баллада о шторме и песнях жемчуга

Обеденное солнце жгло отчаянно, выжигая из добрых дубовых досок белый пар. Лучи били, словно огненные стрелы, точно в цель. Небо распахнулось над горизонтом – синее, до рези в глазах, – и лукаво играло с морскими волнами, лаская их порывистым ветром. Лишь редкие клочья облаков лениво тянулись вдаль, складываясь в такие нелепые фигуры, что любой матрос мог поклясться: вот там – лицо старого морского дьявола, а рядом – пузатая бутылка рома. Погодка выдалась сказочная, та самая, при которой не грех выйти в море хоть рыбачить, хоть грабить, ведь все штормы прятались далеко за скалами, уступив место зною и беззаботности. Галеон, гордо надевший свои чёрные паруса, резал волны, будто жеребец на скаку. Ходу он набрал приличного, только вот курс оставался размыт и сбит – по словам боцмана, капитан всё ещё не пришёл окончательно в себя. Капитан Чхве шагал по палубе широким, твёрдым шагом, и каждый удар его каблуков отдавался в досках чётким боевым ритмом. Брови насуплены, руки сцеплены за спиной в замок, походка полна решимости и упрямой бравады. Вся его фигура источала одно – он был чертовски не в духе. За ним семенила, почти подпрыгивая от злости и волнения, Сэ Ми. Она то и дело пыталась перегородить ему путь, то хваталась за рукав его кофтана или за руку, словно надеясь сбить с курса, но капитан отмахивался от неё, как от назойливой чайки. Уже поставив ногу на ступеньки к штурвалу, он почувствовал, как она вцепилась в его руку с такой злостью, будто собиралась удержать его силой. — Да подожди ты! — рявкнула девушка, дёрнув Таноса на себя. — Дай мне тебя осмотреть! — Ты можешь чудесно меня осматривать по дороге на Салмару, — отрезал он не зло, скорее снисходительно, с колкой усмешкой. Одним движением он выдернул руку из её хватки и, не замедлив ни шага, снова бодро зашагал к штурвалу, попутно командуя рулевому: — Брысь! — Хватит вести себя как ребёнок! — Сэ Ми уже почти кричала, подскакивая следом. — Ты не можешь, после того как три недели гнил в имперском трюме и дважды чуть не помер, нестись сломя голову на этот грязный остров – и всё ради такой мелочи! Она метнулась к штурвалу следом, стараясь удержать его от резкого поворота. Чхве встрепенулся, пальцы вцепились в дерево с удвоенной силой. Он перевёл на неё взгляд – возмущённый, вспыхивающий, как канонирский фитиль. — Мелочи?! — взревел он, расправив плечи так, будто собирался стать выше мачт. — Как ты вообще могла такое допустить?! Это же мой чёртов корабль, и на нём – ни капли рома! — Ради всего… прости меня! — она уже почти стонала, лбом рухнув на штурвал, пытаясь вымолить у непреклонного капитана прощение за забытый запас огненной воды. Отсутствие рома на корабле для многих пиратов было приговором неудач на семь лет – или хотя бы до первой таверны. Су Бон, суеверный до зубов, лишь скривил губы, бормоча что-то про «чёрную метку», крестился, плевал через плечо трижды и стряхивал руки – на всякий случай. Сэ Ми же отвечала иначе, прямо и горячо: — Как только узнала, что тебя схватили офицеры флота, не раздумывая присоединилась к команде. Мы плыли, чтобы вытащить тебя с гильотины! Про ром я думала в последнюю очередь, — она говорила, цепляясь за колесо и глядя на него снизу вверх уставшими глазами – немного умоляюще, но больше все же устало, чем виновато. — Как можно не думать про ром?! — выпалил Чхве, взмахнув руками в театральном недовольстве, затем, будто вспомнив себя, прислонил ладони ко лбу и раздражённо потер виски. — Я всегда говорил: баба на корабле – к беде. Сэ Ми презрительно закатила глаза и только цокнула – этот концерт ей порядком надоел. Она подкралась ближе, растерла его предплечья, ловким движением вытащила от штурвала и, не привлекая лишнего внимания, отдала знак рулевому – вернуть курс ровно, так, чтобы Су Бон ничего не заметил и не начал новую истерику. — Повторяю ещё раз, — сказала она, опираясь ладонями о борт и язвительно щёлкнув пальцами, будто беря в кавычки слово «баба», — если бы не эта баба, тебя бы обезглавили и даже глазом не моргнули.  Нехотя, но всё же приходилось признать: доля заслуги в его спасении у неё была. Хотя в голове Су Бон готов был поклясться всеми кладами Карибского моря, что выбрался он исключительно сам, силой воли и чертовой удачи. Хоть сейчас поставил бы на кон все сундуки с золотом, лишь бы доказать свою правоту. Она всего-то сунула в нужное место одно ядро – и теперь мнит себя чуть ли не вторым капитаном. Спасибо он ей, конечно, не скажет. Обойдётся. А то возомнила о себе слишком много, командует и людьми, и им самим, будто на палубе два штурвала. Капитан у галеона может быть только один, и имя его – Чхве Су Бон. Отблагодарит он её тем, что промолчит и сделает вид, будто отсутствие рома в трюме не гложет его сильнее, чем внезапный шторм в ясный полдень. Но горло уже жгло, пальцы подрагивали, будто на палубу сыпал не жаркий полуденный свет, а холодная дрожь ломки. Хотелось залить в себя густой, сладкий ром – чтоб тьма и огонь разом в горле схлестнулись. Вместо этого он лишь закусил губу до крови, зажмурился и выгнул плечи, будто хотел сломать собственную тоску. Шумно выдохнул сквозь зубы и поднял глаза – они, словно зеркало, слились с небом, выгоревшим до ослепительной синевы. — Табак? — спросила она с той самой снисходительной ухмылкой, что всегда доводила его до белого каления. Сэ Ми вытянула из жилета тонкую резную трубку и бумажный свёрток с ароматным индейским табаком. Су Бон выхватил добычу прямо из её пальцев, даже не удосужившись поблагодарить. Уткнулся носом в шуршащую влажную бумагу и втянул аромат полной грудью. Густой запах кислого яблока, пряного дыма и крепкого тютюна щекотал ноздри, стекал вязким мёдом по горлу, а во рту тут же собиралась жгучая слюна. Пальцы зашевелились сами собой, торопливо забивая трубку до отказа, так, чтоб первый вдох полоснул лёгкие острее клинка. Искра с огнива вспыхнула и упала на махру. Трубка затлела, и дым мягкими змейками пополз вверх. Су Бон раскурил её жадно, втянул крепко и глубоко, закашлялся на выдохе, сморщил лицо, но не отступил. — Хороший табак, — сипло выдавил он и вновь присосался к мундштуку, будто к спасению. — Лучший выбирала для капитана, — язвительно отозвалась она, рукой отмахиваясь от сизых клубов, вырывающихся у него изо рта. Чхве наконец расслабил плечи, вид у него сделался более довольный, хоть и не слишком третий. Сэ Ми склонила голову на бок, прищурилась с любопытством и, будто лениво бросив нож в цель, добавила: — Слушай, капитан… теперь объяснишь мне, какого дьявола у нас на борту делает русалка? Он выпускал в воздух тяжёлые кольца дыма, что лениво таяли в ветре, и сквозь серые клубы бросил на неё спокойный, чуть насмешливый взгляд сбоку. Губы его едва раздвинулись, пока изо рта ещё струился густой дым, и он произнёс тихо, будто невзначай, но с той тягучей интонацией, что всегда предвещала подвох: — Ты слышала о Жемчужных Слёзах Моря? — Да, конечно, — Сэ Ми прыснула смехом, резко, как хлыстом, — папа рассказывал мне эту сказочку перед сном. Красивая, спору нет, но уж слишком фантастическая. — В её голосе скепсис звенел, как ржавый колокол на шторме. Она смотрела на него, будто на безнадёжного дурака, с той самой усмешкой, что умела вывести его из себя. Он же отвечал взглядом таким же упрямым, словно они играли в морскую гляделку: кто первый моргнёт – тот и глупец. — А если я скажу тебе, что сокровища настоящие? — он улыбнулся заговорщицки, с тем театральным пафосом, что всегда превращал его слова в полуспектакль. Трубка негромко постукивала о его подбородок, будто подчёркивая каждую букву. — Ну да, конечно, — в её голосе сарказм сочился, как яд из клыка морской змеи, — скажи ещё, что источник вечной жизни не вымысел пьяных матросов. — Она откинулась к борту, сгорбившись, но глаза метали искры серьёзности, пронизывая его насквозь. — Я ж говорил, — упрямо вскинул он подбородок, с горделивой ноткой в голосе, — я знал одного салагу, который был там сам и пил ту воду. — С этими словами он снова глубоко втянул в себя сладкий, пряный дым, отчего табак в трубке засипел, подтверждая его слова. Сэ Ми скосила глаза, закусила щёку изнутри, и её поза напряглась: смесь недоверия и тревоги. Ей ли не знать, что Танос верил во всякие морские небылицы охотнее, чем в карты навигации. Но теперь в его голосе было что-то другое – слишком серьёзное, слишком прямое. Она фыркнула, но губы дрогнули. — Может, всё же тебя осмотреть? Сколько раз тебя били по голове, прежде чем ты выдумал такую чушь?  