы скользнули по краю хрустального бокала, и тот звякнул, будто сердце под рёбрами. Вино дрогнуло, рубиновая поверхность раскачалась, кровью под кожей. Хотелось выпить залпом, обжечь горло и успокоить дрожь, но Су Бон позволил себе лишь немного – медленно повёл бокал, давая вину течь по стенкам. Его пальцы сжимали ножку хрусталя с той же силой, с какой он держал бы меч. Он понимал – если кто и должен начать, то только он. Русалка мог молчать вечно, выжидая, упиваясь его смущением. И потому, пригубив вино, Чхве заговорил, выбрав тон между искренностью и гранью наглости: — Слушай, — голос его прозвучал хрипло, будто от ветра, соли и долгого молчания. — Мне жаль, что так вышло. Что тебе приходится сидеть здесь, а не плескаться с дельфинами… или чем вы там занимаетесь. Танос позволил себе кривую усмешку. — Но ты же понимаешь, я пират, — он ткнул большим пальцем себе в грудь, небрежно, почти весело, — и я знаю, что сокровище, которое хранит твой народ, вполне реально. И, честно говоря, я его хочу. Вино блеснуло алым на губах. Плечи расслабились, но взгляд остался острым, цепким, чуть насмешливым. — К тому же, — добавил он, притворно виновато качнув бокал, — я уже пообещал богатства всей команде. Так что теперь… даже если бы захотел, они не отступят. Он сделал ещё глоток, смелее, и тепло медленно растеклось по венам, смешиваясь с другим жаром, зыбко знойным – тем, что исходил от сидящего напротив него. Русалка хмыкнул – тихо, но с таким высокомерием, что звук резанул по воздуху, как тонкое лезвие. В тёмных глазах вспыхнуло снисхождение, ледяное и красивое, от которого внутри всё сжалось. Брови изогнулись вверх к переносице, будто он ничего глупее в жизни не слыхал, и теперь раздумывал, стоит ли вообще отвечать. Тело его повело – плавно, как будто вода сама тронула кожу изнутри, и он осел на стуле ниже, откинувшись на спинку с тем ленивым, опасным величием, которое бывает только у существ, знающих себе цену. — А мне-то что с этого? — вопрос прозвенел в воздухе надменно, чисто и холодно, как палубный колокол в утренней мгле. Су Бон спрятал усмешку в бокале, чувствуя, как по горлу стекает терпкий аромат вина – густой, пьянящий, как запах его пленника. Заговорил, – мелькнуло где-то под рёбрами. А если заговорил – значит, зацепился. Уже не безразличен. Уже тянет ниточку. Он медленно перевёл на него спокойный, обескураживающе ленивый взгляд, и произнёс, будто между делом: – Ты прав, ничего. Я тебя просто убью, если не будешь сотрудничать. Русалка повёл плечом, словно от скуки, и чуть прищурился. — Убивай, — бросил он ровно, даже мягко. Как будто смерть – не угроза, а забава. — Изнасилую перед этим, — тихо сказал Су Бон, не повышая голоса, но в его тоне мелькнула сталь. Холодная. Серьёзная. Он лишь позволил себе игриво прищурить один глаз и снова покачал бокал, глядя, как вино лениво стекает по стеклу. — Всей командой тебя возьмём. — Да пожалуйста, — отозвался тот мгновенно, на иголках, но с той же вызывающей осанкой. — Ты и так заточил меня в этой духоте и вони, с единственной радостью – смотреть на море через грязное окно. Думаешь, что-то может быть хуже? Голос его спутника сорвался не на злость – что удивило Таноса, – а на упрямую, почти детскую обиду. Этот оттенок он поймал сразу, как ловят дрожь под кожей моря перед штормом. Чхве тихо выдохнул, чуть хмуро, цокнул языком – еле слышно, чтобы тот не заметил. Обижать его не входило в план. Он просто играл, по привычке разбрасываясь словами, как монетами, – блестяще, театрально, с показным равнодушием. Но теперь понял: морской юноша не из тех, кто умеет принимать игру без ран. Что-то в его лице дрогнуло, и Су Бон ощутил неловкое покалывание под кожей – будто сказал лишнее. Он опустил бокал, провёл пальцем по его холодному краю, и, не поднимая глаз, заговорил снова – тише и мягче, пробуя извинение на вкус: — Ох, дьявол… — пробурчал он с ленивым раздражением, сжимая пальцами переносицу, — не буду я тебя убивать. И всё прочее, что там наговорил, тоже не буду. Он поднял взгляд – и встретился с чёрными, глубокими глазами, что смотрели на него так пристально, будто чувствовали колебание его тона. Морская тень напротив не шелохнулась, но он уловил это едва заметное смещение в воздухе – как будто вода вокруг них дрогнула. Он хмыкнул, прокашлялся и уже увереннее добавил, с хриплой теплотой в голосе: — Кощунство такую красоту портить. И одним глотком опустошил бокал, не отводя взгляда. Русалка же по-прежнему не притронулся ни к еде, ни к вину – сидел как изваяние, живой и нереальный, с этим странным спокойствием, что сводит с ума. — Нравлюсь тебе? — тихо прорезал тишину его голос, слишком прямой, слишком искренний, чтобы не ударить. Су Бон чуть дёрнул плечом, будто от несуществующего сквозняка, вдохнул глубже, втянув терпкий аромат вина и морской соли, что витал между ними, и только тогда заставил себя ответить. Голос его прозвучал лениво, с привычной хрипотцой бравады, словно натягивая маску поверх чего-то опасно живого: — Если б не нравился, я б тебя давно на нос корабля повесил вместо гальюнной фигуры, — он хохотнул, коротко, грубо, почти весело, но смех прозвучал глухо, как камень, брошенный в воду. Русалка приподнял бровь – едва, но Су Бон заметил. — А так… — добавил он бодро, не давая тому вставить ни слова поперёк, подхватывая бутылку, — легче уж выловить новую русалку из горящей воды, чем терпеть твои капризы. Он перекинул блестящие горлышко через край бокала, и густая, тёмно-бордовая