баллада о шторме и песнях жемчуга

Перезвон металлических снастей отозвался глубоким голосом галеона; треск натягивающихся канатов стал его радостным смешком, а глухие хлопки парусов – спором живых, своевольных крыльев, что никогда не слушаются до конца. Бриз тянул корабль вперёд размеренно и ласково, будто нежной ладонью проводя по корме – так гладят только любимую женщину, мягко сминая под пальцами её шелковистую кожу. Утро выдалось почти волшебным. Солнце не жгло, а лишь погревало, оставляя на щеках красноватые поцелуи. По чистому небу плыли редкие белые облака – распушённые, взбитые, будто ваты в перинах для умирающих лучей. Под килем вода дышала спокойно, ровно, принимая галеон в свои крепкие руки; редкие хохотливые волны и яркая рябь подталкивали корпус снизу, словно старые друзья, которым не терпелось поиграть с ним ещё хоть чуть-чуть. Матросы ленились, растекаясь по палубе вальяжными гроздьями. Даже боцман, спрятавшись в тени паруса, предпочёл вздремнуть, не разменивая голос на лишний окрик. Удары игральных карт лениво стучали о ящики, смех пробегал под палубой, перескакивая с голоса на голос. Споры, ругань и редкие тосты тех, кому трезвая жизнь была не по душе, гремели через доски, как далёкие раскаты грома. Трое у борта шептались о чём-то недобром, склоняясь друг к другу почти по-любовно, будто делили тайну о сокровищах под подушкой. Их слова прятались под редкими порывами внезапно охрипшего бриза, шныряли меж зубов, рассыпались шепотком – но никому до этого не было дела. Курс у команды отсутствовал, план тоже; корабль просто плыл… куда-то… куда ветер, куда море, куда эта странная, зыбкая свобода вела всех разом. Капитан, спасаясь от жгучего дневного света в своей каюте, утащил туда всех, кто хоть как-то мог заставить команду перестать валяться по палубе, считать чаек и плевать в море на перегонки. Резная дверь закрыла за ними шумную кровь галеона, скрыв в груди судна весь его буйный мозговой центр. Там заседал сам Чхве Су Бон – легендарный пират Танос; рядом с ним – их дерзкая штурманка Сэ Ми; картограф, которого четвертым посвятили в тайну нового, нужного, жгуче желанного курса; и квартермейстер, уже методично перебирающий в уме провиант, будто сортировал человеческие души. В углу, без особой пользы, но с бесконечным энтузиазмом, сидел Ген Су – бесполезный как сломанный компас, но почему-то неизменно веселящий капитана. А Мин Су Сэ Ми просто затащила силой, чтобы тот перестал шататься по палубе мрачной тенью, пугая рыб встревоженными вздохами. Сейчас каюта, залитая горячим солнечным светом через высокие окна, больше напоминала тронный зал на каком-нибудь затонувшем королевском корабле. Су Бон втащил в центр длинный обеденный стол, раскатал на нём украденные в огне сражения имперские карты, раскидал записи капитана флота Ли Мён Ги – и теперь стоял, облокотившись обеими руками, будто сам был мачтой этого судна. Спина напряжена; ворот рубахи распахнут; взгляд тяжёлый, вопросительный, тревожно-осторожный. Он грыз обветренную губу, бросая на того, кто сидел напротив, взгляды, которыми можно было бы вспороть парус. И между ними – мелькание искр. Ярких, плотных, сухих, как огни над взрывающейся гарпунной пушкой. Воздух в каюте дрожал от этого скрытого электричества. Танос уже третий день игнорировал Нам Гю после той… ночи. Он избегал свою собственную, горячо любимую каюту, которую русалка бесстыдно оккупировал, как будто она была его от рождения. Вместо того капитан, как последний салага, ночевал в кубрике среди матросни – то засыпая после дартса и бутылки рома, уткнувшись лицом в жёсткий канат гамака, то вырубаясь в объятиях Сэ Ми, зарывшись носом в запах её соли, вишневого дыма и выстиранной хлопковой рубахи. Русалка же на корабле обжился так, будто сам родился на палубах и в парусах. Свободно, дерзко, почти по-хозяйски. Он ходил босиком, оставляя за собой влажные следы, и после этого Танос, скрипя зубами, приказал выдраить палубу до зеркального блеска – чтобы, не дай бог, какой-нибудь гвоздь или щепка не повредили нежные ступни их «драгоценного гостя». Днём Нам Гю грел колени под солнцем, раскинувшись на носу корабля, словно морская птица, расправившая крылья. И все, кто посмелее приливной камбалы, украдкой косились на его обнажённые, тонкие ноги – до тех пор, пока капитан не рявкал на них, разгоняя озабоченных идиотов по делам. А тот, будто нарочно, флиртовал с каждым, кто не убегал достаточно быстро. С боцманом, с коком, даже с навигатором – улыбаясь, смеясь, роняя мягкие взгляды, которые цепляли нервы Су Бона, как крючки за плоть. Он доводил капитана до дрожи, и Таносу порой хотелось, чтобы корабль врезался в рифы – лишь бы прекратить этот спектакль. Бывало, он стоял у штурвала, сжимая его так, что суставы белели, и видел, как Нам Гю смеётся над глупой шуткой недалёкого боцмана, мешая тому вязать узлы; как тот слушает рассказы кока о дальних портах, в которых тот успел побывать – с выражением лица, будто каждое слово звучало как признание. А ведь Нам Гю знал. Он видел, как мрачнеет лицо капитана, как напрягается его челюсть, как вены вздуваются на руках. И только шире улыбался. Играл, подначивал, дразнил, ждал, когда Танос, наконец, сорвётся. Как сейчас. Он сидел напротив, облокотившись