Он встрепенулся резко, его пронзила игла раздражения, закатил глаза к небу и в следующее мгновение круто развернулся к на каблуках. Широкие сухие ладони легли на её плечи, крепко, но не грубо, – и Сэ Ми напряглась, как натянутая тетива, взгляд распахнулся настороженно, словно она уже заранее ждала какой-то очередной безумной выходки. — Сэ Ми, послушай, я серьёзен, — в его голосе впервые не звучало насмешки, только упорство. — Там, в пещере, целые груды сокровищ, каких этот свет не видел со времён забытых эпох! Камни и золото, что дарят вечную славу, вечную память. Я клянусь морем! — он говорил быстро, почти тараторил, сжимая её плечи сильнее. В глазах голубым огнём горел неподдельный восторг, искра, от которой в груди у него колотилось сердце, словно барабан в абордажной схватке. — У меня есть карта! — добавил он с нажимом, — не подделка и не крашеная тряпица для простаков в порту, а настоящая! — Слова его сыпались как монеты из лопнувшего мешка. Сэ Ми только хлопала глазами, губы её сжались в тонкую линию, будто она изо всех сил пыталась разглядеть – где здесь шутка. Но он смотрел прямо, открыто, без кривой ухмылки, и это пугало сильнее всякого веселья. — Подумай, сколько это золота! — и этот финальный аргумент ударил по ней сильнее, чем штормовой ветер. У Сэ Ми пересохло во рту, а глаза на мгновение вспыхнули тем самым жадным блеском, что выдавал её лучше всяких слов. Чушь, бредни, басни для пьяных матросов – всё это она понимала. Но мысль о том, сколько золота может оказаться в её ладонях, согрела голову сильнее полуденного солнца. — Брешешь, — выдохнула она, наконец расслабив плечи и криво усмехнувшись. В чудо-легенду Чхве ей всё ещё верилось с трудом. Но хуже явно не станет, если попробовать. Тем более у них уже есть всё: карта, русалка, жажда наживы и безумный капитан. Осталось только определить курс. Она повела головой, на миг задумчиво уводя взгляд в сторону, а потом вернулась к нему – твёрдо, почти вызывающе: — Покажи мне карту. — Будет сделано, — насмешливо отозвался Су Бон, просияв от радости, словно мальчишка, впервые оказавшийся в лавке сладостей. Он с преувеличенной покорностью изобразил, будто подчинился её приказу, а не просьбе, и, выстукивая остатки тлеющего табака из трубки об борт, бодро зашагал по палубе. Сэ Ми последовала за ним, сложив руки на груди и смерив капитана взглядом, полным недоверия к его затее. — Ген Су! Ген Су, мой мальчик, ты где?! — разразился Чхве криком во всё горло, сложив ладони рупором. Команда, завидев буйство капитана, по привычке тоже начала озираться, выискивая среди матросов знакомую фиолетовую бандану. Но самого Ген Су нигде не было видно. Су Бон почти слетел с верхней палубы вниз, ухитрившись проскочить по ступенькам так, будто собирался взять их одним прыжком. При этом он не унимался, надсадно голосил имя матроса, пока головы подручных оборачивались за ним, словно у курятника после броска камня. И тут – как по заказу – Ген Су возник из люка на вторую палубу. Он выбрался наверх спокойно, даже лениво, точно и не слышал весь тот переполох, что стоял вокруг. Капитан вспыхнул радостью и рванул к своему любимчику, чуть не заключив его в объятия. Ген Су отшатнулся, нахмурил брови и вопросительно уставился на Чхве, поджав губы, готовясь к очередному безумству. Су Бон с размаху хлопнул его по плечу: — Ну, где мои карты? — А… я спрятал их в кубрике, как вы и сказали, чтобы не потерять, — Ген Су с гордостью расправил плечи и даже отсалютовал, словно отрапортовал перед самим адмиралом. — Отлично, неси обратно! — оскалился Танос, снова треснув его по плечу так, что матрос чуть не споткнулся. — Но… но я ж только что… буквально… спрятал… — растерянно пробормотал тот, хлопая глазами, как рыба, выброшенная на берег. Он открыл рот, захлопнул его и вновь открыл, но, встретившись с горящим взглядом голубых глаз, тяжело вздохнул, сник и отрапортовал, словно приговорённый: — Так точно, капитан…

*** 

Каждый шаг отзывался болью – будто тысячи мелких игл впивались в нежную кожу ступней. Чужая, проклятая палуба то и дело ускользала из-под ног, доски были склизкими, липкими, шершавыми, словно сам корабль издевался над его беспомощностью. Казалось, они дерут плоть, жадно отрывая крошки живого мяса. Ему хотелось поджать их, укрыть, снова раствориться в ласковых глубинах, в прохладных объятиях отца-океана, среди рифов и чернильных впадин, куда не добирается жгучее солнце. Но вместо плавности он только путался в собственных ногах, больше волочил их за собой, чем шёл, пока чужие руки крепко тащили его под локти к резной двойной двери капитанской каюты. Кожа пылала, покрывалась мурашками, мышцы судорожно сводило, дыхание рвалось наружу глухими, хриплыми вздохами. Волосы, спутанные и сухие, прилипали к лицу, кололи глаза, когда он низко склонял голову. Он никогда не чувствовал себя таким иссохшим, обнажённым, будто его вынули из моря, распяли на раскалённых скалах и оставили жариться живьём под безжалостным светилом. Сил сопротивляться почти не оставалось, но он всё же время от времени дёргался, пытаясь хоть верхней половиной тела вырваться из грубой хватки. Двери в каюту скрипнули, жалобно и тонко – петли давно просили масла. Для него этот звук был пыткой, словно ржавые ножи резали слух. Всё на этом зловонном судне отдавалось в его нутре ядовитой рябью: запах дегтя, пота и прокисшего рома, гул голосов, топот сапог. Каждое ощущение выворачивало его наизнанку, как будто он оказался в чреве чудовища. Лишь одно приносило облегчение – в каюте оказалось прохладнее, и сырой морской сквозняк коснулся кожи. Он вырвался резко, гордо, с отчаянной вспышкой: плечи дёрнулись, тело подалось вперёд – и руки, державшие его, соскользнули. С глухим стуком он рухнул на пол, острыми коленями и ладонями врезавшись в доски. Больше бросили, чем отпустили: чужая небрежность с глумом швырнула его вниз. Брови его сжались, лицо исказилось от ярости, но природная красота не потускнела. Он поднял голову, глядя снизу вверх на пиратов с вызовом – в этом взгляде не было ни мольбы, ни слабости, только первобытная дикость морского создания, стиснувшего губы перед лицом стаи хищников. Хриплый, прокуренный смешок разлетелся по каюте, как скрип старых снастей. Тяжёлый топот сапог приблизился стремительно, и в следующее мгновение подбородок русалки грубо вздёрнули вверх. Шершавые пальцы, пахнущие дегтем, скользнули по нежной коже, оставляя за собой зудящую грязь. Другой рукой пират бесцеремонно заправил шелковые пряди за ухо, чтобы рассмотреть лицо получше. — Чего такое? — его голос сочился похабным весельем, тянулся к нему грязной, липкой интонацией. — Хотел же чтоб я тебя отпустил, куколка. — Сальная ухмылка расползлась по обветренным губам, зубы блеснули жёлтым. Большой палец провёл по щеке, с нажимом, как будто проверял свежесть товара, а потом медленно скользнул ниже, зацепил и дёрнул пухлую нижнюю губу, растягивая её. Он смаковал эту уязвимость, смотрел с таким голодом, будто готов разорвать белое тело на клочья прямо здесь, не дожидаясь чьего-то разрешения. — Хватит, — другой голос прозвучал за спиной. Другой пират, помладше и посимпатичнее, робко шагнул вперёд, схватив старшего за плечи и дёрнув назад. В его движениях не было силы – только страх и осторожность. — Капитан будет очень не рад, если вы хоть пальцем тронете его, — сказал он умоляюще, больше жалобно, чем угрожающе. — Щенок, — старший отмахнулся раздражённо, сбрасывая его руки, и для верности пихнул локтем в бок, так что парень пошатнулся. Грязный взгляд, полный недосказанных угроз, он ещё раз метнул в сидевшую на полу русалку. Затем, хмыкнув, развернулся и, громко скрипя сапогами, направился к выходу, оставляя за собой запах перегара и дешёвого табака. Мальчишка-пират тоже ещё раз посмотрел на него, поджав губы, и во взгляде его дрогнуло что-то такое, что резало сильнее всякой пощечины. Там было не вожделение, не звериная похоть, а – жалость. Стыд. Несправедливость самого моря. В этом взгляде читалось всё то, что юный моряк никак не умел выразить словами. Русалке стало от этого слишком неуютно. Неловко так, будто его внезапно обнажили не телом, а душой. Он отвернулся, спрятался за спутанные волосы, поджал под себя ноги, чтобы прикрыть стыдную наготу, и обхватил руками худые плечи, словно сам себя пытался удержать от распада. Беспомощность прошибла его хребет разрядом – как будто электрический скат хлестнул хвостом по пояснице. Он чувствовал себя уставшим, измотанным, сломанным и одиноким. Хоть нрав все ещё и оставался диким, строптивым, но страх просачивался в сердце липкой трясиной, заставлял его дышать быстрее, а кровь гулко колотилась в висках. Что с ним сделают? Продадут, выменяют на золото? Или оставят себе – на потеху? В песнях, что он знал, пираты никогда не были милосердны к живым душам. От этих мыслей его била дрожь, похлеще голода, что скручивал желудок. Хотелось свернуться в комок и раствориться в воздухе, как морская пена на рассвете. Молодой матрос сглотнул вязкую, солёную обиду – комок встал в горле так, что дышать стало тяжело. В груди саднило, будто он сам сидел нагим на этом полу, а не пленник. Ему вдруг до боли захотелось зареветь, уткнуться в рукав и вытирать слёзы, но разве мог он позволить себе слабость на глазах у старших? «Слишком мягкий для моряка, слишком добрый для разбойника» – так ему всегда говорили. И в этот раз он даже спорить бы не стал. В