жидкость хлынула внутрь, как расплавленная кровь заката. Вино заструилось по стенкам, оставляя тягучие следы – тяжёлые, бархатные, с запахом спелого жара и терпких специй. Он снова налил себе до половины, обхватывая ножку хрусталя длинными пальцами, и поднёс к губам. Глоток оказался горячим, почти живым – вино хранило память о солнце. В голове, правда, всё ещё звучал укоризненный голос Сэ Ми – сухой, рассудительный, словно шепчущий прямо в висок: «Су Бон, не пей. Не наклюкайся, не решив ничего.» Он тихо втянул воздух сквозь зубы, подавляя внутренний смешок, и вместо того, чтобы снова опрокинуть рубиновый жар, просто понюхал вино. Притворился довольным, будто вкус уже был достаточно глубок. Отставил бокал чуть в сторону, лениво и небрежно. — Я вообще с тобой не прирекаться хотел, — протянул он наконец, всё тем же ленивым, чуть театральным тоном, в котором звенела тёплая хрипотца вина и усталости. Он облокотился локтями на стол, подперев подбородок кулаками, глаза – чуть прищуренные, с тем синим блеском, что появляется только у моряков и безумцев. — Хотел… накормить тебя ужином. В качестве извинения, — в его голосе скользнула тень усмешки, — за то, что нож в хвост воткнул, за сети, за то, что тебе пришлось со мной полетать. Он говорил с беззаботной лёгкостью, но следил пристально – как на арене, где каждое движение противника может выдать слабину. Русалка молчал, но его брови медленно поднимались всё выше, к переносице, и Су Бон ощущал почти физически, как растёт это хрупкое, нервное напряжение между ними – живое, звенящее, будто натянутые струны под пальцами. — За то, что напугал, — добавил он, чуть мягче, — за всё, в общем. Он ненадолго отвёл взгляд, подбирая тон, как будто примеряя его к чужой коже: — Думал, мы сможем поесть вместе… ну и, знаешь, обсудить общую выгоду. Последние слова сорвались почти лениво, будто случайно, но под ними чувствовалось намерение – вязкое, настойчивое, слишком живое, чтобы остаться незамеченным. Он взял палочки – тонкие, из слоновой кости, с вырезанными вдоль линиями, – и легко постучал ими по краю тарелки. Глухой, хрустальный звук растёкся по воздуху, сколол тишину на блестящие осколки. Русалка не шелохнулся, но в его глазах мелькнул короткий блеск – как в глубине, когда всплывает светящийся хищник. Стол и правда ломился от свежей, живой еды – такой, что будто бы не из человеческого мира. Всё выглядело чересчур соблазнительно, как на пиру у морских богов. На длинных блюдах, сияя под тёплым светом свечей, лежала сырая рыба – разложенная мастерски, в идеальном порядке, будто сама плоть моря легла на серебро. Красный лосось, ещё утром плавший в солёной глубине, блестел влажно и густо, срезы переливались, как солнечные отблески на волнах. Рядом покоились крупные креветки – ровные, упругие, лишь слегка обожжённые паром. Мидии и устрицы всё ещё тихо «дышали» в своих раковинах, пахли йодом, ветром и чем-то первобытным, прося лимона, соли, или, может, прикосновения губ. Венцом всего этого пира лежал тунец – мясистый, плотный, пахнущий чистым морем. Цвет его был таким густым, будто в каждой волокне спрятан отблеск заката. Су Бон знал – на вкус он будет божественен. — Не знал, что тебе нравится, — лениво заговорил он, подхватывая кусочек рыбы палочками, – помимо человечины, конечно, — угол его губ едва заметно дрогнул. Он говорил спокойно, беззлобно, но с той самой колкой интонацией, где насмешка была лишь поводом к вниманию. — Поэтому решил положиться на свой вкус. Он сделал короткую паузу, позволив словам растечься между ними, как густому вину по стеклу. — Пробовал подобное, когда плавал в Восточно-Китайских морях, — продолжил он, играя палочками между пальцами. — Там хватает торговцев, тех, что возят шелк, чернила… и вкусные тайны, если умеешь их распознать. В маленьких фарфоровых мисочках рядом с ними тихо парил белоснежный рис – каждый зёрнышко упругое, чуть влажное, с крохотными завихрениями пара, если приглядеться на свет. От этого дыма пахло домом, теплом, чем-то почти неприлично уютным для пиратского корабля. Вокруг риса лежали мелкие закуски: зелёные ленты морских водорослей, янтарные ломтики маринованного имбиря, тонко нарезанный лотос, прозрачный, как морская чешуя, и бледные проростки бамбука, хрусткие, как первые звуки утра. Всё это покоилось в чашах поменьше, и стол под их руками казался теперь не просто местом для еды – а целым садом вкусов, влажным, живым, странно притягательным. По центру, возле одной из ваз, покачивалась бутылочка с густым, почти чёрным соусом из ферментированных бобов. Он переливался, будто нефть, пах остро – солёной землёй, временем и морской тиной. Рядом стояла другая, прозрачная, с водой – её поверхность дрожала в такт качке, как будто тоже дышала. А на блюдце рядом покоился натёртый корень васаби, растёртый в густую, влажную, ядовито-зелёную пасту, пахнущую остро, как внезапная искра в воздухе. — Я… правда не знал, ешь ли ты вообще рыбу, — начал Чхве, осторожно опуская кусочек обратно на тарелку и тянувшись к пасте. Голос его дрогнул, будто нить, перетянутая между ними, — ты же, по сути, сам… своего рода рыба, рыбка, — он хохотнул коротко, неловко, но смех тот быстро угас, натолкнувшись на собственную глупость. На скулах проступил румянец – редкость для него. Он почесал шею, будто хотел стереть с себя неудачную шутку. — Знаешь, — пробормотал он, чуть смутившись, — в моменте это показалось чертовски забавным, а теперь… просто глупо, — угол