на стол локтями – гибко, небрежно, по-русальи красиво. Тонкая спина прогибалась дугой, рубаха сползала по лопаткам и хребту шелковистой складкой, на бледной шее мерцала серебряная цепочка, едва уловимо поблёскивая в солнечном свете. Волосы, влажные от морской соли и тепла, завивались в локоны, касаясь щёк, струились по шее. Он водил пальцем по старым чернилам карты, как будто не читал – а гладил бумагу, вдыхая тайну маршрута. Язык лениво скользнул по губам, и это движение показалось Су Бону слишком нарочитым, слишком живым. Взгляд русалки гулял по буквам, но тело – жило само по себе. И кто-то другой уже смотрел, зачарованный, дурным глазом, почти не моргая. Су Бон чувствовал этот взгляд – и чувствовал, как в нём закипает ярость. Пальцы его отбивали по столу нервный ритм, а сам он изо всех сил пытался выглядеть равнодушным, будто этот спектакль его не касался. Но всё внутри пульсировало, ныло, зудело – хотелось схватить эту чертову морскую тварь за плечи и встряхнуть, чтобы хоть немного перестал сиять. Он бы, может, и продолжил делать вид, что всё в порядке. Но команда уже начала шептаться. Люди спрашивали, почему они плывут чёрт знает куда, не грабят, не пьют, не веселятся. Слухи ползли по палубе, как крысы по трюмам, и капитану пришлось собраться, пригласить всех за стол – устроить что-то вроде совета, чтобы унять ропот и вернуть команде веру в него. А значит, пришло время и заговорить с Нам Гю. Показать ему карту, ту самую – путь к Жемчужным Слезам Моря. И это, пожалуй, было страшнее любой бури. — Ну что там? — вырвалось у Таноса сквозь зубы, слишком резко, почти с рыком, будто ещё немного – и он выругается так, что само небо вздрогнет от пиратской брани. Плечо дёрнулось, подбородок нервно подался вперёд. Нам Гю поднял на него глаза медленно, как будто нехотя, с тягучей ленцой, в которой сквозила и насмешка, и вызов. Его взгляд скользнул по лицу капитана – по скулам, по сжатым губам, по линии челюсти – и Танос ощутил, как внутри всё сжалось, будто этот взгляд был прикосновением. Издевается, сукин сын. Он знал это. Но, привычно прикусив раздражение, снова проглотил его, не позволив вырваться наружу. Нам Гю чуть тронул губы улыбкой – каплей меда на лезвии. Откинулся на спинку стула, плавно, безмятежно, как хищник, играющий с добычей. Потянулся, вытягиваясь всем телом – тонким, гибким, с ленивым движением рук вверх, так что рубаха чуть сползла с плеч. И, словно ничего не произошло, произнёс бездушно, с ленивой певучестью: — Что-то про край земли, — и метнул взглядом в Су Бона, как ножом, прищурившись. В глазах сверкнуло – не свет, а глубина, втягивающая внутрь, тёмная и манящая. Потом тихий смешок – короткий, влажный, как всплеск волны. Он снова играл на нервах капитана – нежно, точно, как будто касался струн золотой арфы. — И всё? — выдохнул Су Бон, раздражённо дернув бровью. Он подался вперёд, ниже, ближе – в этот соблазнительный круг игры, в которую втягивался против воли. Каждый раз одно и то же: стоило ему повысить голос, и Нам Гю сразу превращался в капризное божество, надувал губы, юллил, требуя к себе почтения, как к святыне морей. Танос проглотил слюну, чувствуя, как пересохло горло, и ещё раз тряхнул головой, выдыхая, стараясь говорить почти вежливо. Нам Гю посмотрел на него снизу вверх, прищурился, и – с мягкой, почти кошачьей грацией – махнул рукой, как бы продолжая, небрежно, лениво, будто скучая: — Точнее, — протянул он, чуть прищурив глаза, смакуя каждое слово. — Там говорится: на краю света, где океан впадает в небытие, небу перережет горло алой трещиной тот, у кого сердце храбрее глубин… — его голос стал ниже, вкрадчивее, и вибрация в нём напоминала прилив, тяжёлый, убаюкивающий. — …и тогда пройдёт он по небесной крови, прямо по воде, туда, где ветви сплетаются в слова и возвышаются зубья, жрущие рассвет… Последние слова выдохнулись почти песней, туманной, тревожной. Голос скользнул над картой, над столом, по коже, как дуновение ветра. Он вибрировал в стенах, в дереве, и что-то в нём звенело, как подводная колыбельная – та, что заставляет моряков шагать с перил в бездну, улыбаясь. Танос почувствовал, как по спине побежали наглые мурашки, как будто кто-то прохладными пальцами провёл вдоль позвоночника. Он сглотнул. А Нам Гю, словно нарочно разрушая очарование, махнул пальцами в воздухе и с лёгкой, дразнящей улыбкой выдал: — У~уу, — пародируя собственное наваждение, и прикрыл губы пальцами, чтобы скрыть смешок. Конечно. Что ему до этого? Русалка. Существа его рода не искали сокровищ, тепла или ласки – им было ближе петь приливам, ловить души в зубы и распутывать людские желания, как водоросли в прибое. Даже заключив сделку с пиратом, Нам Гю оставался самим собой: опасной игрой, искрой между шуткой и магией, и неумолимой насмешкой над тем, что для остальных значило жизнь. — И что это значит? — Танос выдохнул сдержанно, глядя на него с усилием, словно выискивал хоть след сосредоточенности за этими морскими глазами. Но там было только баловство – глухое, щекочущее раздражение. Он прикусил язык, ладонью властно ударил по столу – так, что чернильница подпрыгнула, звякнув, а по карте расплескались чернильные росчерки. — Нам Су! — рявкнул он, срываясь. — Нам Гю, — ядовито