порыве, не думая, он рванул к сундукам капитана, наваленным в углу каюты, где всё вперемешку: золото, что катилось мелкой россыпью с края, драгоценные чаши и камни, трофейное оружие с гербами чужих стран, изящные книги в кожаных переплётах – всё брошено, как падаль, лишённое всякой ценности, кроме жадного блеска. Но среди хлама виднелись и ткани – бархат, шелк, вышитые наряды. Он не раздумывал. Подхватил первую попавшуюся рубаху – тонкий шелк с серебряной вышивкой, – и, почти на цыпочках, вернулся к пленнику. Осторожно, с такой деликатностью, будто боялся причинить боль или сломать что-то слишком хрупкое, накинул её ему на плечи. Движение вышло робким, почти ласковым. Русалка вздрогнул, поднял взгляд – тёмные, блестящие глаза встретились с его, полные растерянности и уязвимости. Моряк смутился, вспыхнул щеками и поспешно убрал руки, будто сам обжёгся. — Мин Су, давай шевелись! Палуба сама себя не драит! — гаркнул старший уже у двери. Голос хлестнул по комнате, как канат. Он даже не обернулся, настолько надменно, будто это он был капитаном, а не жалкой пешкой. Мин Су лишь в последний раз бросил взгляд – короткий, сочувственный – и, спеша, покинул каюту. И русалка снова остался один. Шёлк покоился на худых плечах почти убаюкивающе, обволакивал его нежными объятиями, словно чужая ласковая тень. Ткань скользила по иссушенной коже прохладным ручьём, струилась между пальцами так мягко и текуче, будто он держал в ладонях саму воду, сбегающую по гладкому камню в морских гротах. Он стянул с себя рубаху и уткнулся лицом в белые складки, зарываясь в ткань, как в чужое тепло. Дышать стало легче – впервые за всё время на проклятой суше. Рубаха благоухала пряным запахом: морская соль, островные специи, терпкая свежесть ветра. Ни гарь, ни тухлая вонь палубы – а аромат свободы, запах самого моря. Русалка вдохнул глубже, полной грудью, словно жадно пил этот воздух, и ещё сильнее вжал лицо в мягкие складки. Потом, неторопливо отстранившись, накинул её на себя, кутаясь в свободную ткань так, будто та стала его второй кожей – зыбкой, но дарящей защиту. Теперь у него появилась возможность осмотреть убранство капитанской каюты – его золотую клетку, затейливо украшенную и в то же время чужую. Взгляд скользил по просторному помещению с невольным любопытством, цеплялся за блеск рассыпанных драгоценностей, за хлам и редкости, что вперемешку громоздились на полках и в углах. Сундуки, приоткрытые и ломящиеся от золота, кружевные платки, зазубренные сабли с гербами чужих королевств, кубки и старые книги в тиснённых переплётах — всё это выглядело как сокровищница морского демона. Русалка с лёгкостью мог бы поклясться, что именно такая комната и должна была принадлежать тому фиолетоволосому наглецу, из-за которого он сперва оказался в стеклянном ящике, а теперь – взаперти в пиратском логове. Бросили его прямо у входа. Под ладонью оказался персидский ковер – роскошный, тугой, непривычный на ощупь, будто сухой мох или густая сеть водорослей, выброшенная на камни и застывшая под солнцем. Стоило поднять глаза, как взгляд сразу приковывала кровать на другом конце каюты. Огромная, словно трон для разврата, застланная алыми шелками, заваленная подушками с золотыми кисточками и тяжёлыми мехами, сдиранными с убитых зверей. Она стояла прямо под широкими окнами, и в солнечных бликах ткань сияла, как свежая кровь на клинке. Русалке и думать не хотелось, какие оргии и сделки с плотью вершились на этих простынях, поэтому взгляд его поспешил скользнуть дальше. У подножья кровати чернел массивный сундук, переполненный пиратским хламом: сабли с выщербленными лезвиями, пороховые рога, свёртки одежды и неизменный запах серы. По соседству валялась алая тафта, больше похожая на тряпку для сапог, и целая россыпь награбленных сокровищ: монеты, кубки, ожерелья, раскиданные небрежно, будто мусор. У стены возвышался письменный стол из тяжёлого чёрного дерева. Гладкая полированная поверхность блестела в полумраке, а резная спинка и полки придавали ему вид настоящего командного штаба. На нём, впрочем, вперемешку лежали чернильницы, карты, сломанные перья и ещё один кубок, явно использовавшийся чаще по назначению, чем чернило. Рядом стоял стул – строгий, обитый бархатом, как будто вытащенный прямиком из зала какого-нибудь герцога. Шкафы из красного дуба ломились от богатых камзолов, сапог, клинков и всякой мелочи – кораблей в бутылках, фарфоровых фигурок, даже мраморных слоников разных размеров. Всё это выглядело так, будто владелец просто сгребал всё, что блестело и дорого стоило, и волок к себе, не заботясь о вкусе. В другой части каюты красовался обеденный стол на восемь персон, с резными ножками и льняной скатертью, выцветшей от вина. На нём ровными рядами стояла золотая и серебряная посуда, белые салфетки были сложены так аккуратно, словно ждали королевский пир. За ним, в витринном комоде, теснились целые сервизы – хрустальные бокалы, фарфор, украшенный гербами чужих династий, явно украденные в налётах. А над всем этим безвкусием и роскошью висела люстра: тяжёлая, хрустальная, с каплями, сверкнувшими даже в полумраке каюты. Она была нелепо помпезна для корабля, и каждый качок палубы заставлял её хищно звенеть, как смех призраков. Русалка поджал пухлые губы и уставился на люстру, блеск которой казался ему коварнейшим обманом. Даже рыбацкие сети в чёрных глубинах морей были безопасней, чем это украшение капитанского логова. Одно ядро, и всё это великолепие сорвётся вниз, превратив хрустальные подвески в тысячу острых лезвий. Но пока она висела, раскачиваясь в такт корабельному крену и маня ослепительным блеском, словно приманка удильщика в ночной бездне. Взгляд его, мыльный, снова скользнул по каюте. В этой роскоши было что-то завораживающее. Каждая драгоценность, каждая блестящая безделушка манила так же сильно, как свет глубинной медузы, и ему хотелось навесить на себя все эти золотые побрякушки и нырнуть обратно в родные волны, чтобы похвастаться добычей перед сёстрами и братьями. Но вместе с этим желание вдруг потемнело: он представил, как сначала перегрызает капитану горло, вырывает кусок пропитанной ромом плоти, раздирает грудь и сжирает сердце, запивая горячей, густой кровью. Слюна набежала к горлу; он нервно сглотнул, стараясь подавить первобытный зов. Но больше всего внимание приковали огромные кормовые окна. Чистые, прозрачные, с тяжёлым резным обрамлением из тёмного дерева, они открывали вид на безбрежное море и светлую голубизну неба. Через них в каюту щедро врывался солнечный свет, тёплый и почти ласковый. Там, за стеклом, звала его свобода. Там шумел его мир. Ему хотелось прижаться к окну лицом, выдохнуть на горячие стекло и молча сидеть так, пока пираты не сжалятся и не отпустят – или не убьют, как это у них принято. Ведь оставаться здесь, среди вони и сухости, было равносильно смерти. Он решил себя поднять. Ноги – эти нелепые отростки, без которых люди не могли жить, – вызывали в нём только недоумение. Хвост был прост: он двигался сам собой, естественно, без всякого раздумья, словно в такт дыханию. Но теперь пришлось учиться заново. Юноша сел, вытянул перед собой две новые конечности, всё ещё неуклюже подогнув колени, и осторожно провёл ладонями по бледной коже. Она была такой же прохладной и гладкой, как и вся его плоть. Он пошевелил пальцами ступней, словно плавником, и удивился – это оказалось не так уж сложно. Прикусив губу, попробовал выпрямить одно колено, затем другое, а после и оба сразу. Движения выходили неуверенные, но в них начинала прорисовываться какая-то закономерность, привычность. В нём зародилось смутное понимание: ноги можно укротить. И значит, пора было хотя бы попытаться встать. Сначала он оперся на руки, крепкие и податливые, а потом на колени, встав в позу, что со стороны смотрелась почти непристойно – как будто море само швырнуло его в каюту для соблазна и насмешки. Дрожащие колени норовили разъехаться, но длинная шелковая рубаха скрывала наготу, хоть и плохо справлялась с этой ролью. Её край капризно подпрыгивал вверх при каждом движении, обещая показать больше, чем узкие бедра и едва намеченная щель между ними, но упорно не открывал самое сокровенное, будто дразня невидимого зрителя. К счастью – зрителя здесь не было. Первая ступня легла на пол глухо, неуверенно, будто дерево палубы само сомневалось, выдержит ли его. Внизу живота у юноши свербело странное чувство: то ли тревожное предвкушение, то ли судорожная паника первых шагов. Вес собственного тела, непривычный без воды, давил на него камнем. Каждый мускул протестовал, но он упрямо дал себе приказ – подняться. Резким рывком он оторвал ладони от пола и встал на обе ноги. Почти прямо, почти уверенно. Колени подрагивали, икра будто готова лопнуть от напряжения, но он понимал: то всего лишь боль от непривычки, не настоящая угроза. Ноги оставались ватными и непослушными, но путь к окнам, манящим золотым светом и морской синью, был всего шагов пятнадцать. Отступать