его рта дёрнулся, и он сам над собой усмехнулся. — Я могу попросить их приготовить тебе что-то другое. Слова Чхве растворились в романтичном полумраке каюты, среди шелеста волн и сладковатого запаха океанской соли, вина и нагретого дерева. Воздух был плотный, как дым, с хмельной примесью дыхания. Свет качнулся в лампе, разлился по стенам и скользнул по лицу русалки, по коже цвета молочного жемчуга. Он – лишь краем взгляда – заметил, как тонкая рука потянулась к блюду с лососем. Движение – неторопливое, будто нарочно вязкое, почти лениво-гипнотическое. Пальцы, гибкие, изящные, подцепили длинный кусок рыбы – розово-коралловый, влажно мерцающий, как живая плоть. Су Бон не сразу понял, что перестал дышать. Русалка поднёс добычу к губам – пухлым, чуть приоткрытым, с влажным блеском на краю. И не откусил – нет, – а втянул мякоть внутрь, плавно, медленно, с хищной, почти вкрадчивой нежностью. Губы сомкнулись, оставив на коже теплый отблеск рыбьего жира, и он медленно, сладко облизался – языком, осторожно, будто пробуя не вкус, а саму реакцию пирата. Су Бон смотрел, и в груди что-то едва ощутимо щёлкнуло. Всё вдруг стало нестерпимо живым: шум моря, дыхание в горле, пульс в висках. Воздух между ними сгустился, сделался тёплым, липким, как смола. — На будущее, — голос юноши был мягким, текучим, как прилив, — мне нравится еда с внутренностями. Эта фраза – тихая, почти интимная – вонзилась прямо под кожу. Су Бон почувствовал, как горло сжалось, как тяжёлая, густая слюна застряла на языке. Он даже не осознал, что сглотнул – медленно, жадно, со звуком. Сердце стукнуло в рёбра. Виски гулко отозвались, словно кто-то ударил по барабану. Он не думал, что способен возбудиться от слов о внутренностях – а теперь его разум плыл, плавился, расползался в хмельной дрожи. Пальцы чуть дрожали на столе, и где-то внизу живота гулко отозвался жар. Русалка, будто чувствуя, продолжил играть – черные, как жемчуг, глаза сверкнули лукаво под полуприкрытыми веками, зрачки разливались в тени, улыбка росла всё шире, подрагивая краешком губ. Он прикрыл рот ладонью – только пальцы, тонкие, гибкие – и хихикнул, словно дразнил. — Что такое, пират опьянел так быстро? — голос звенел, как тонкое стекло. — Нет, — хрипло отозвался Танос, выдыхая сквозь смех. — А чего лицо так заалело? — улыбка русалки стала шире, мягче, опаснее. Он склонил голову чуть набок, блеснул глазами – и в этой позе было всё: вызов, заигрывание, почти ласка. Су Бон выдохнул, тяжело, с дрожью в груди. Горячий румянец залил щёки, дыхание сбилось, мир слегка поплыл. Он рассмеялся коротко, смущённо, прижимая ладони к лицу – кожа под пальцами пылала, как после солнца. Свет лампы качнулся, золотыми пятнами скользнул по их лицам, по столу, по бокалам с вином. Сердце пропустило удар, потом ещё один. И стало ясно: между ними натянулось нечто живое, дрожащее, как парус под ветром. — Твою мать, — выдохнул Чхве, сипло, почти с придыхом, и его глаза соскользнули вниз, к тарелке. Смотреть дальше было опасно: он ясно понимал, что если задержит взгляд ещё хоть на секунду, произойдёт что-то слишком развратное для их первого ужина. Палочки дрожали в пальцах, и Су Бону пришлось сильнее сжать их в ладонях, чтобы хоть как-то унять мелкий тремор. — Так… — он попытался собрать мысли, но разум уже плыл, вязкий, как мёд на солнце. Тепло вина, духота, волнение – всё смешалось в одно томительное месиво. По виску скатилась капля пота, и он упрямо провёл языком по губам, будто это могло помочь сосредоточиться. Подцепил кусок рыбы, измазанный васаби, и закинул в рот. Слишком остро – нос сморщился, глаза чуть прищурились, но он выдержал, запив малым глотком вина. — Я погляжу, ты меня прощаешь? — прохрипел Танос, почти мягко, потянувшись к имбирю. — Не прощаю, — отозвался русалка, хмыкнув, с тем ленивым удовольствием, которое бывает у хищников, играющих с добычей. Губы изогнулись в кривой усмешке. Он склонился ближе к столу, опираясь на локти, и тонкий ноготь воткнулся в плоть нежного гребешка. Медленно, вызывающе, он поднёс его к губам и втянул в рот, прикрывая губы рукой. Чхве на секунду потерял дыхание. Всё в нём тянулось к этому движению – к мягкости запястий, к гибкости пальцев, к влажному блеску губ. — Но ты там что-то говорил про общую выгоду, — голос юноши был вкрадчивый, словно прилив подбирался к песку, мягкий и обволакивающий. Он потянулся к бокалу – не чтобы пить, а чтобы вдохнуть аромат вина, едва шевеля ресницами. — А раз тебе так хочется овладеть Жемчужными Слёзами Моря… ты можешь предложить что-то действительно интересное. Су Бон провёл языком по пересохшим губам, прикусил нижнюю, чувствуя, как жар поднимается выше, к шее, и стучит в висках. Его взгляд натолкнулся на чужой – блестящий, опасный, полный насмешливого лукавства. Русалка выглядел слишком соблазнительно, слишком осознанно. Танос вдруг понял, что их разговор уже не про сделки и выгоду – он про игру. Про власть, про дыхание, про пульс. Он прокашлялся, собрался, будто натягивая на лицо старую, потерянную в боях маску пиратского спокойствия. — Значит, торговаться будем, а? — голос вырвался хрипло, глухо, как сквозь глотку с песком. В нём звенел жар, прячущийся под тяжёлым тоном, – хищный, затаённый, опасный. — Что ты хочешь? — бросил он, прищурившись. — Твою плоть, — прозвучало почти ласково, но с такой жуткой естественностью, что воздух дрогнул. Русалка улыбнулся, и его зубы – белоснежные, как истинный жемчуг – сверкнули в дрожащем свете