поправил тот, с лёгким дрожанием ресниц, будто от удовольствия, — Нам Гю, капитан, — снова подчеркнул он, садясь ровнее. Скрестил руки на груди, театрально закатил глаза, качнув плечами – и выдохнул сухо, демонстративно, — я не знаю. — Да ты шутишь, что ли?! — Сэ Ми сорвалась, будто пороховой фитиль наконец добежал до порта. Голос её взорвал каюту – острый, звенящий, живой, как вспышка сабли. Она подскочила со своего места, в шаг подойдя к Су Бону, упершись ладонью в свое бедро. Пальцы вжались в плотную ткань, а глаза метали стилеты. Вся она – сгусток раздражения и огня, живая молния в душной, перегретой комнате. Её зубы сжались, скулы дрогнули, и раздражение звенело в ней так сильно, что в воздухе будто пахнуло озоном. Если до этого этот морской ублюдок бесил её просто своим видом – манерностью, насмешками, самодовольной уверенностью в собственной неуязвимости – то сейчас Сэ Ми была готова перелететь через стол и вцепиться в его тонкую, почти прозрачную шею. Она видела, как у него подрагивает ключица, как губы скользят по улыбке, и от этого злость закипала так, что пальцы свело от желания действовать. Русалку другую найдут – не беда. А вот ей на душе стало бы легче, если бы эта сияющая дрянь наконец перестала дышать. Сэ Ми раздражённо цыкнула, шагнула ближе, но Нам Гю уже поднял глаза. Он сузил их, блеснув тем самым глубоким, тёмным светом, в котором отражались и глубины, и кровь. Плечи его напряглись, движение стало хищным, угрожающим, а тонкая шея чуть дрогнула, будто в предвкушении броска. Воздух между ними зажёгся – плотный, натянутый, как парус перед бурей. Два взгляда сцепились, как клинки – женский и морской, оба острые, оба смертельные. Су Бон молча вскинул руку. Жест – резкий, уверенный, властный. Он остановил её, оградил, будто ставил заслон не только от Нам Гю, но и от её собственного гнева. На русалку он посмотрел тяжело, придавленно, ледяным взглядом, пригвоздив к стулу, словно заковал его на месте невидимыми цепями. Выдохнул. Тихо, устало, с той хрипотцой, в которой звенела сдержанная ярость. — В смысле – не знаешь? — Этот сказ такой древний, что песни о нём звучат редко, — выдохнул Нам Гю, и в голосе его будто потускнел блеск, дрогнула струна, натянутая взглядом Таноса. Он осел – вся эта дикая задорность мигом спала, осыпалась как соль с пальцев. Русалка склонился ниже, опустил глаза, принялся теребить полы своей шелковой рубахи – тонкими, почти прозрачными пальцами, трогая рубцы швов, как если бы пытался найти в них опору. Смотреть на пирата не решался, взгляд его терялся в мягких складках ткани, где свет дрожал и гас. — Разве дети моря не хранители легенды? — тихо, с едва ощутимым упрёком, произнёс Танос, приподняв бровь. И голос его вдруг стал мягче, почти нежный – не то чтобы из жалости, скорее из того странного, неосознанного стремления успокоить существо, что так внезапно сникло перед ним. Он поймал себя на этом порыве – пальцы будто помнили чужую кожу, и желание коснуться мелькнуло остро, болезненно.  Сэ Ми, наблюдавшая всю эту немую игру взглядов, усмехнулась – коротко, ядовито, почти беззвучно. Она поджала губы, опустила глаза на карту и решила, что записи и загадки всё-таки куда интереснее всех этих наигранных, влажных драм, в которых её старый друг вязнет с головою, как утопающий в сладком вине. — Хранители, — коротко пожал плечами Нам Гю, — может, кто-то из тех, кто древнее самого моря, и знает путь… или легенду яснее. Но мне-то всего триста тридцать четыре полнолуния. — Он произнёс это спокойно, почти рассеянно, но голос его звучал мягче обычного, усталей. — Я лишь отдалённо слышал истории о драгоценностях, что прекраснее даже золотых волн… — продолжил он и чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к собственным словам. Замолчал, глаза его скользнули в сторону, по теням, дрожащим на стене, и в голосе вдруг появилась тень вины. — В карте всё загадками и легендами… даже если бы безумно хотел – я этих недосказанностей не понимаю, — закончил тихо, глухо. Плечо его чуть дрогнуло, и он, не глядя, заправил за ухо прядь волос, пряча лицо в мягком полумраке. Танос поджал губы, и тень недовольства легла на лицо, будто кто-то мазнул по нему грязной кистью. Он провёл рукой по щеке, ладонь тяжело смяла усталые черты, растёр кожу, как если бы хотел стереть с себя раздражение, но не смог – оно, наоборот, лишь глубже въелось в поры. Пальцы сжали переносицу, давя, будто он пытался поймать мысли, разлетевшиеся по черепу как вспугнутые чайки. Он не ожидал таких трудностей. Не ожидал, что их русалка окажется столь… необъятно неведающей – странной, зыбкой, почти бесполезной в делах древних и мифических. А ведь всё должно было быть просто. Проклято просто. Он выдохнул – густо, тяжело, почти с горечью. Воздух с шипением вырвался из грудной клетки, и взгляд прилип к карте – жадный, цепкий, как у голодного зверя. Глаза пили линии и знаки, требуя от них ответа, а та упрямо молчала – такая же гордая, неприступная, как и те, кто чертил её острым пером при свете лун. Танос покачал головой, цокнул языком и, скрипнув стулом, опустился обратно. Подался чуть вперёд, уставился на сидящую напротив фигуру с мягким, почти тёплым взглядом – и сказал, тише, примиряюще, с тем хриплым оттенком, что оставляет место доли нежности: — Ладно… рыбка, не расстраивайся. Сэ Ми тяжело выдохнула. Так шумно и демонстративно, что воздух в каюте дрогнул, а у Су Бона будто уши заложило от раздражения, нарастающего в спине. Он обернулся – резко, с тем особенным взглядом, где всё: и усталость капитана, и беззвучное предупреждение, и холодная власть. Голубые глаза метнули в неё упрёк, и он уже почти собрался пустить в ход свою извечную мораль – о том, что пора бы научиться держать язык за зубами, проявить хоть крупицу уважения к существу из самих глубин. Ведь, как он любил говорить, уважая море – уважаешь шторм.  