не стоило. Первый шаг вышел неожиданно сносным. Он просто подражал пиратам, которых недавно видел на палубе: переставь одну ногу, потом другую – и будто бы всё. Но всякий шаг приходилось вымучивать по нескольку секунд, а корабль, раскачиваясь на волне, только усугублял муку, клоня его хрупкое равновесие. Второй шаг показался лёгким в мыслях, но на деле оказался ловушкой. Ступня, едва оторвавшись от пола, зацепилась за вторую, словно крюк. Тело пошатнулось в такт качке, и в следующее мгновение он рисковал рухнуть лицом прямо в пышный ковер, мягкий, но не милостивый. Падать ему не хотелось. Он уже знал, каково это – чувствовать боль от удара о твердый пол, и повторять испытание не желал, тем более рискуя разодрать колени. Всё случилось внезапно, будто тело само решило за него. В один миг ноги задвигались сами собой – порывисто, сбивчиво, но с какой-то врождённой хитростью, словно всегда принадлежали ему. Они упрямо не дали хозяину рухнуть, и, не удерживая равновесия, быстрыми, почти паническими шагами довели его до пиратского ложа, сбросив прямо на мягкую перину. Любой моряк сказал бы: споткнулся – да устоял. Но для юноши это было почти чудо. Алый шёлк принял его в свои жаркие объятия, распахнувшись навстречу как любовница, которая ждала слишком долго. Он ласкал кожу, мягко цеплялся за изгибы тела, словно кровать всегда предназначалась только ему. Ткань скользила по бледной, бархатной коже, и русалка распластался на простынях с ленивым изгибом, чувствуя, как его окутывает тот самый пряный аромат, что он впервые уловил в складках рубахи. Теперь он был сильнее, плотнее, будто сам воздух напитан этой дурманящей нотой. Запах разжигал голод, дразнил, обещал плоть, сочащуюся соком, которую можно вгрызть зубами. Русалка с жадностью облизал губы и понял – это не миражи чужих земель, не заморские специи и не духи восточных рынков. Это был запах кожи самого капитана, впитанный в простыни, в ткань, в воздух каюты. Он чувствовал его присутствие, как зверь чует кровь. Теперь у него не осталось сомнений: он хотел его сожрать, до кости, до последнего кусочка. Но забываться в этой пьянящей неге было нельзя. Он поднялся, растрёпанный, с алыми бликами на мраморной коже, словно сам стал частью этой кровати. Перекатился на колени и пополз вперёд, уже увереннее, к большому окну, манящему, как приоткрытая дверь в родной мир. Лоб прильнул к горячему стеклу, ладони оставляли влажные следы, скользили, будто пытались ухватиться за солёные волны по ту сторону. Щека тоже нашла опору, лицо прижалось плотнее, пока кожа не запеклась от жара. Но за стеклом – не вода, а небо и облака. Мир, которому он чужд. Он был дитя глубин, сын солёных течений и водорослевых лесов, а не ветра и солнца. Скрип половиц и запах смолы были ему тягостны, как кандалы. Ему хотелось домой, в хороводы течений и серебряный блеск рыбьих стай. Тоска рвала сердце, звучала в нём, как протяжная мелодия в миноре. Казалось, сам корабль готов подхватить её – доски в такт качке, ветер в парусах, рокот моря за бортом. Музыка уже поднималась, готовая вырваться наружу его голосом, и он почти позволил себе тихое, тянущееся пение. Но нет – пиратам он не даст этой чести. И песня осталась в глотке, сменившись тяжёлым, беззвучным вздохом. Когти скреблись по стеклу, оставляя на прозрачной глади тонкие белёсые следы, будто морская пена сама пыталась пробиться внутрь. Потухший взгляд юноши устремился вниз, туда, где киль взбивал воду. Галеон шёл полным ходом, рвал волны напополам своим острым носом, как клинком, и несся вперёд, подгоняемый жадным попутным ветром. Вздымающиеся гребни, бьющиеся в борт, казались живыми, будто откликались на его зов, но вместо спасения лишь дразнили, уходя прочь за корму. Он смотрел на воду, словно хотел заколдовать её взглядом, заставить подняться, обрушиться на палубу, затопить этот деревянный склеп. Пусть море придёт за ним, пусть утянет его обратно в пучину, даже ценой гибели всего корабля. Но оно оставалось равнодушным, шумело своей вечной песней, не спеша отвечать. Белая пена гасла позади, а впереди тянулся только горизонт и ясное небо. Ни грозы, ни штормовых туч – лишь ровное дыхание дня. Морской дьявол молчал. Его молитвы тонули в воздухе, и только галеон, словно насмешник, продолжал свой бешеный бег, оставляя за собой длинный след, похожий на шрам, прорезанный в теле океана.

*** 

— Мне не верится, — Сэ Ми скрестила руки на груди, острое бедро выставила вбок, словно клинок на виду, и с вызовом всмотрелась в него снизу вверх. — Тебе никогда не верится, — Су Бон выдохнул с показной усталостью, закатывая глаза. Его ладони легли по обе стороны древней, как само море, карты, раскинувшейся на столе. Бумага трещала, будто помнила не одно столетие бурь. — Но ты только разуй глаза. Это не подделка. А эти записи Мён Ги?! — голос его взвился, как парус на попутном ветре, и в глазах блеснула безрассудная жажда. — Думаешь, имперские шавки стали бы тратить время и жизни на пустую писанину? — Не ты ли говорил мне, что Мён Ги самодур и безумец? — прыснула со смеху Сэ Ми, вонзая шпильку в его гордость. — Я от своих слов не отказываюсь, — Су Бон развернулся к ней в полоборота, уголок губ дернулся в дикой ухмылке. — Но и ты не отказывайся от возможности. Золото, Сэ Ми. Жемчуг, сапфиры, целые коры самоцветов, каких не видывала даже королевская сокровищница. — Он придвинулся ближе, слова его были тягучи, как ром, что льётся по глотке, и в них сквозил соблазн. — Я тебе горсть отсыплю, и сможешь гулять по семи морям, не зная ни голода, ни долгов, до конца своих дней. Капитан дёрнул бровью, выискивая на её лице ту самую искорку – жадность, азарт, алчность, что всегда пряталась под слоем скепсиса. Су Бон умел играть на этом лучше всякого менестреля на лютне. — А если мы и правда зря пройдём половину света, — он усмехнулся, будто бросая вызов самим небесам, — я обещаю тебе возмещение. Такое щедрое, что и король, пожалуй, позавидовал бы. Клянусь ветром и волнами.  Одна рука Таноса легла на его грудь, прямо поверх сердца, вторую же он поднял ладонью вверх, разворачивая её к ней – жест открытый, как клятва моряка перед самим Нептуном. В нём не было ни хитрости, ни лукавства, и это окончательно пробило её липкое недоверие. Если не скрещивает пальцы за спиной – значит, настроен серьёзно, почти свято. Сэ Ми снова перевела взгляд на карту. Чернильные линии то складывались в знакомые проливы, то расплывались в беспорядок, словно сама бумага жила своей жизнью. Казалось, вот она узнаёт очертания острова или россыпь звёздного пути, но стоит пальцам провести по витиеватым росчеркам – и образы тают, ускользают, оставляя лишь зыбкую пустоту. То ли это была русалочья морока, призванная свести с ума любого смертного, то ли просто безнадёжная древность пергамента. Всё казалось слишком старым, слишком чуждым, будто сама карта была написана рукой иной расы, не людской. Таносу не нужны были её слова. Ему хватило взгляда, мелких вдохов, того, как в её пальцах дрогнула жадность. Он видел: Сэ Ми уже подписала кровью свой договор с безумием, словно заключила сделку с самим дьяволом. Тёплая, довольная улыбка расплылась по его лицу, и он, не медля, склонился над древней картой, перекидывая руку через её худые плечи так, будто они вместе собирались делить не только золото, но и грех. — Так… — сбивчивый голос рассёк напряжённую тишину, как ржавый нож старую сеть. — Я что-то не понял… сокровища… они в русалочьем городе, так выходит? — Ген Су сидел на шатком табурете сбоку, уставившись на карту с видом такой серьёзности, что казалось – ещё миг, и он сам поведёт корабль в самые бездны. То ли он пытался подражать капитану Чхве, то ли бездумно ловил азарт Сэ Ми, но выглядел скорее как юнец, мечтающий нырнуть за первой блестящей ракушкой, чем моряк, понимающий вес разговора. Его слова повисли в воздухе густо, как перегретый табачный дым, и грозили одним неловким движением развеять ту зыбкую серьёзность, что они с трудом выстроили вокруг. Су Бон и Сэ Ми одновременно перевели на него взгляды – холодные, тяжёлые, словно два клинка скрестились над головой простака. Ген Су в ответ только пожал плечами, искренне не понимая, за что его готовы повесить. Сэ Ми скривила губы, её бровь изогнулась дугой насмешки. Су Бон же ощутил, как в груди вскипает раздражение, и пожалел, что не выставил болвана вон ещё в самом начале. Но матрос так рвался хоть краешком глаза взглянуть на карту, на украденные у самой Империи записи, что капитан смилостивился – и теперь расплачивался за свою доброту. Поджав губы и выпятив подбородок, он уже собирался выдать матросу целую россыпь «ласковых слов», чтобы напомнить ему и уровень ума, и место на корабле легендарного Таноса. Но Сэ Ми, как всегда, вмешалась вовремя: её ладонь мягким, почти ласковым жестом перекрыла его рывок, точно клинок остановила на взмахе. — Нет, русалочьего города не существует, — произнесла она спокойно, но с усмешкой, как взрослый, объясняющий