свечей. В глубине глаз плеснулась первобытная, бездонная дикая стихия, и в тот миг Су Бон почувствовал, как его взгляд будто проглотили, медленно, с наслаждением, как главное блюдо на пиру. — Нет, — выдохнул он, хрипловато усмехнувшись и угрожающе взмахнув палочками, — зачем мне сокровища, если я буду мёртв, м-м… рыбка? Русалка закатил глаза, грациозно, с ленивым презрением, но губы тронула улыбка – злая, сладкая. Его пальцы скользнули к тарелке, подцепили ломтик рыбы – и он, не спеша, с тем же вызывающим артистизмом, положил его на язык. Плотное коралловое мясо блеснуло, и он втянул его в рот с таким вкусом, что Су Бону захотелось рявкнуть, чтобы остановить это наваждение. Но русалка не остановился: задержал палец между губ, влажный, блестящий, и провёл языком – медленно, обволакивающе, с вызывающим наслаждением. — Давай что-то другое, — прохрипел Чхве, чувствуя, как гул жара поднимается от груди к горлу, расползаясь по коже, и наблюдая, как мягкие подушечки чужих пальцев исчезают в этом влажном раю. — Это должно быть что-то, что не просто покроет мою помощь, — протянул юноша, чуть напевно, с ленивой тягучестью в голосе, — а ещё и ущерб, который ты мне уже нанёс. Он прикрыл глаза, вытянул шею, будто смакуя собственную наглость, и вздёрнул подбородок с видом принца, которому приносят подношения. Су Бон сразу понял: алчный. До костей. Под стать пиратам и самим галеонам, что глотают моря. Но в этой жадности было что-то невыносимо живое, жгучее, и Таносу это, к его удивлению, безумно понравилось. Пират бросил в рот кусок кремового тунца, позволив маслу растечься по языку, заел плотным, липким рисом и, хищно облизнувшись, лениво откинулся на спинку стула. — Не знаю даже, — выдохнул он, мотая в руке бокал, вино плеснулось, рубиновое, — ну хочешь, можешь всю команду мою сожрать. Он прищурился, наигранно задумчиво, и с сухим смешком добавил: — Да хоть Сэ Ми. Всё равно я не люблю делиться славой. Он пригубил вино, касаясь губами края бокала, и пряча за ним улыбку – тихую, самодовольную, но в ней сквозил вызов. — Думаешь, я глупый? — юноша вскинул бровь и придвинулся ближе, скользя взглядом, будто остриём ножа. — Я ведь понимаю, что эта посудина не поплывёт без твоих людей. — Его голос стал твёрже, в нём прорезался металл. — Так что когда ты заполучишь своё сокровище, пират, тебе нужна будет команда, чтобы вернуться с края света. Он говорил быстро, с горячим негодованием, будто чутко уловил ложь, как зверь – запах крови. Су Бон цокнул языком, не сводя взгляда, – из-под ресниц, чуть прищурившись. Тонкие нити напряжения между ними натянулись – звенящие, готовые лопнуть. Мысли растеклись по столу, как вино из перевёрнутого бокала – впитались в дерево, смешались с паром от риса, с масляной теплотой рыбы и щекочущей сладостью соевого соуса. Где-то над ними треснула и снова закачалась люстра, и этот звон будто расколол остатки разума. Су Бон выдохнул, плечи лениво опали, тело растворилось в тепле. Он съехал чуть ниже на стуле, взглянув на собеседника – и утонул. В этих глазах не было ничего человеческого, только игра света на чёрной воде, притягательная и бездонная. Бокал коротко звякнул о его подбородок, когда пират, задумчиво прикусывая губу, поднял взгляд. Вино отражалось в голубых глазах, как кровь в стекле, и на губах медленно распустилась улыбка – безумная, красивая, как вспышка костра в бурю. Русалка почувствовал её, отозвался тихим движением: сладко выгнул губы и небрежно заправил тёмные пряди за уши, словно приглашая – говори, я слушаю. — А как насчёт Салмары? — хрипло хмыкнул Чхве, опрокидывая в себя остатки вина. Стекло звякнуло о дерево, отозвалось по комнате, как выстрел. — Пиратский остров? — русалка выгнул бровь, лениво, но с интересом. — При чём тут он? — Сам подумай, — Танос усмехнулся, облокотившись на стол. — Русалки не знают, где он, но я – знаю. Он чуть подался вперёд, его голос стал ниже, теплее, будто в нём прорывался рокот морского шторма. — Я покажу тебе путь, а ты расскажешь всё своим, когда вернёшься в море. Он выдержал паузу, почти театральную, дав словам осесть. — Целый остров, пропитанный ромом и солью. Мясо, конечно, не первой свежести, но уже готовое к подаче… мечтающее о поцелуе с прекрасной русалкой. Он хрипло хохотнул, показывая пальцами кавычки. В его улыбке мелькнула та самая пиратская хищность – безжалостная, до абсурда весёлая. Русалка хмыкнул в ответ, тихо, почти по-детски, но в этом звуке было что-то опасное, влажное, как смех глубинного существа, прикидывающегося человеком. — Пойдёшь на такое зверство ради каких-то там драгоценностей, — не вопрос, а констатация. Су Бон пожал плечами, лениво, будто вес этого признания ему был нипочём. — Есть, что есть. Морской юноша выгнул подбородок, осанка стала прямее, холоднее – в этом движении сквозило врождённое величие морских созданий. — Поверю, только если отведёшь меня туда сейчас, — сказал он, глядя прямо в глаза, бросая вызов, и в том взгляде плеснуло опасное веселье. — Да пожалуйста, пусть это будет наш следующий курс, — отозвался Чхве лениво, как бы между делом, но голос его чуть хрипнул, сорвался на тёплый смешок. Он потянулся к почти опустевшей бутылке – в движении была небрежная уверенность, жест человека, которому всё море принадлежит. — Всё равно хотел туда плыть. Вино, конечно, хорошо… но мне нужен ром, — проговорил он, облизнув губы жадным движением, и янтарный свет свечи скользнул по ним, делая жест почти неприличным. — Ну да, вино