Но Сэ Ми, как всегда, не дрогнула. Она не была из тех, кто прячется от грозовых облаков. Подбородок взлетел гордо, глаза блеснули, и в каждом изгибе её тела чувствовалось вызов и уверенность. Она была готова принять удар. Гордо. Красиво. Почти с улыбкой. — Это ж насколько древние должны быть сокровища, если за свои триста тридцать четыре ты о них ни слова не слышал? — протянул Ген Су, и их едва намечающаяся перепалка рассыпалась, как хрупкая скорлупа. Он присвистнул, заложив руки за голову и раскачиваясь на задних ножках стула, словно специально испытывая судьбу. В позе его было что-то вызывающе ленивое, и сейчас, в полутени каюты, он выглядел не матросом, а чертовым капитаном, хозяином корабля, моря, ветра – и самого воздуха, что стоял в комнате тяжёлым, солёным, пахнущим смолой. После бойни на Салмаре с этим парнем случилось что-то странное: будто морская пена, напитанная кровью, вошла в него и дала неестественную уверенность, с хищной ухмылкой вплетаясь в его походку, слова и взгляд. — Капитан, а может к чёрту эти сокровища? — хохотнул он, выстрелив смехом, как пробкой из бутылки рома. — Они же за столько лет, может, и в прах рассыпались! Смех оборвался в тишину, потому что все взгляды разом уперлись в него – в упор, испытующе. Несколько пар глаз, и каждая по-своему. Танос – хмурый, чуть опасный. Сэ Ми – прицельная, будто прикидывает, куда вонзить кинжал. Нам Гю – с едва заметным прищуром, будто ему стало любопытно, как именно этот человек умудряется дышать и говорить одновременно. Ген Су растерялся, моргнул. — А что? — пробормотал он, оглядываясь, как будто искал поддержку среди стен. — Ему двадцать семь… где-то, — тихо вставил Мин Су, не глядя, будто извиняясь за товарища. Плечи его сжались, и голос прозвучал устало, как у человека, который уже смирился с тем, что объяснять бесполезно. — Ты много драгоценных камней знаешь, которые сыпятся от времени? — вплелась Сэ Ми, хлёстко, с ленивым оттенком военной строгости. Бровь изогнулась, взгляд вспыхнул – острый, горячий, словно выстрел из пистоля в упор. Ген Су тут же осел. Смех выдохся. Руки сползли с головы, легли на колени, голова чуть опустилась, как у щенка, пойманного на краже провианта. Он ссутулился, кусая губу, и лишь косился исподлобья на Мин Су, явно прикидывая, как влепит тому оплеуху, когда останутся наедине – в кубрике, под фонарём, где пахнет верёвками и морской солью. — Арифметик хренов… — буркнул Ген Су, почти рыча, как старый ворчливый боцман, что живёт вечно недовольным под нижней палубой. Он ругался тихо, так тихо, что слышали его разве что чернильница да потрёпанное перо, покачнувшиеся на столе. Матрос подпер щёку кулаком, осел над столешницей – и лишь спустя пару секунд, когда мысль наконец доковыляла до места назначения, он рывком вскинул голову. Сначала – на Таноса, который всё так же нависал взглядом над картой, как туча над кипящим морем. Потом – на русалку, на его бледные локти, на лёгкий изгиб шеи, на глаза, в которых плескалась ночь глубин. И тут Ген Су, словно пытаясь разрядить ту вязкую атмосферу собственным туповатым энтузиазмом, торопливо выпалил: — Так ты совсем маленький получается! Ну, для русалок… хотя и тут, на корабле, тоже, — он хохотнул, но слабее, чем обычно, словно опасаясь реакции. Затем быстро поджал губы и ткнул большим пальцем в собственную грудь, — мне вот двадцать восемь. Сказал с той нелепой гордостью, что бывает только у матросов, которым море дало больше шрамов, чем мудрости. В ответ воздух в каюте будто сгустился, стал холоднее, тяжелее. — Думаешь, в глубинах существует понятие старшинства? — прошипел Нам Гю, растягивая каждую букву с ядовитой грацией морской твари. Плечи его напряглись, спина выгнулась едва заметным хищным изгибом, будто между лопаток легла тетива и кто-то невидимый натянул её до звонкого предела. Пальцы русалки сжались в кулаки, смяв шелковую рубаху – тонкую, как плёнка над водой на рассвете. Взгляд – холодный, бесстыдно глубокий – ударил в Ген Су прямой, ледяной струёй. Будто стекла в окнах дрогнули, тонко звякнув, хотя ветер снаружи был тих. В радужке Нам Гю плескалась тьма – дикая, первобытная, такая, перед которой человек инстинктивно делает шаг назад, даже если ноги налиты свинцом. Ген Су выдержал этот взгляд ровно секунду. Всего одну. Потом моргнул, поперхнулся воздухом, отшатнулся глазами, будто ему стало физически больно дышать рядом с этим холодом. В груди что-то стянулось, защемило, дрогнуло; непреодолимое желание отвернуться поднялось изнутри, из самых легких. Он послушался.  