ребёнку, что сказки остаются сказками. — Это мифы и морские байки. Где именно сокровища мы не знаем. — Она слегка качнула головой, осуждающе, но без злобы, давая понять: болтать первое, что придёт на язык, – дурная привычка. Так у них с Чхве снова разыгралась привычная сцена – игра в «доброго и злого офицера». Сэ Ми говорила мягко, почти с материнской заботой, а Су Бон уже вскидывал руку, чтобы добавить хлёсткости, бравады и того пиратского остервенения, без которого команда давно бы расползлась по углам. — Если бы всё было так просто, мой мальчик, — протянул Су Бон с ледяной язвительностью, и голос его звенел, клинок, скользящий по кромке стакана. — Думаешь, карты эти нарисованы так, чтобы любой болван вроде тебя мог ткнуть пальцем и стать владыкой морей? — он чуть подался вперёд, губы скривились в усмешке, в каждом слове слышалась та самая высокомерная нотка, сдобренная самодовольством капитана, привыкшего ставить людей на место. — Древние карты не прощают простаков. Их читают не глазами, а кровью, потом и чутьём. Он метнул раздражённый взгляд в Ген Су, и тот сразу съёжился, втянул голову в плечи, как побитый пёс, и отвёл глаза в пол. — Я, так-то… вообще читать не умею, — пробубнил матрос почти виновато, и, насупившись, навалился на стол, уткнувшись кулаками в щёки. Глаза его снова цеплялись за выцветшие чернила, будто сама карта могла сжалиться и прошептать ему свои тайны. — Так что, капитан… куда держим курс? — Хороший вопрос, — протянула Сэ Ми, разворачиваясь к Чхве и снова складывая руки на груди. На её лице играла насмешка, в голосе звенела провокация. — Вот и расскажи нам, капитан, куда именно ты собираешься вести корабль? Губы Су Бона сжались в тонкую линию, в глазах мелькнула тень раздражённой растерянности – Сэ Ми опять ловко рушила его тщательно выстроенный спектакль одним-единственным словом, словно взмахом шпаги. Он опустил голову, волосы свесились вперёд, скрывая взгляд, и тяжёлый выдох скользнул по комнате, пока глаза Таноса вновь скользили по старому папирусу и вороху книг, где копошились древние сказания о морских глубинах. Легенды о сиренах, русалках, детях моря, и рядом сухие записи имперского флота – всё это лежало перед ним, словно немой суд. Бумаги не открывали ничего нового, лишь молчаливо издевались над его упрямством. Он провёл ладонью по лицу: трёхнедельная щетина больно колола пальцы, скользнула по щекам и шее. Казалось, он пытался силой втереть мысли в собственный череп, заставить их зашевелиться, как опарышей в свежем трупе. Сэ Ми наклонила голову, бросая на него косые взгляды, но быстро возвращалась к карте. Её пальцы скользнули к одной из потрёпанных книжиц, и она раскрыла её, вслух пробегая строки, где люди веками описывали морских соблазнительниц. Ген Су тоже нахмурился, будто пытался изо всех сил подключить мозги к этому заговору. Повисла гробовая тишина, в которой слышно было только, как тяжело скрипят шестерёнки в голове капитана Чхве. — Это всё звучит чересчур мистически, — наконец бросила Сэ Ми, отложив книжонку, — песни русалок, что ведут к краю света… Как это вообще должно работать? — Она усмехнулась сквозь зубы, нервно закусив ноготь, но смех её быстро погас. Су Бон не разделял её скепсиса, он копался глубже. И вдруг в его глазах вспыхнула искра – мысль, выловленная из мутного потока, словно редкая рыба. — Чёрт побери, señorita, — он резко повернулся к ней, улыбаясь с какой-то опасной радостью, — это и правда чертовски мистично! Конечно, мы ни чёрта не понимаем, что именно значат легенды! — Он почти подпрыгнул на месте, нависая над столом, в глазах его сверкал безумный восторг. — Очень многообещающе, — протянула Сэ Ми, скрестив руки на груди и прищурившись с издевкой. — Прекрати! — капитан всплеснул руками. — Все знают, что мы не знаем, но я знаю того, кто знает! С этими словами Су Бон резко развернулся и направился к люку, ведущему со второй палубы на верхнюю, туда, где бушевал ветер и пахло морем. — Кто знает? — Ген Су подскочил следом, вопросительно глядя на Сэ Ми. Та только пожала плечами и скривила губы, но всё равно пошла за капитаном. Она знала: когда Чхве не договаривает и у него горят глаза – значит, их снова ждёт история. История, которая может стоить жизни или подарить славу. Танос вылетел на верхнюю палубу, сапогами громыхая по доскам так, что галеон вздрогнул под его шагами. Команда, привыкшая к бурям и дракам, всё равно обернулась – в капитане было что-то от шторма: он мог подняться внезапно и разметать всех вокруг одним порывом. За ним, неотступной тенью, прыжками, метнулся Ген Су, торопливо копируя капитанскую походку. Хотел казаться столь же грозным, а вышло – засеменил, сбивая каблуки и хлопая руками по бокам, словно жеребёнок рядом с боевым жеребцом. Замыкала их Сэ Ми: она поднялась на палубу неторопливо, с ленивой грацией хищной кошки, и ироничной усмешкой. Ей не нужно было спешить – она знала: если Чхве уже впился зубами в идею, остановить его невозможно. Даже если речь шла о проклятых атцтекских сокровищах на другом конце света. — Слушать сюда, вы, морские ублюдки! — голос Су Бона взревел над палубой, перекрывая вой ветра и рокот волн. Он резко ударил ладонью по перилам, как по барабану, задавая ритм приказам. — Право руля! Держать курс западнее! Мы идём к Туманному Берегу! Бросить лаг, глядеть во все глаза - если мой корабль сядет на мель, я сам скормлю ваши кости акулам! Усекли?! Голос его хрипел, связки натянулись до предела, но на губах играла улыбка – та, от которой у людей внутри ледяной ком собирался в животе. Экипаж, словно единый организм, рявкнул в ответ: — Так точно, капитан! Грубый хор голосов, как удар колокола, разнёсся по ветру, и отозвался эхом в море. Матросы загремели снастями, закряхтели канаты, галеон послушно вздрогнул, уходя правее, и с новой силой прорезал волны. Ген Су подлетел к нему так резко, что едва не сбил с ног, и вцепился в руку, пылая восторгом: — О-о, капитан! Неужто мы и вправду идём навстречу к морской ведьме?! Он выкрикнул это с такой радостью, будто мечтал всю жизнь увидеться с самим дьяволом. Моряки вокруг настороженно переглянулись, кто-то крестился, кто-то шепнул про проклятия и морские долги – имя ведьмы на палубе редко произносили вслух. Су Бон только ухмыльнулся, белозубо и дерзко, и перекинул руку через плечо своего пылкого матроса, словно отмечая его в своих. — Да, мой мальчик, — сказал он с вдохновением, от которого пробирал холодок, — она должна мне. И пришла пора вернуть долг.  Попутный ветер подвывал в чёрные паруса, наполняя их с жадностью, сам желал вести этот корабль к запретному берегу. Море дышало ровно, гладь на горизонте мерцала тёмной сталью, и всё складывалось так, что к утру следующего дня галеон должен был достичь Туманного Берега – места, что зелёные щенки и новички, не нюхавшие крови и соли, обходили стороной, будто чумное. Богам оставалось лишь не перечить, и тогда их путешествие продолжилось бы без штормов и иных дьявольских проделок. Су Бон позволил себе редкую уверенность: море не всегда враждебно. Иногда оно знало, когда дать пирату глоток спокойствия. Но тело требовало платы: мышцы ныли от усталости, голод жёг изнутри, а кровь всё ещё стучала в висках после безумия последних сорока восьми часов. Хотелось рухнуть и хоть немного подремать. Хотелось смыть с себя соль и кровь, сбрить колючую, проклятую щетину и надеть одежду, достойную капитана, что водит дружбу с самой морской ведьмой. И, разумеется, шляпу – какая шляпа могла украсить его голову лучше новой? Мысль о банных процедурах вызвала в нём ухмылку, от которой бы у любого матроса пошёл мороз по коже. А ведь компанию в омовениях ему могла составить прекрасная русалка… Представление его тонкого тела в своих руках пересушило горло, и в глазах блеснул голодный огонь. Танос прыснул со смеху, хлопнув Ген Су по плечу – дружески, но с той тяжестью, от которой у юнца по спине пробежал холодок. — Попроси кока приготовить что-нибудь сытное. Я умираю с голоду, — сказал он, сверкая зубами в хищной ухмылке. — Будет сделано, капитан! — с жаром отозвался Ген Су, едва ли не вытянувшись в струнку. Су Бон снова хлопнул его по предплечью, как пса, что принёс палку, и с довольным видом развернулся. — А я пойду проверю нашего гостя, — голос его понизился, стал густым и почти интимным, полным обещания опасности. Но матрос, увлечённый грёзами о грядущих приключениях, ничего не уловил. Танос лишь метнул через плечо взгляд на Сэ Ми, всё ещё стоявшую у люка. Улыбка на её лице была кривой, с тем скептическим оттенком, что он знал слишком хорошо. Он ухмыльнулся ей в ответ – дерзко, по-хозяйски, как человек, что держит в руках не только штурвал, но и саму судьбу. И, отстукивая сапогами по доскам, направился к своей каюте. Большая резная дверь скрипнула и поддалась вперёд – плавно, покорно, словно сама знала: хозяин вернулся. Каюта встретила Су Бона прохладой и полумраком, разорванным жёлтым светом свечей, тянущим из настенных канделябров в