хорошо, — усмехнулся юноша, снова прикрывая пальцами малиновые губы, будто скрывал улыбку, и лёгкий смешок сорвался с них звоном. — Вот ты, гляжу, в одного уже почти всю бутылку осилил. — Да я три таких выпить могу, — ухмыльнулся Танос, и в голосе у него зазвенела пьяная бравада, искренняя и хищная. Он перестал разыгрывать благородного кавалера, театрально поднял бокал и осушил его в два глубоких глотка, как будто в этом был вызов не только миру, но и сидящему напротив существу. Вино разлилось по груди теплом, сладким, липким, будто морской воздух сам стал густее. В голове мягко закружился туман, и всё – стол, свет, дыхание – стало чуть медленнее. Глаза скользнули по фигуре напротив, по изгибу шеи, по пальцам, игравшим с бокалом, и сердце в груди отозвалось неровным, сбившимся ритмом. Русалка выглядел теперь совсем иначе – не холодным, не опасным, а прекрасным до безрассудства. Свет скользил по коже, по ключицам, по линиям, где кончалась тень, и Су Бон поймал себя на том, что разучился дышать. — Я учту, — произнёс он, мило, почти невинно, но в этой мягкости уже звенела опасность. Хихикнул – и свет в его глазах будто дрогнул, утонул, уступив место чему-то тёмному, скользкому, как глубина. Улыбка расползлась по лицу, превращаясь в оскал, а воздух между ними натянулся, словно струна, готовая лопнуть от жара. Су Бон почувствовал, как внутри, под ложечкой, тугой узел жажды скрутился сильнее. В животе стало горячо, почти больно, будто кто-то завёл там пружину. Он облизнул пересохшие губы – движение непроизвольное, звериное, выдавало, то что он не привык отказываться от желаемого. Русалка медленно повёл телом, текуче, с той гибкой легкостью, что бывает только у существ, осознающих власть своего движения. В следующую секунду он резко поднялся – плавно, но с хищной стремительностью, будто выскользнул из глубины. Бокал в тонких пальцах дрогнул и поймал огонь свечей. Танос напрягся. К горлу подступил ком, дыхание стало вязким, но он всё ещё делал вид, что спокоен, вальяжно сидя в кресле. Только кадык предательски дёрнулся, выдавая внутренний пожар. Его взгляд скользнул вниз, за край стола, туда, где под лёгкой тканью мелькнули бледные бёдра – призрачные, как подводный свет. Рубаха всё ещё прикрывала тело, но делала это так, что фантазия только сильнее разгоралась. Су Бон прикусил кончик языка, силясь вернуть себе самообладание, и заставил себя снова поднять глаза выше – туда, где ждал тот самый взгляд, полон смеха, обещания и чего-то бездонного. По каюте прокатился звонкий, почти певучий смех – русалочий, лёгкий, как прибой, и такой чистый, что дрогнул даже воздух. Юноша вытянулся, словно кошка, вся его фигура потекла в движении – мягком, текучем, до неприличия чувственном. Он медленно склонился через весь стол, упершись ладонью в хлопковую ткань , и протянул к нему бокал с плещущимся вином. Су Бон невольно задержал дыхание. Белая шелковая рубаха натянулась на его плечах, под тонкой тканью перекатились мышцы – и это короткое движение, почти невинное, было куда развратней любых слов. Он видел, как колено юноши встало на край стола – остро, изящно, вызывающе – и на миг в голове промелькнула картинка, от которой перехватило горло. Он обомлел, шумно выдохнув через нос, пальцы судорожно вцепились в ручки кресла. Чужие глаза – тёмные, блестящие, в тени спутанных прядей – жрали его взглядом до последней жилки. Алкоголь в бокале дрогнул, хрусталь зазвенел, и звук этот прошёлся по телу Су Бона, как ток. Русалка бесцеремонно перелил ему в бокал вино – простое действие, но делал он это с непостижимым сладострастием, превращая жест в нечто интимное, почти непристойное. Воздух между ними загустел, задрожал, будто сама каюта ушла под воду. Су Бон вжал спину в кресло, чувствуя, как дрожь ползёт вверх по позвоночнику, медленно, настойчиво, и кровь гулко отзывается в висках. Ему чудилось, что тело чужое дышит в такт с ним, зовёт ближе. Он едва удержался, чтобы не потянуться, не вдохнуть этот запах – тёплой кожи, влажной, чуть терпкой, как морская ночь. Во рту пересохло. Он поднял бокал, будто спасаясь – лишь бы хоть чем-то залить жар внутри, лишь бы этот солёный, щёлковый аромат не свёл его с ума. Юноша хихикнул – тихо, почти нежно, и этот звук прошёлся по нервам, как лезвие. — Слушай, пират, — протянул он, — давай заключим сделку? Он довольно цокнул языком, заметив жадность в чужом взгляде, и плавно вернулся на место – будто ничего и не произошло, будто не оставил за собой следа хмеля, соли и жара. Только кончики пальцев, потянувшись к рыбе, всё ещё блестели от вина и света. — Сделку? — Чхве, всё ещё в лёгком дурмане, с жаром, стянувшим горло, приподнял бровь. — Ну да, — русалка лениво потянулся к блюду, масляный кусок рыбы скользнул на язык, оставив влажный блеск на губах. — Чтобы я знал, что ты не обманешь. Ты же пират – вам доверять себе дороже. — Голос его прозвучал певуче, почти насмешливо, и Танос невольно ухмыльнулся, закатив глаза. Он тоже вернулся к трапезе, пока холодная свежесть рыбы окончательно не растаяла в жаре, что наполнял каюту, оседая на коже. — Сделка, так сделка, — он щёлкнул палочками, взглядом бросив вызов, будто пытаясь вернуть себе инициативу. Но тот лишь чуть прищурился, ресницы дрогнули, и на лице мелькнула улыбка, в которой слишком много было знания – и власти. Русалка вытер пальцы о салфетку, плавно, почти с лаской, и протянул Су Бону руку – тонкую, изящную, с мокрым от вина блеском на коже. Су Бон проследил