Мин Су, стоявший слишком близко, чтобы не наблюдать сцену, интуитивно сделал то же самое: натянул шляпу низко-низко, почти до переносицы. Лишь бы не пересекаться взглядом с теми глубинами, что смотрят и не моргают. Он решил, что одного раза – достаточно. Навсегда достаточно. И под страхом смерти он больше не глянет в глаза русалки, не заговорит с ним… и уж точно не станет слушать. — Есть, ты же сам сказал, — прыснула Сэ Ми, откинув прядь с лица и метнув в Нам Гю взгляд, острый как гарпун. Уголки губ у неё дрогнули в колкой усмешке – почти торжествующей. — У вас есть существа постарше, и… такие, как ты, — протянула она, смакуя каждое слово, словно морскую соль на языке. Она хищно подалась вперёд, упершись ладонями в стол, и, не отводя огненных глаз, прошипела: — Лжец. Слово упало тяжело, как кандалы на палубу. Нам Гю вздрогнул – коротко, точно серебристая рыбёшка, задетая гарпуном. Его глаза блеснули чёрным светом глубин, но он не отпрянул. Он улыбнулся – тонко, ядовито, с такой царственной надменностью, будто вся вода мира принадлежала одному его вздоху. — А что, хочешь лично проверить? — произнёс он, и голос хлестнул, как волна, бьющая о чёрные рифы. — Прыгни с борта. Сейчас. Я последую за тобой… и расскажу, каково это – внизу.  Пальцы его впились в край стола, будто когти в живую плоть.  — Ах да, — он театрально воздел руку и прикрыл губы пальцами, будто изображая испуг, — ты же будешь мертва, — голос перешёл на хрипловатый смешок, который прокатился по стенам каюты ледяным эхом, от которого у смертных заломило виски. Но Сэ Ми это лишь подожгло. Она впилась взглядом, как коршун в добычу, и ещё сильнее навалилась на стол – так, что дерево жалобно скрипнуло. — Может, я прямо сейчас перережу тебе горло, а потом сама скину тебя в море, — выплюнула она тихо, зло, с тем опасным спокойствием, что бывает перед штормом. — Подыхать будешь в своих любимых волнах. Последнее слово сорвалось у неё почти на рычание; зубы у девушки клацнули остро, как два лезвия, что ударились друг о друга. Русалка взвился со стула так резко, что казалось, воздух вспыхнул. Его когти – длинные, прозрачные, как стеклянные рыбьи иглы – со скрежетом прошлись по столешнице, оставляя неровные, рваные борозды. Зрачки сузились до хищных трещинок. Верхняя губа дрогнула, приподнимаясь, оголяя белые зубы. Ещё миг – и он, казалось, действительно прыгнул бы вперёд, вцепившись в девичью шею, разрывая плоть с наслаждением, с хрустом, с тем первобытным стоном моря, который сводит моряков с ума в шторм…  — Хватит! — Су Бон снова врезал ладонью по столу, так что чернильница дрогнула. Шум стоял такой, будто каюту превратили в портовый кабак: гул, шипение, хищное перешёптывание. Он мог бы понять обычную матросню – те и правда не поделят ни бутылку, ни девку, – но смотреть, как эти двое собачатся, было почти смешно, словно двое детей сцепились из-за тряпичной игрушки. Чхве выдохнул, смерил их обоих тяжёлым взглядом и, раздражённо поджав губы, бросил: — Хуже чаек на приливе. Сэ Ми на это лишь хмыкнула. Руки вновь скрестила на груди, будто ставила между собой и остальными тугую преграду. Полуобернувшись, она резко опёрлась острым бедром о стол, демонстративно показывая: приказ капитана она, конечно, услышала – но лишь из приличия. Не более. Нам Гю же, проводя по ней гаденьким, узким прищуром, ещё раз скользнул языком по клыку – так облизываются прежде чем вырвать кусок плоти. Но коготки послушно втянул, развернулся боком, уселся, закинув ногу на ногу, и смотрел теперь куда угодно, только не на неё. В каждом жесте – подчеркнутая брезгливость, почти театральная. И всё же его взгляд снова и снова возвращался к капитану. А в голове Су Бона тем временем так бешено крутились шестерёнки, что, казалось, вот-вот из ушей повалит перегретый дым и запахнет жареными пиратскими мозгами. Чхве водил пером по бумаге: буквы, сложные, с королевским размахом, сплетались в витиеватый узор. Чернила блестели, подрагивая. Нам Гю невольно уставился на этот почерк — слишком изящный, слишком чистый для человека, слишком… хрупкий. Он склонил голову набок, подперев щеку ладонью, почти невзначай наклонился ближе, чтобы разглядеть линии, что тянулись, как тонкие струи прибоя. — Что ты пишешь? — его голос прозвучал тихо, мягко, как ручейок, пробившийся через сухой песок. Лёгкая, прозрачная интонация, от которой будто бы свет падал иначе. Су Бон вскинул на него глаза – прямые, чистые, из-под тени ресниц. И Нам Гю дёрнулся: будто не ожидал, что попадёт под этот взгляд так открыто, так близко. Он неловко поджал губы, пытаясь спрятать лицо за выбившимися прядями, но голубая синь глаз капитана всё равно блеснула по нему на миг, как лезвие под водой. — Слова твои документирую, — сухо отозвался Су Бон. Досада всё ещё плескалась в его голосе, как недобитая волна под бортом. Он выдохнул, пару раз постучал пером по желтоватому пергаменту, оставив расплывшиеся чернильные кляксы, а потом ладонью прикрыл лицо, чуть провалившись в себя. — У меня нет идей, — и сказал он скорее столу, чем кому-либо живому. Нам Гю уловил это мгновенное провисание настроя; что-то болезненно дёрнулось внутри, будто чужая слабость отозвалась собственной. Он опустил глаза, пальцами скользнул по деревянной кромке стола – словно искал там ответ или хоть направление. Несколько секунд он молчал, настороженно и бережно, как будто выбирал слова в глубине собственной памяти. Потом – мягкое, почти случайное прикосновение. Лишь костяшки Су Бона. Едва заметная просьба повернуться к нему. И Чхве повернулся. Их взгляды снова встретились – так близко, так тихо, что грудь русалки странно, неровно толкнуло. Взгляд пирата стал вдруг невыносимым: открытым, живым, слишком человеческим. Нам Гю пришлось коротко прочистить горло, облизать пересохшие губы, чтобы не сбиться на собственное сердцебиение. — Я знаю одну легенду, — тихо начал он. Су Бон вскинул бровь, и коротко кивнул: продолжай.  