затейливых узорах, и солнечными бликами, пробившимися сквозь кормовые окна. Воздух ещё хранил запах пряного рома, соли и далёкого прибоя, а вместе с ним – тень той жизни, что он оставил три недели назад, до жестокой поимки. Ни одна душа не смела переступить порог в его отсутствие: пыль лежала серебряным слоем в углах, ковёр хрустел песком под сапогом, цветы на столе ссохлись в хрупкий гербарий. Всё казалось замершим, будто ждущим его дыхания. Он вдохнул глубже, вытянулся, расправив плечи, и поспешно захлопнул за собой дверь, повернув ключ в замке. Пальцы сбросили с плеч тяжёлую кофту – та шлёпнулась на пол вместе с ремнём, пистолями и любимой саблей. Он остался безоружным, но это не тревожило: в его собственных стенах он был королём, а здесь, за замком, у него имелся иной трофей. Русалка сидел у кормовых окон, на широкой постели, словно заранее знал, где капитан мечтал его застать. Укутанный в его шёлковую рубаху, бледной кожей переливался в солнечных лучах. Он прижимался лбом к нагретому стеклу, и солнце, играя на острых чертах лица, рисовало ему золотые отсветы на щеках. Поза его была почти смиренной – ноги подогнуты под себя, плечи мягко опущены, пальцы лениво цеплялись за алый шёлк простыней. Красота и тоска сплелись в нём так, что сам воздух вокруг дрожал. Су Бон ухмыльнулся, бросив взгляд хищный, томный: — Сам догадался мою рубаху надеть, или подсказали? Но юноша не шелохнулся. Ни головы не повёл, ни плечом не дёрнул, ни смоляными прядями не мазнул. Полное, ледяное равнодушие. Танос шумно выдохнул, в его голосе зазвенела досада: — Я знаю, ты слышишь каждое моё слово, рыбка… и понимаешь. Ответа не последовало. Только тишина, упругая и давящая, как волна перед штормом. Су Бон наклонил голову, пытаясь поймать взгляд: — Ну хоть раз взгляни на меня. Но ресницы всё так же не дрогнули. Он снова шумно и демонстративно выдохнул, из груди вырывался стон обиды, и склонился ниже – театрально, в пол-оборота, показывая всему миру, как несправедливо его игнорируют. Плечи осели, руки уперлись в мягкую перину, а вид у него был такой, словно от одного взгляда юноши зависела жизнь всего галеона, словно без его внимания он должен был почить в мучительной, позорной гибели. Но русалка и бровью не повёл. Не улыбнулся, не хмыкнул, не соизволил одарить его даже самой малой тенью реакции. Сидел всё так же упрямо, будто выточенный из белого камня, уткнувшись взглядом в синеву за окном. Ни одно слово, ни одна гримаса не показали, что он хотя бы замечает Чхве. Это было похоже на вызов. И Су Бон принял его. Он хмыкнул раздражённо, просверливая затылок и хрупкую шею юноши своими ярко-синими глазами, пока в голове молнией не сверкнула дикая идея – вспыхнула, как фитиль на пороховой бочке. В глазах блеснуло хищное безумие, губы пересохли, он облизнулся, словно зверь перед долгожданной добычей. Мускулы напряглись, и, притаившись всего на миг, он рванулся вперёд. Один резкий рывок – и крепкая ладонь сомкнулась на узкой лодыжке. Русалка дёрнулся, едва успев выдохнуть судорожно, но его тонкое тело в одно мгновение оказалось подмято пиратом. Су Бон навис над ним, как буря над морем, и вдавил в матрас, будто хотел доказать, что в этой каюте есть только один властелин. Русалка зашипел в протесте, изогнулся, но его запястья легко схватились и сомкнулись над головой в одной ладони Чхве. Вторая рука пирата легла возле его талии, угрожающе, так, что едва не касалась кожи – чуть сильнее, и, казалось, хрупкий стан переломится, как высушенный тростник. Ноги существа сомкнулись вместе, упрямо и напряжённо, не подпуская капитана к самому сокровенному, но это только распаляло вожделение. Су Бон склонился ниже, его дыхание горячо обжигало лицо юноши, а глаза впивались в каждую мелочь – в дрожь ресниц, в тонкую линию сжатых губ, в яростный изгиб бровей. В этой дикой красоте, в первородной непокорности было столько опасного очарования, что внутри у пирата узлы жгли нутро, как морские канаты, обмотанные вокруг сердца. Он жадно ловил это выражение, этот взгляд, эту безмолвную ярость – и хотел тянуть время, чтобы любоваться вечно. И вот наконец – голос. Яркий, чистый, такой, что мог бы и корабль утопить, и шторм перепеть. Он прорезал воздух в каюте, как кнут, и заставил Су Бона внутри дрогнуть от восторга. — Грязный пират! — русалка рванулся всем телом, отчаянно, как в сети. — Убери от меня руки! — Ну вот, — хрипло протянул он, губы растянулись в пошлую, почти ленивую ухмылку, — А я уж подумал, что ты немой. Русалка без песни? Ты бы с голоду сдох. Он бросал слова так, будто это была пустяковая болтовня старых собутыльников в портовой харчевне, но глаза выдавали его с головой: жадные, цепкие, обшаривающие каждую черту. Взгляд лип к недовольному лицу юноши, скользил по бледной груди, открытой распахнутой рубахой, задерживался на узких бёдрах, что упрямо поджимались, пряча наготу. Каждый неловкий рывок, каждое движение ткани дразнило, обещало и тут же отнимало – играло с пиратом так, как море играет с кораблём на шторме. У Су Бона от этого пересохло во рту, слюна стала вязкой и терпкой, будто ром, что застоялся в бочонках. Ему хотелось нырнуть лицом в эту запретную белизну, распороть тайну до конца, и то, что там не ждало женского лона, а мужская плоть, – нисколько не останавливало. Взгляд его снова поднялся к лицу, искривлённому в дерзком сопротивлении, и от этого внизу живота тугим узлом стягивалось желание. — Я убью тебя, слышишь! — юноша метнул слова, как камни из пращи. Голос его срывался, становился хриплым, будто это был не крик, а зов глубин, песнь, от которой глохнет кровь в жилах. — Как только выпадет шанс – раздеру тебе грудь, вырву зубами жизнь из проклятой шеи! Твоё лицо станет моим ужином, твоя плоть – моей добычей! А если зубов не хватит, возьму твою саблю и вскрою глотку, чтобы утонуть в твоей крови! Он говорил негромко, но каждое слово звенело, как струна, – в них слышалась древняя угроза, сиплый голос самой стихии, что веками утягивала корабли в бездну. Чхве слушал с кривой ухмылкой: ему безумно нравилась эта дерзкая непокорность, дикость в каждом движении юноши, в искрах его взгляда. Хотелось переломить её – не самого мальчишку, а стихию, заключённую в нём. Обуздать волну, заставить бушующую ярость склониться перед ним, сделать её частью своей силы. Как будто он держал в руках сам океан и мечтал стать тем, кто оседлал его. — Ну убьёшь… а дальше? — Су Бон хохотнул коротко, цинично, будто слова русалки были пустым бахвальством. Он медленно облизнул пересохшие губы и продолжил уже ровным, холодным голосом: — Представь только: останешься один, среди матросни, что месяцами не видела тепла. Он наклонился ниже, дыхание горячей нитью скользнуло по коже русалки, каждое слово звучало как насмешливо-ласковый яд: — Как думаешь, что они сделают с таким сокровищем, когда рядом не окажется капитана, способного рявкнуть и запретить, м? — он прищурился, смакуя угрозу. — Мы слишком долго в море. Одни мужчины – грязные, жадные, голодные. Ну, кроме Сэ Ми, конечно, но вряд ли она кинется тебя спасать. Взгляд его скользил по лицу, по белой шее, по дрогнувшим губам – и это молчание било сильнее, чем любые руки. Он не шевелился, не трогал чужого тела, но именно эта неподвижность давила, словно железо: вся сила его игры была в голосе и глазах. Лицо русалки дрогнуло. Упрямый, сверлящий взгляд сорвался, ресницы затрепетали. Губы приоткрылись – но слова увязли где-то внутри. Гнев схлынул, как внезапный отлив; глаза метнулись вниз, избегая тяжёлого, насмешливого взгляда пирата. И Су Бон вдруг расхохотался. Смех его взорвался звонко, дерзко, мальчишески, сметая прежнюю угрозу. В нём не осталось и тени холодной серьёзности – лишь наглая радость от того, что он сумел сбить гордую маску. Он уткнулся лбом в изгиб его плеча, ослабляя хватку на запястьях, словно вся эта жестокая игра оказалась всего лишь глупой бравадой, пиратской шуткой на спор. — Боже, твоё лицо бесценно, рыбка, — Чхве всё ещё жёг дыханием изгиб его плеча, щетина царапала бледную кожу, вызывая мелкую дрожь. Русалка хлопал ресницами, растерянно глядя в потолок каюты, и именно эта растерянность пирата заводила. — Такой испуганный… очаровательно, — он поднял голову и ухмыльнулся прямо в глупо-удивлённое личико напротив. Хватка на запястьях ослабла; руки Су Бона скользнули по простыням и легли по обе стороны головы морского юноши, прогибая перину. Алые ткани, чёрные пряди, бледная кожа в белом сиянии – всё это складывалось в картину, от которой у Таноса приятно щемило в груди. Но лицо юноши снова перекосилось в раздражённой гримасе, и он резко упёр ладони в грудь Чхве, отталкивая его. — Слезь с меня! — выдохнул он с возмущением, отпихивая пирата в бок и тут же отползая к другому краю кровати. Сел, подтянув колени к груди, обмотался в дорогую ткань, превратившись в комок из щёлка и гордости, больше похожий на рассерженного мальчишку, чем на древнюю тварь из бездны. Чхве не стал удерживать. Скатился