за движением и без колебаний протянул руку навстречу, заключая тонкие пальцы русалки в своей широкой ладони. Кожа у него оказалась прохладной, как струя глубинной воды, но податливой и мягкой, будто сотканной из шёлка. Су Бон сжал её крепче – не грубо, но с тем жаром, что невозможно было скрыть. Пальцы русалки были тонкие, гибкие, чуть изогнутые, с едва заметными полосками – следами, похожими на шрамы, тянущимися до начала последней фаланги. Танос догадался, что именно там когда-то сходились перепонки – и это почему-то ещё сильнее взволновало. Его взгляд задержался на изгибах, на миниатюрных ладонях, которые при желании он мог бы спрятать в своём кулаке. Эта мысль обожгла. Хотелось провести по этой гладкости губами – проверить, действительно ли она такая нежная, как кажется, или под нажимом вспыхнет чешуя. Между их пальцами пробежал ток – короткий, острый, как вспышка под водой. Воздух чуть дрогнул. Су Бон выдохнул, наклонив голову, чтобы сбросить излишнее напряжение. — Ну? — его голос сорвался ниже, чем он хотел, хриплый и едва сдержанный. — Что “ну”? — русалка отзеркалил движение, склонил голову в ту же сторону, и чёрные волосы заструились, блеснув серебром. На губах мелькнула тень улыбки. — Вторую руку достань, — тихо проговорил он, стрелой взгляда указывая вниз, под стол, прямо туда, где Су Бон пытался спрятать дрожь, выдавшую его сильнее любых слов. Чхве недовольно цыкнул, губы дрогнули в тени раздражения – но смирился. Своё поражение он принял с ленивым достоинством, будто уступал не юнцу, а морю самому. Неохотно вытянул руку из-под стола, предварительно расправив пальцы – чтобы не выглядело, будто он снова что-то скрывает. Обман не удался: русалка оказался внимательней, чем Танос рассчитывал. — Смотри, ничего не делаю, — протянул он насмешливо, демонстративно подняв ладонь и опустив её на стол. Кожа чуть блеснула в свете лампы – жила под ней дернулась, выдав сдерживаемое напряжение. Русалка довольно улыбнулся, тонко, по-царски, вскинув подбородок. В его взгляде скользнуло удовлетворение – не победителя даже, а то что он знал, что исход всегда был за ним. — Я договариваюсь с тобой, пират, — произнёс юноша холодно, почти торжественно, — легендарный Танос, что когда я помогу тебе найти твоё сокровище, ты приведёшь меня и других, таких же как я, на пиратский остров. Су Бон невольно выпрямился, крепче сжимая чужую ладонь. Воздух сгустился, стал липким, вязким, будто сама каюта настороженно слушала древний обет. Русалка медленно поднял взгляд, в глубине зрачков вспыхнул первобытный блеск – хищный и прекрасный. — Но помни, — его голос задрожал в воздухе, словно плеск под днищем корабля, — если ты вздумаешь меня обмануть, до конца веков будешь носить чёрную метку. Что дарует вечную смерть и забвение такое глухое, что даже Дейви Джонс не найдёт твою душу. Слова не просто звучали – они резали воздух, шипели между свечей, сама соль моря отзывалась в их пламени. Су Бон не опустил взгляда, но внутри что-то холодно содрогнулось. От одной лишь мысли о чёрной метке ладонь вспыхнула зудом, будто печать уже легла на кожу. Возбуждение и страх перемешались в нём до неразличимости, и в животе стянулось что-то липкое, опасное, до дрожи живое. Русалка блеснул клыками, и шрамы у жабр словно запылали алым. Кончики его когтей впились в ладонь Чхве, оставив на коже тонкие дорожки боли. Су Бон шикнул сквозь зубы, но не отвёл руки – наоборот, встретил его взгляд, ослепительно холодный и почти божественный. — Ты соглашаешься, Танос? — шёпот юноши прошёл сквозь воздух, будто волна. Эхо его слов дрожало в висках, заползало под кожу. — И не собирался тебя обманывать, рыбка, — глухо выдохнул пират, пытаясь спрятать тревогу за ухмылкой. — Да… или нет? — прошипел тот, зрачки вспыхнули, ногти впились глубже. По ладони Су Бона побежали тонкие алые струйки, горячие, как ром. Он выругался, едва сдерживая стон боли, и всё же хрипло выкрикнул: — Да, соглашаюсь! Он сжал чужую руку в ответ, стараясь заставить хрупкое запястье хрустнуть, но не смог – боль полоснула до костей, и ему оставалось лишь встряхнуть их сцепленные пальцы, не зная, что это было: рукопожатие, обряд, или просто желание скинуть с себя чужой хват. — Отлично, — юноша довольно растянул губы в хищной улыбке и, отпустив дрожащую от боли руку пирата, плавно опустился обратно на свой стул. Лицо вновь обрело ту самую беспечную, насмешливо-мягкую маску – будто только что не произносил древнего проклятия. Он небрежно поднёс пальцы к губам и облизал с них тонкую полоску чужой крови, медленно, с какой-то почти порочной усладой. Потом, лукаво щурясь, заправил за уши тёмные пряди и вновь встретился с ним взглядом – чистым, как чёрная вода, и оттого пугающе глубоким. Су Бон поморщился. Кожа на ладони пульсировала, словно под ней что-то шевелилось – лёгкий, гулкий отклик сказанных слов. Он выдернул руку, будто боясь, что русалка может удержать его и дальше, и, нахмурившись, осмотрел ладонь. Метки не было. Только багровые царапины и липкий блеск крови. Пират тихо цыкнул, раздражённо, сдерживая непрошеную дрожь, и, схватив одну из салфеток, принялся вытирать ладонь, будто пытаясь стереть не след, а саму суть их сделки. — Могу слизать, — голос русалки стал тягучим, чуть насмешливым, как будто тёплая капля стекала по коже. Его взгляд скользнул по лицу Су Бона – мягко, беззастенчиво, с тем бездонным флиртом, от которого воздух между ними снова загустел. Но Чхве не поддался. Губы его дёрнулись