Русалка тут же оживился, чуть придвинулся ближе, губы растянулись в заговорщицкой улыбке, а пальцы, лежащие на руке капитана, сомкнулись крепче – будто легенду нужно было держать руками. — Говорят, жил один моряк, — начал он, и голос его стал тягучим, прозрачным, как вода у рассветного берега. — Моряк, что влюбился до беспамятства в морскую богиню. И богиня… тоже полюбила его. Так сильно, что оставила свой храм – брошенный на волю приливов – и ушла к нему жить, как простая смертная. Слова рассыпались по каюте серебристым ветром. Все стихли. Даже Сэ Ми, скрестив руки, чуть наклонилась, заколдованно слушая, разгладив лицо. А Нам Гю говорил – мягко изгибаясь телом, будто сама легенда плыла в нём. — Но стоило богине уйти, — продолжил он, — как море осиротело. Приливы перестали ласкать берег, течения застыли, не гнали больше рыбу по своим дорогам; волны не били о скалы. И море начало умирать – гнило на солнце, выбрасывало китов на горячий песок… И он вздохнул так печально, что брови Су Бона сами по себе сошлись к переносице, будто капитан ощутил ладонью грудь умирающего морского зверя, выброшенного на берег. — И тогда сам океан, — теперь голос русалки углубился, потускнел, как вода перед штормом, — решил вернуть богиню. Покарать. Утащить обратно. Заточил её в самой тёмной расщелине на дне – глубже, чем падают корабли, глубже, чем слышит свет. Чтобы не видела она ни дня, ни мира человеческого… И чтобы разлучить влюблённых навсегда. Пальцы Нам Гю чуть дрогнули на руке пирата. — Но моряк, — он наклонился ближе, глаза блеснули влажным чёрным светом, — не смирился. Поклялся найти её – даже если море убьёт его первым. И, услышав силу его любви, богиня решила… что должна помочь ему хоть как-то. Русалка замер, облизнул губы, взгляд его потемнел глубоким, опасным морем. — И знаешь что она сделала? — спросил он, прищурившись, едва не улыбаясь. Су Бон сглотнул, почувствовав, как по позвоночнику прошёл холодок. — Что? — прохрипел он, осипший. — Она подарила ему компас, — проговорил Нам Гю, и в его улыбке вспыхнуло что-то игривое, почти колдовское. Он сместил ударение так, что слово прозвучало, будто было частью заклинания. Су Бон послушно опустил взгляд, рот его чуть приоткрылся в немом вопросе, но слова застряли, переплелись с дыханием русалки – и не прорвались наружу. Нам Гю говорил уже не так мистически, но всё так же опасно нежно, вылизывая каждую букву, будто вручал пирату самую суть спасения: — Не просто компас. Он был зачарован… заговорён самой богиней моря. Вложила она в него силу – древнюю, непостижимую человеку. Он вдохнул, сделал паузу – театральную, но не фальшивую; такую, от которой в каюте стало тихо, как в глубине впадины. Су Бон наклонился ближе к столу так резко, будто его прибило тяжестью чужих слов. Откинув брови, он всматривался в Нам Гю так преданно, как пёс смотрит на того, кто вернул его с края обрыва. — На вид компас был старый, — продолжил русалка, — треснутый, согнутый временем, и стрелка его не указывала на север. Он был будто сломан. Но предназначение у него было одно… — Нам Гю наклонился ближе, голос его стал ниже, плотнее, — вести моряка к тому, что он желает больше всего на свете. Последние слова он выдохнул, почти касаясь дыханием кожи Чхве. А потом – лёгкое движение: тонкие холодные пальцы скользнули по его скуле, едва-едва, как тень прохладного течения. Улыбка русалки стала тёплой, слишком тёплой для существа глубин. — Ты ведь сильно желаешь сокровищ, пират? — спросил он тихо, как будто уже знал ответ. Су Бон не заставил себя ждать. — Больше жизни, — выдохнул он, совершенно послушно поддавшись под его прикосновение. Глаза прикрыл, как будто отдался этому касанию целиком – не как капитан, а как кукла с перерезанными нитями, рухнувшая ровно в руки того, кто коснулся. Хотелось только одного: чтобы эти прохладные пальцы были последним, что он почувствует на лице; чтобы горячими губами запечатать своё сердце на чужой ладони; чтобы волосы русалки опустились водопадом на его грудь и смыли остатки мыслей. Сердце билось оглушающе – бесстыдно, бездумно. И в этот вязкий момент, когда мир почти растворился, – Сэ Ми, как всегда, перерезала нить его чувств, густо и резко, как нож, вонзающийся в парус. — Допустим, мы поверим, что твоя сказочка правдива, — протянула штурманка, и стол под её ладонями застонал глухо, будто ему пришлось выдержать не только вес девушки, но и резкость её слов. Дернула губой – дерзко, – хмыкнула – всецело ледяная. — И где же тогда этот компас? Тон её словно рассёк ту густую, почти чарующую пелену, что дрожала между Нам Гю и Су Боном. Мгновение назад в этой пелене переливалась голубизна капитанских глаз и тёмная, затягивающая глубина русалки – чистое, девственное небо и буйное море сцепленные в опасном предгрозовом объятии. Нам Гю – победно – повернулся к ней. Улыбка его была слишком наглой, слишком живой, обнажая острые углы характера. Су Бон тряхнул головой так резко, что мир перед ним дернулся, словно качнуло палубу. Тёплое чувство, прилипшее к груди, он выгнал из себя почти болезненно, подменив чем-то проще, горячее и опаснее. Отдёрнулся от русалки, будто обжёгся, расправил спину и нахмурил брови, возвращая себе серьёзность. — Последний раз, когда песни о нём пели, я слышал про Шарразское море, — отозвался Нам Гю нехотя, высокомерно, бросив Сэ Ми взгляд, в котором читалась откровенная демонстрация власти. Или хотя бы её иллюзии.  