почти лениво, вытянулся на кровати свободно, властно, как хозяин положения. Подпер голову рукой и принялся изучать юношу взглядом, в котором ленивое любопытство перемещалось с тягучим желанием, будто он и впрямь наслаждался охотой. — Ты первый, кто просит меня слезть, а не двигаться быстрее, — с показной серьёзностью сказал он, но глаза сверкнули, и похабная шутка сорвалась сама собой. Су Бон прыснул смехом, довольный собственной дерзостью. — Мерзкий пират… урод, — грубые слова скатились с малиновых губ, как яд. Чхве только закатил глаза и глубже утонул в подушки, растянувшись так, словно и оскорбления были для него лаской. — Урод? А мне, признаться, казалось, что я весьма симпатичный, — он лениво облизнул пересохшие губы и глянул на него из-под ресниц. Взгляд был тёплым, но прожигающим, тягучим и настойчивым, словно в нём была вся соль моря. — И судя по тому, как ты на меня смотришь, рыбка, ты сам в этом не до конца уверен. Русалка нахмурился, глаза его сверкнули, как осколки раскалённого янтаря, и он снова демонстративно отвернулся, будто пирату не стоило даже крошки его внимания. Су Бон лишь веселился от этой строптивости, довольно усмехался – в этой холодной, ребяческой обиде ему чудилось странное очарование. Будто снова там, в душном трюме имперского фрегата, где юное создание тоже надувало губы и отворачивалось с капризом обиженного ребёнка. Для капитана это было льстиво: даже дети самого моря не устояли перед нахрапистой харизмой его натуры. — Как тебя зовут? У вас ведь тоже есть имена, — протянул он лениво, точно вопрос был не более чем прихоть. Пальцем он небрежно выводил круги на алой простыне, взгляд его блуждал по линии белой шеи, прятавшейся в тени волос. — Или мне, как хозяину, положено самому дать тебе имя? Ха! Что скажешь, Хэ Рин? Или, может, Мин Хо? — он бросил на юношу косой взгляд, ухмыльнувшись так, будто заранее наслаждался его раздражением. Русалка напрягся, подбородок взлетел дерзко, губы исказились презрительной ухмылкой. — Хозяин? Не слишком ли много на себя берёшь, пират? Ты смешон, — холодно бросил он, даже не удостоив Чхве взглядом. — К чему тебе моё имя? Когда это вообще волновало таких, как ты? В его голосе сквозила горькая насмешка, и Су Бон, хоть и ожидал непокорности, всё же раздражённо выдохнул. Но сдаваться не собирался. — Ну, давай всё же по-честному, — с ленивым блеском в глазах продолжил он, расправив плечи. — Я вот Легендарный Танос, великий пират, гроза семи морей и мечта всех прекрасных дам на века. — Он указал на себя с нарочитым пафосом, будто представлял величайшее сокровище в истории. Русалка наконец глянул на него искоса, глаза блеснули, и на бледных губах появилась тонкая, ядовитая усмешка. — Глупость, — тихо бросил он и, почти с наслаждением, добавил: — портовых шлюх максимум. Су Бон только приподнял бровь, будто удивление было для него редкостью, а колкость юноши — всего лишь пустяком. Но за этим ленивым жестом всё же скользнула искра задетого самолюбия. Между ними повисла вязкая, тягучая пауза: алые отблески от шёлковых простыней гуляли по лицам, дыхание пирата нагнетало тишину, а хищный блеск в глазах пленника лишь сильнее будоражил его. Чхве скользил взглядом по тонкой фигуре напротив, выхватывал очертания, словно боялся упустить хоть деталь. Он уже в десятый раз за их короткий разговор облизнул пересохшие губы. Его тянуло ближе, к солоноватому запаху, к едкой морской свежести, к искушающей близости. Хотелось уткнуться щекой в гладкое бедро, едва прикрытое тонкой рубахой, пропустить пальцы сквозь мокрый шёлк волос, коснуться губами впалого живота, стянуть с узких плеч мешающую белую ткань… Чхве не помнил, чтобы когда-то в жизни его жгло таким жадным желанием – и ведь объектом был мужчина. В этом не было ничего естественного. Это точно была проклятая магия морских тварей. Он со злостью сплюнул трижды через плечо, будто отгоняя наваждение, и ладонью потёр разгорячённую шею. Грубые ногти царапнули щетину на лице, колкую, грязную – и он поймал на себе взгляд русалки, полный вызывающего презрения. Юноша словно смеялся без слов: даже внимания тебе много, пират. И правда, от Чхве несло так, что иной сбежал бы сам: потом, морской тиной, крысиным трюмом и прокисшей кровью. Рубаха, когда-то белая, теперь липла к телу грязной плёнкой, и вся одежда тянула на себе груз долгого плавания. Даже ему самому становилось мерзко от себя, а уж нежному созданию из глубин – привыкшему к ласке тёплых течений и сладковатому дыханию морских лилий – тем более. На том теле не было и намёка на волосы, лишь гладкая белая кожа; а Чхве сам выглядел заросшим и диким, словно зверь с суши. Он почти неловко прикусил губу, впервые ощутив себя выставленным в неприглядном свете перед этим чудным творением. Не долго думая, он резко поднялся с постели, разминая затёкшие кости и бросив через плечо с мальчишеской бравадой: — Ладно, раз уж ты такой колючий – мне тоже незачем с тобой возиться. Русалка следил за ним немигающе – глаза цвета бездны полыхали влажным мраком, и казалось, сама глубина тянулась из этих зрачков, обволакивая Чхве вязкой тенью. Тот сделал вид, будто вовсе не замечает этого пристального взгляда, но сама тишина между ними дрожала, как натянутая парусина в шторм: игра продолжалась, пусть слова и угасли. Су Бон начал раздеваться с ленивой уверенностью человека, привыкшего быть на виду. С его плеч бесшумно сползла потрёпанная жилетка из тёмного войлока — и упала на пол тяжёлым комом. Затем пальцы легко побежали по пуговицам льняной рубахи с кружевными манжетами, такой нарочито пышной — пират любил щепотку театральности даже в одежде. Белая ткань разошлась, и на свет выскользнула загорелая грудь, широкие плечи и спина, прорезанные старыми шрамами, как карта его былых побед. Мышцы под кожей перекатывались медленно, словно насмехаясь, влекли и дразнили — к ним хотелось приникнуть зубами, вцепиться до крови, ощутить вкус соли и плоти. Рубаха соскользнула вниз, упала к ногам, и следом тяжело сползли штаны – мокрые, пропитанные потом и морской тиной. Они глухо шлёпнулись на доски, оставив пирата в одних портках. Его тело под светом свечей ожило и будто дышало само: бронзовый блеск кожи, игра света на изгибах мышц, грубая красота моряка, которую не смыть ни грязью, ни потом. Русалка смотрел жадно. Но жадность эта была не человеческая – не томная, не невинная. Она походила на хищный голод. Взгляд его скользил по каждому жилку, по каждой линии тела, и губы будто тянулись сами, готовые впиться. Слюна подступала к горлу, запах соли и пряностей пробивался даже сквозь тяжёлый смрад пота, дразнил, как свежая кровь на волнах. Этот взгляд Су Бон уже не мог оставить без ответа. Он развернулся к нему лицом, расправил плечи, словно выставляя себя напоказ, и позволил глазам пленника рассматривать его во всей наготе. Улыбка его стала широкой, наглой. — Смотришь на меня с таким аппетитом, — хрипло усмехнулся он, играя этим голодом. Русалка не отвёл глаз, лишь губы дрогнули в хищной ухмылке: — Потому что я сожру тебя. Су Бон расхохотался – смех его был звонким, дерзким, с примесью мальчишеской наглости. Он разлетелся по каюте, как гром в ясный день. И пусть где-то в глубине он понимал буквальный смысл этих слов – в его ухе они зазвучали иначе, будто это был развратный намёк из портовой таверны. Пират обманул себя с лёгкостью, но внутри его всё равно холодно кольнула мысль: русалка говорил о плоти и сломанных костях. — Ну, тогда оставлю тебя наедине с твоими фантазиями, — лениво бросил он, снова дёрнув плечами и чуть повёл головой, как будто щеголяя перед воображаемой публикой. Глаза его скользнули по юноше напоследок нагло и задорно, почти как удар плетью. Последний элемент одежды сполз вниз, мягко шлёпнувшись на пол к остальной куче тряпья. С кальсонами ушло и последнее прикрытие: на свет явились гибкие ноги, упругие бёдра и тяжёлое мужское достоинство, не раз знавшее жадные прикосновения и довольный смех любовниц. Су Бон стоял совершенно нагим – бронзовый, упругий, напитанной солнцем и солью, будто сама стихия вылепила его тело из себя. Русалка только тогда, словно одёрнутый внутренним запретом, нехотя отвёл взгляд в сторону. Его глаза упали на стену, где плясали тени свечей, и там он словно нашёл спасение от слишком прямого зрелища. Даже он, хищный сын глубин понимал – нагота человека несёт особую тайну, слишком личную, слишком уязвимую. И не захотел глазеть дольше, хотя голод внутри никак не утихал. А Су Бон, наоборот, был пьян этим странным противоречием: девственной чистотой в тёмных глазах и горделивой, упрямой строптивостью в каждом движении. Эта смесь невольно зачаровывала, вела за собой, как светящийся маяк во мраке. Он почти видел, как под хищной оболочкой спрятаны ещё не открытые грани, как под грубой породой таится камень, которому суждено блистать. Пират ухмыльнулся своим мыслям, позволив себе тень довольной улыбки, и двинулся прочь – расслабленно, уверенно, будто каждое движение