в раздражённой гримасе, будто он пытался спрятать за ней дрожь – не от страха, скорее от какого-то странного, нервного жара. — Я сам как-то, — бросил он, слишком резко, вытирая кровь с руки и швыряя салфетку на пол. Палочки снова легли в его пальцы, движения были нарочито размеренные, будто он хотел вернуть себе контроль, упрямо доказывал, что никакие морские чары его не тронут. Но внутри всё сжималось. Сделка была заключена – и это чувствовалось кожей, будто в воздухе остался привкус железа, горький, липкий, словно на ладони уже проступала метка, о которой он боялся даже подумать. Печать дьявола. Он сглотнул, достал устрицу, сбрызнул лимоном, и всё же отправил её в рот, не замечая, как плечи едва заметно вздрагивают от внутреннего напряжения. Русалка следил за ним, чуть склонив голову, с ленивым удовольствием хищника, наблюдающего за жертвой, которая сама залезла в сети. Он поднял раковину, небрежно пригубил – влага блеснула на его губах, пальцы едва заметно дрогнули, когда он поставил пустую скорлупку обратно. В его взгляде плавала тёплая насмешка, и, наконец, без всякого пафоса, почти шёпотом, будто между прочим, он произнёс: — Нам Гю. Имя упало в пространство между ними, как капля масла в воду – тихо, но оставило за собой круги, в которых лениво заколыхались тени. Су Бон моргнул, и воздух вдруг стал гуще, теплее, будто само имя ожило и скользнуло под кожу, оставив лёгкий, обжигающий след. — Что? — он вскинул глаза, выгнув бровь, и хрустнул на зубах маринованным имбирём. Русалка хихикнул – звонко, по-детски, но в этом смехе всё ещё пряталось что-то скользкое, непредсказуемое: — Моё имя – Нам Гю. Ты же спрашивал. — Ох… — Су Бон наконец позволил себе выдохнуть. Плечи, всё это время напряжённые, чуть осели, и будто на миг между ними что-то смягчилось. Это было похоже на сдвиг тектонических плит – холодные глубины наконец дрогнули, открыв под собой тёплую трещину. Лицо пирата просияло – не от облегчения, а от едва заметного игривого азарта, будто он наконец узнал имя красавицы, за которой охотился слишком долгие годы. Он прокашлялся, расправил спину, гордо, почти нарочито выпрямившись: — Ну раз так, то капитан Чхве Су Бон, — отозвался он с тем пафосом, что звучит в груди всякого моряка, уверенного в себе и своей должности. Нам Гю снова тихо засмеялся – легко, насмешливо, с какой-то лукавой нежностью, будто с мальчишки, что хвастается деревянными саблями. И Чхве пришлось снова изогнуть губы в гримасу снисходительного раздражения, чтобы не выдать, как в глубине груди этот смех что-то сладко шевельнул. — Мне нравится, — протянул русалка, мягко, будто под пьяную волну, прикрывая ресницы и чуть склонив голову, позволив подбородку лечь на тыльную сторону ладони. Свет свечей касался его кожи, как скользкая вода, и Су Бон, глотнув вина, задержал взгляд – слишком долго, чтобы это можно было назвать простым любопытством. — Значит, рождённый морем, — прощебетал Нам Гю с ленивой усмешкой, а пират, не отрываясь от него, невольно повторил ту же улыбку. — Мне помнится, оно значило хранитель вершин, — сказал он тихо, почти задумчиво, не желая разрушать зыбкий покой между ними. — Ну, может, у вас там, в городах, всё иначе, — Нам Гю чуть подался вперёд, его голос стал глубже, мягче, в нём было что-то колыбельное. — Тут по-другому. Су – это поток, дыхание моря. А Бон – исток, начало. Вот и получается – рождённый морем. Он говорил, словно напевал, растягивая гласные, и Су Бон слушал, как слушают прибой в тёмную ночь – без слов, просто ощущая ритм. Палочки замерли в его руке, вино стало терпче, воздух – тяжелее. — Мне так тоже больше нравится, рыбка, — глухо выдохнул он, не сразу осознавая, как мягко прозвучали эти слова. В груди шевельнулось что-то теплое, почти ласковое, и Су Бон поспешил откашляться, будто хотел вернуть себе прежнюю невозмутимость. Но Нам Гю заметил этот короткий, странно человеческий сбой – и, хоть виду не подал, уголок его губ чуть дрогнул, будто от тайного удовольствия. Они оба вернулись к трапезе – неторопливо, будто слова исчерпали себя и оставили место только звукам и взглядам. Су Бон утонул в собственных мыслях – вязких, медных, блуждающих, то ли от вина, то ли от морского света, что исходил от Нам Гю. Тот сиял напротив – тихо, спокойно, но от этого ещё сильнее жёг, и Чхве чувствовал, как в нём рождается странная, тёплая усталость, будто море под кожей начинало шевелиться. Русалка ел неторопливо, с тем природным изяществом, что принадлежит лишь тем, кто не знает спешки. Его короткие взгляды на Су Бона были почти невинны, но в них уже пряталось что-то хищное, тягучее – удовольствие наблюдать, как человек медленно тонет в собственных мыслях. Тишина между ними дышала. В ней усиливались самые простые вещи – звон серебра, переливы хрусталя, треск свечей, мягкий гул воздуха. Чхве пил вино медленно, будто пытался заглушить жажду, что жила где-то глубже горла. А Нам Гю подносил к губам сочный кусок рыбы – движение его пальцев было почти ритуальным, мягким и обволакивающим. Воздух между ними дрожал, словно натянутый канат; дыхание путалось и смешивалось, густое и солёное, как вода в тихой бухте перед штормом. Когда ужин подошёл к концу, и оба почувствовали себя сытыми, Су Бон, осушив последние капли вина из бокала, вытер рот рукавом и поднялся. Поблагодарил русалку – вежливо, почти старомодно, с той манерной серьёзностью, что прячется за улыбкой уставших людей. Хотел бы даже поцеловать руку, как на балах, но