Сэ Ми скривилась так, будто попробовала на зубы соль, что уже выдохлась на солнце. Глаза её сузились, затачиваясь об него, как клинок об камень. И в голове – одна очень простая, очень честная картинка: её пальцы, сжимающиеся в его волосах, резкий рывок, и его наглая морда пару раз об эту проклятую карту. А что? Может, чтобы случилась магия, достаточно окропить папирус русалочьей кровью и слезами? Нам Гю что-то всё же почувствовал кожей – или просто угадывал опасность по интонации – и нахмурился, недовольно, как зверь, которого потревожили слишком громко в его собственном море. Между ними снова полетели искры.  — Дальний Восток… — Су Бон провёл костяшками по подбородку, будто вовсе не замечал, как воздух вокруг снова стал опасней, или же сознательно делал вид, что перепалок не существует в его мире. Он впился взглядом в карту – остро, прицельно, словно выпускает стрелы. Пальцы нащупали старый шрам вдоль челюсти, привычно перебрали его рельеф, и в этот момент глаза капитана вспыхнули – густым золотом полудня. Вздох, короткая вспышка понимания, словно горячая волна прокатилась от макушки к пятам. Он щёлкнул пальцами, уверенно постучал по изломанным, витым линиям маршрутов, среди которых вились рисунки древних морских тварей и хищных скал, будто выцарапанных когтями. — Лазурный пролив Шарраза. Там, где этот торговый порт… Каллифар, или как там его, — он усмехнулся, и белизна зубов блеснула на солнце так чисто и дерзко, что даже русалка, до того остававшийся холодным наблюдателем, наклонился ближе, следя за движением его руки. Су Бон облизнул губы – легко, лениво – и бросил на Сэ Ми открытый вызов. — Где ещё водиться такому компасу, как не в Каллифaре? Это рай для контрабандистов и магов, что торгуют артефактами с дурной славой. — Ага, ещё и рассадник мошенников и аферистов, — откликнулась Сэ Ми, скептично поджав губы. Выдохнула, собрала себя и добавила спокойнее, но куда точнее: — Хорошо. Допустим, он настоящий. Допустим, он там. Но как ты собираешься искать один-единственный чёртов компас в огромном городе, полном таких же блестящих побрякушек? — Её взгляд скользнул по самодовольной физиономии капитана – тому самому выражению, будто он уже нашёл и компас, и сокровища, и смысл жизни, и ещё сверху поцелуй русалки ухватил. Она привыкла к этой вечной привычке Су Бона ликовать заранее; собственно, потому и оставалась на корабле – охлаждать кипящее море в его голове. Су Бон дернул плечом – вызывающе, почти беззаботно – и отмахнулся рукой: — Нам Су… — Нам Гю, — отрезал русалка, щёлкнув зубами так, будто закрывал капкан. — Да, да, Нам Гю, — Су Бон протянул это с той же ленивой, самоуверенной капитанской распевкой, даже не заметив, как в который раз промахнулся мимо имени. Он не уловил ни резкого вдоха русалки, ни того, как у того чуть дрогнули жаберные щели от раздражения. Капитан лишь автоматически поправился и тут же продолжил, не сбивая ритм речи: — Нам Гю почувствует, есть ли на компасе морские чары. У нас же есть описание: старенький, скромный, север не показывает… Так что побольше веры, попрошу! Он откинулся на стуле по-хозяйски, заливисто рассмеялся, вытянув ноги под столом так, что носки его тяжёлых сапог оказались почти рядом с плавными ступнями русалки. Нам Гю поморщился – мелочно, но искренне – всё ещё дуясь за очередное корёженное имя. — К тому же, что нам терять, señorita? — Су Бон махнул рукой в воздухе, будто отгонял сомнения как надоедливых чаек. — Перевернём город. Не будет компаса там – найдём в другом. Захотим – и пустыню перекопаем. А если уж совсем прижмёт, я это Шарразское море сам высушу. Но найду. Проклятый. Компас. Его баритон разрубил залитую солнцем каюту так громко и уверенно, что сабли на стенах дрогнули в ножнах, морская гладь за кормой гулко ударила по борту, будто ставя жирную точку в его клятве, а золото в сундуках тревожно позвякнуло. Сэ Ми и возразить-то не смогла: в горле встал ком – то ли от правоты капитана, то ли от мечты, что снова дрожала перед глазами. Всё богатство, что они с Су Боном получат, когда найдут Жемчужные Слёзы Моря, действительно стоило муторной охоты за каким-то древним компасом. К тому же… какая-то часть её уже почти верила русалочьим россказням. Или просто хотела верить – лишь бы наконец потрогать эти легендарные драгоценности пальцами. Она качнула головой и нехотя выдавила: — Ладно. — Чудно, — Чхве расплылся в широкой, искристой улыбке. — Джентльмены. Сэ Ми. У нас есть курс. Он