совершалось нарочно медленно. Тяжёлая пурпурная штора скрывала узкую дверцу в ванную комнату, и он шагнул к ней без оглядки. Он не видел, как юноша, уже отвернувшийся, всё же проводил его взглядом – жадным, будто на миг выдавшим то, что должно было остаться тайной. Пар клубился по ванной пушистыми, горячими облаками, оседая на деревянных стенах блестящими каплями росы. На углях тяжело дышал и посвистывал чугунный чайник, выпуская аромат бергамота и берёзового дёгтя; к ним примешивались тонкие цитрусовые искры и свежий привкус эвкалипта – тлели палочки на подставке, добытые им когда-то на далёком восточном рынке. Су Бон лениво подлил кипятку в прохладную воду, помешал её ладонью, проверяя, пока жар не стал терпимым. Только тогда он шагнул внутрь, и горячая гладь тут же облепила тело, вздохнула пеной и принялась снимать с него трюмную грязь и липкий слой морского песка. Вода помутнела коричнево-серым оттенком, на дне осели острые песчинки, будто ржавые иглы. Лёгкая белая кромка пены уползла к углам, среди пузырьков плавали лепестки цветов и тонкие травяные жилки из настоев, что он бездумно плеснул ради дезинфекции. Раны защипало, ожоги и порезы разошлись болезненной дрожью, заставив его шикнуть сквозь зубы и прикрыть глаза. Но уже в следующее мгновение мышцы начали таять, сдаваться теплу: плечи расслаблялись, ноги тонули в тяжёлой приятной неге, голова шумела от освобождения, как после долгого боя с морем. Вода ласково скользила по шрамам от имперских шпаг, по свежим царапинам русалочьих когтей, по синякам и ссадинам, – выцеловывала каждый след недавнего безумия. Ароматы трав вплетались в его дыхание, успокаивая нервы и сглаживая остатки тревоги. Он откисал так добрых четверть часа, ни о чём не думая – только дышал глубоко, ровно, будто заново учился жить. Теперь во рту стоял привкус лимона, а не соли и крови. И если бы в руке оказался стакан терпкого рома, а рядом – гладкое, тёплое тело без единого волоска, всё было бы и вовсе похоже на рай. Но рома на корабле не нашлось, а тело это, ждущее удобного часа вцепиться зубами в его горло, ещё пряталось в каюте. Так что оставалось одно – компания самого себя и тихое, сладкое убаюкивание горячей воды. Тёплая вода из кувшина окатила его голову, и чёрные пряди потемнели, превращаясь в струи фиолетовых ручьёв. Капли скатывались по скулам, стекали по шее и груди, пока пузырящаяся мыльная пена и лавандовый настой смывались в мутную глубь ванны. Су Бон зачерпнул ещё воды из медной бадьи, вылил на себя и второй рукой принялся прочёсывать спутанные пряди, распутывая солёные узлы. Вода стекала по груди и спине, пробегала струйками вдоль рёбер и исчезала в ванне. Грубая губка заскребла кожу – так, что она пошла розовыми пятнами. Он оттирал себя с усердием, смывал с тела гниль, гарь от пороха и сладковатый запах крови. Теперь остался лишь терпкий дух трав и тонкая цитрусовая искра. Плотная пена белыми островками растекалась по углам ванны, а сам он вышел из воды, оставив её тёмным болотцем, где на дне осели песчинки и грязь. Пусть юнги чистят – пирату было не до того. Он тяжело отряхнув капли с плеч и груди. На бёдрах легло нагретое солнцем полотенце. Словно по обычаю колдуна, он растирал марганцевый камень в металлической чаше до фиолетового порошка, и тот засиял едкой россыпью. Влага на руках превратила его в густую кремовую смесь, и пальцы вмялись в волосы, втирая краситель в каждую прядь. Рыхлая смесь быстро впитывалась в осветлённые солнцем пряди, превращая их в сияющую пурпурную волну. На руки, вымазанные в красителе, ему было плевать – море всё смоет. Танос ухмыльнулся собственному отражению в медной миске – чёрные зубы угля и песка скрежетали под пальцем, и вскоре белизна вновь блеснула. Он сплюнул тёмную жижу в сторону, зажевал гвоздику, оставив во рту терпкую сладость специи. На лицо лёг тёплый слой взбитого миндального масла с густым ореховым ароматом; оно мягко проникало в щетину, размягчая жёсткие волоски. Острое лезвие блеснуло в солнечном луче и медленно скользнуло по щеке, оставляя за собой безупречную гладкость. Закончив, он вытер остатки масла полотенцем и провёл ладонью по коже – мягкой, чистой, словно только что отлитой заново. Теперь, когда он доберётся до русалочьей плоти, юноша не почувствует ни единого укола. Глаза Су Бона вспыхнули ярче, будто вместе с грязью и щетиной он сбрил и накопившуюся усталость. Потом смыл с головы остатки краски, и волосы вспыхнули густым фиолетовым отливом, как перья тропической птицы. На плечи легла свежая рубаха – тонкий лен с вышивкой и мягким воротом на завязках. Сверху – тёмно-багровый корсаж, перехваченный тканым поясом, словно штормовым узлом. На бёдрах устроились плотные бриджи, когда-то бывшие военной формой чужого королевства, и теперь затянутые потёртым кожаным ремнём. Уши и пальцы зазвенели украшениями: тяжёлые кольца и серьги из золота и серебра, каждая добытая в грабежах и битвах. На влажной шее звякнули амулеты и медальоны – от сглаза, от гибели, от предательства. Су Бон провёл рукой по грудь, поправил ткани и лениво улыбнулся. Пират был облачён – и всё же обнажён. Капли воды ещё блестели на коже, словно жемчужины, свежесть после купели дышала из каждого поры, волосы сияли густым фиолетом. Когда он шагнул из ванной, облака пара сомкнулись вокруг, будто он вышел не из деревянного корыта, а из самой морской пены, рожденный заново. Даже воздух в каюте теперь казался свежее, чище, без тяжёлой примеси вони – только его собственный густой аромат, пряный и тёплый, как ром с корицей. Горделиво и лениво он нёс своё тело, зная, что сейчас предстанет перед гостем не просто как человек, а как хозяин своей стихии. Русалка всё ещё сидел на его ложе, укутанный в нагромождение вышитых подушек и алой ткани, утонувший в них, будто в кровавых волнах. Повернут к кормовому окну, и солнце, пробиваясь сквозь стекло, зажигало нимб вокруг его фигуры: изящный стан, тонкие, завораживающие черты лица, смоляные пряди, на которых играли отблески тёплого света. Тёмные глаза – глубже любой морской впадины – вспыхивали, как чёрный жемчуг, и Су Бону казалось, что языки мира не знают слов, способных описать эту красоту. Все русалки были ослепительны, спору нет, но этот юноша – слишком, через край, будто сама непокорная стихия взглянула на него человеческим лицом. Чхве подкрался почти беззвучно: босые ступни на ковре не издали ни шороха, или же юноша был слишком увлечён своим созерцанием моря и свободы за стеклом. Кровать скрипнула, когда пират рухнул на неё, раскинув руки за голову. Его лицо оказалось неприлично близко к ногам гостя; стоило лишь русалке пошевелиться, и горячее дыхание моряка коснулось бы гладкой кожи. Впрочем, Су Бон и не собирался этого скрывать – напротив, так всё и было задумано. Русалка тут же отодвинулся, словно от удара волной, бросив на него быстрый, недоверчивый взгляд. Его тонкие пальцы вцепились в подушки, плечи чуть дрогнули, но в глазах – лишь осторожность, ни тени смущения. — Что ты делаешь? — хрипловатый голос нарушил тягучую тишину, и юноша не стал прокашливаться, не стал прятать недоверия: смотрел прямо, будто готов был уловить малейшую ложь. — Собираюсь вздремнуть перед ужином, — Су Бон широко, лениво зевнул, даже не потрудившись прикрыть рот. Один глаз приоткрыл, и в уголке блеснула довольная ухмылка. — Хочешь со мной? В моих объятиях тепло, а для тебя – всегда место найдётся.  Но создание лишь привычно скривило лицо в гримасе отвращения, прижимаясь к горячему стеклу так плотно, словно само море за кормой было надёжнее, чем прикосновение пирата. Су Бон только дёрнул плечом, уголки губ дрогнули в насмешливом принятии: как хочешь. Он развернулся на бок, лицом к пленнику, и уложил руку под пухлую перьевую подушку, зажимая русалку ещё крепче между собой и толстым кормовым окном. Тело его уже тянуло в сон, веки тяжело оседали, но он всё же задержался, щурясь сквозь ресницы на своего «дорогого гостя». Юноша смотрел на него с вызовом и дикой агрессией, сжимая простыню так, что когти, вновь проступившие наружу, рвали ткань тонкими бороздами. Су Бон хищно ухмыльнулся, словно это зрелище было лишь дополнительной забавой. — Если ты надумал убить меня, пока я сплю… — протянул он лениво, устраиваясь удобнее под ласковыми лучами солнца. — Знай: я не шутил про матросню. Они с тобой сотворят такие грязные, мерзкие вещи, что и твои чёртовы глубины позавидуют. — Он снова протяжно зевнул, и снова приоткрыл один глаз, хитро блеснув. — Так что коготки спрячь и лучше спой мне колыбельную. Он хохотнул мягко и самодовольно, будто последнее слово всё равно осталось за ним. Русалка же молчал, только тяжёлое дыхание срывалось в напряжённую тишину каюты, прерываемую лишь рокотом волн. И когда глаза Чхве всё же закрылись окончательно, его забрали тёплые лапы дремы: он провалился в густую, бархатную негу обеденного сна, убаюканный качкой своего корабля и чужим дыханием рядом – тяжёлым, враждебным и всё же пугающе завораживающим.