сдержался: не то место, не то время. Нам Гю лишь ответил улыбкой и тоже поднялся из-за стола. Ноги держали его уверенно, будто теперь они были частью его самого; походка стала плавной, почти человеческой. Он шагнул за Су Боном, что направился к выходу, – лёгкий след за тяжёлым. Чхве обернулся, остановился у двери, перекрыл проход спиной, сложил руки на груди. Его тень легла на Нам Гю, и воздух между ними снова стал плотным, горячим. Русалка замер, глядя снизу вверх – всё с той же игривой улыбкой, чуть дерзкой, почти детской. — И куда ты? — усмехнулся Су Бон, низко и чуть хрипло, как море перед бурей. — На палубу, — спокойно отозвался Нам Гю, голосом колокольчиком, легким и прозрачным. Су Бон прыснул, смех тихо потрескался в груди, и он опустил руки на худые предплечья русалки, склонився, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. В воздухе заискрилась игра, горячая и тонкая, всплеском рома. — Слушай, если у нас с тобой было свидание, — проговорил Чхве, сдержанно, но с заметным вызовом в глазах, — не значит, что я начал тебе доверять. — Всмысле? — тихо, с лукавой улыбкой на губах, переспросил Нам Гю, и в движении плеча, в полуповороте головы, проскользнуло то самое озорство, что заставляло сердце Су Бона биться быстрее. — В том, что я не выпущу тебя на палубу, — разъяснил пират, будто объясняя ребенку очевидное. Голос был твердый, а глаза чуть прищурены, ловя каждую дрожь движения морского юноши. — Что? Это нечестно! — и вот губы снова обиженно надулись, глаза заблестели, и каприз, легкий как морской бриз, снова ударил по Чхве сильнее любой лавки с сокровищами. Искры летели между ними, как будто трюмы имперских кораблей замерли, наблюдая за этим хрупким, живым напряжением. — Ну прости, рыбка, — сказал Су Бон, слегка театрально выпятил нижнюю губу, в голосе слышалась мягкая издевка. Нам Гю хмыкнул, нахмурил тонкие брови, показательно отвернулся, задрал голову и пошел обратно к кровати, слегка покачивая бедром. Провоцирует. Движение было медленным, соблазнительным, будто рисовало линии на воздухе, по которым сердце пирата скользило. Чхве снова мастерски не повелся на вызов, хотя взгляд его то и дело скользил по длинным ногам, гладкой коже, что играла отблесками свечей, дразня сильнее любых золотых монет. Казалось, что ещё немного – и иммунитет к русалочьим капризам окончательно выработается, но пока он просто дышал, напряженный и плененный, сдерживая себя с усилием. Взгляд пришлось оторвать силой – будто из липкой смолы. Ладони предательски вспотели, и он машинально вытер их о штаны, стараясь унять то, как быстро забилось сердце. Подхватив со стула у входа новенькую широкополую шляпу, Су Бон поспешил ретироваться из собственной каюты – чуть ли не махнув белым флагом на прощание, потому что сдаться под капризным напором русалки сейчас казалось слишком простой, почти соблазнительной капитуляцией. Вслед ему раздалось нарочито громкое, почти театральное хмыканье – обиженное, как будто специально вложенное под кожу, остриём под лопатку. Танос только усмехнулся про себя: знал, это точно обернётся какой-нибудь наглой выходкой. Но с этим он разберётся потом. На палубе, наконец, удалось вдохнуть полной грудью. Ночной ветер хлестнул по лицу – солёный, живой – отрезвил и стёр с щёк остаточный жар. Морская ночь снова взяла своё: громкая, дышащая, вязкая. Она выдула из крови последние капли вина и русалочий дурман. Галеон ожил вокруг – качнулся, вздохнул. Механика времени щёлкнула, как пружина в шкатулке, и всё привычное вернулось: рокот волн под килем, солёный привкус на губах, запах дегтя, врезавшийся в память до костей. Всё это глушило наваждение, заставляя Су Бона вспомнить, кто он есть. И перестать воображать, как свет свечей щёлкает по чужой мраморной коже. Су Бон выпрямился по-капитански, расправил плечи и, закрыв каюту на ключ, почти вихрем взлетел по ступеням на верхнюю палубу – сытый не только отменными яствами, но и своей, пусть смазанной, но всё же победой. На лице заиграла широкая улыбка, зубы блеснули под лунным светом. Рулевой встретил его уважительным кивком – и Танос ответил тем же. Он подошёл к перилам, прочистил горло и хрипловато крикнул: — Джентльмены! Голос его разнёсся по палубе – добрый, звенящий, наполненный той редкой радостью, что случается после удачного шторма. Несколько голов повернулось в его сторону. — Как ваш капитан, я подумал, что так и не отблагодарил вас за своё спасение! — улыбка распахнулась ярче, ветер подхватил полы его сюртука. — Поэтому следующей нашей остановкой будет всеми любимая Салмара! Где я с удовольствием оплачу вам столько рома и женщин, сколько пожелают ваши грешные души! Команда загудела, засмеялась, кто-то крикнул «Слава капитану!», но Су Бон поднял ладонь – и шум мгновенно стих. — А к тому же, — с ленивой усмешкой добавил он, — не мешало бы пополнить запасы рома на этой чёртовой посудине! В ответ раздался одобрительный рев, смех, звон железа, и по палубе прокатилась волна воодушевления. Су Бон рассмеялся вместе с ними, откинув голову к небу, чувствуя, как звёзды отражаются в его зрачках. — Так что держим курс к юго-западу от Гаити, — хрипло выдохнул он, прищурив глаза от ветра, — и через пару дней нас будет ждать пьянка и женская ласка, пока сам дьявол не скажет: «йо-хо».
Примечания:
уже четвертая глава видит свет. это для меня если честно достижение. как всегда жду ваших комментариев, так как мне безумно интересно узнать мнение о работе и получить фитбек)) мяу.