резко поднялся, так что стул едва не опрокинулся, и театрально расправил плечи, вновь преображаясь в свою любимую роль – бравого, непотопляемого капитана, от которого салаги на палубе обычно рты раскрывали, как рыбы у крючка. Сэ Ми и Нам Гю синхронно закатили глаза – причём так выразительно, что даже каюта словно качнулась. Су Бон же их недовольство пропустил мимо ушей, упиваясь собственным размахом. — Держим – на восток! Через Полосу Лазурных Течений – к Шарразскому морю! — его энтузиазм плескался через край, шумел, гремел, не оставляя и щепотки места для здравого смысла. И именно поэтому Сэ Ми снова была вынуждена вмешаться – иначе этот корабль давно бы летел на всех парусах прямо в пасть шторму. — Мистер Ча, давайте всё же составим маршрут. Путь всё-таки не близкий, — Сэ Ми выглянула из-за статной фигуры Су Бона, сиявшей в солнечном луче почти нереально, словно на мгновение он стал частью той легенды, что только что рассказывали. Она чуть склонила голову, и полы её банданы мягко соскользнули с плеч, серебристой лентой струясь вниз и вспыхивая белыми бликами. Необычно вежливо, почти учтиво – что для неё было несвойственно – она обратилась к картографу. Мистер Ча, мужчина далеко не юный, с хмурым лицом, будто выточенным из старого дерева, и с неуместной даже для торгового флота выправкой, выглядел рядом с пиратами как забытый на палубе музейный экспонат. На пиратском корабле Таноса, где уже и русалка никого не удивляла, его пенсне и старомодные манеры давно перестали вызывать вопросы. Он лишь коротко кивнул, приблизился к столу и начал аккуратно, почти благоговейно собирать карты, чертежи и записи – словно боялся спугнуть нежданную удачу. Всё это он собирался отнести в свою тихую, узкую каюту на второй палубе, где чернила не дрожали от грохота палубных башмаков. — Да, составьте маршрут, — лениво, с едва слышным смешком повторил Су Бон. Он снял со спинки стула свою новую треуголку – роскошную, выкрашенную в глубокий бордовый, скошенную игриво набок, украшенную разноцветными перьями, жемчужинами и тонкой вышивкой по кромке. С размахом нацепил её, будто объявлял о великом предприятии, которое – разумеется – придумал сам. Сэ Ми закатила глаза так выразительно, будто этим жестом могла написать собственный комментарий на стене каюты, и протянула с ядовитой нежностью: — Так точно, капитан. Она по-дружески, но нагло толкнула его плечом – достаточно сильно, чтобы он вместе с покачнувшейся палубой едва не ткнулся рукой в стол. Су Бон бросил в неё убийственный взгляд, но девушка лишь хмыкнула в ответ и величественно направилась к выходу, будто сама была тем ветром, что подталкивает корабль к переменам. — Стойте! — её уход перебил грубый выкрик, от которого солнце в огромных оконных стёклах дрогнуло, распавшись на россыпь дрожащих бликов. Голоса стихли. Даже карты на столе будто прислушались.  Ген Су вскочил так резко, словно кто-то с силой выбил из-под него стул. Звук был похож на то, как сорвавшийся якорь обрушивается на пристань, – тяжёлый, внезапный, чуть панический. Вид у бедняги был такой обеспокоенный, что казалось: ещё мгновение – и он начнёт трястись, как мачта в шторм. Все, кто уже направлялся к выходу, замерли и обернулись, потому что не смотреть на это было просто невозможно. Ген Су шумно вдохнул, метнул взгляд на Нам Гю и спросил… почти шёпотом, но таким настойчивым, будто спрашивал о судьбе собственной души: — Так… а что случилось с тем моряком и богиней? Пауза повисла тягучая, неловкая, словно кто-то пролил по палубе патоку. Нам Гю моргнул – сначала один раз, потом второй, ресницы его задрожали на свету, точно влажные крылышки какой-то глубинной мошки. Су Бон, с трудом сдержав рвущийся смех, прикрыл рот ладонью и перевёл взгляд на Сэ Ми. Та смотрела на Ген Су так, будто он только что спросил, не живёт ли кракен под их койкой. Русалка же, кажется, был не готов к такой… литературной пытливости. Его брови поползли вверх, он чуть дёрнулся всем телом и растерянно выдохнул: — Я не знаю. Легенда обрывается. И Су Бон сорвался. Сиплый смешок, грубый и довольный, вырвался из его груди, когда он увидел, как лицо Ген Су мгновенно помрачнело, а затем стало таким печальным, что даже палубные доски будто застонали от сострадания. Матрос вскинул руки в отчаянии, едва не боднув Нам Гю носом: — Ну как же так?! И как мне теперь узнать – воссоединились они или нет? Он её нашёл или… или не нашёл? Нам Гю снова медленно моргнул, взглянул на него как на нечто непонятное и потенциально опасное, после чего просто перестал смотреть в его сторону – для собственной безопасности, казалось.  Су Бон уже откровенно хохотал в голос, сцепив руки на животе. Русалка метнул в него взгляд, полный искреннего недоумения, будто пират смеялся над тайной глубин. А Ген Су, поняв, что ответа ему никто не даст, с обречённым вздохом опустил голову и поплёлся к выходу. Перед тем как исчезнуть, он бросил, сердито, почти жалобно: — Да ну вас! Я теперь спать не смогу! Он ухватился за резную ручку двери, та жалобно скрипнула, и внутрь ворвался бриз, пахнущий солью и дальними берегами. Ветер подхватил выбившиеся из его банданы волосы, трепанул их напоследок – и Ген Су первым покинул каюту, всё ещё бурча себе под нос.  Сэ Ми, поджав губы так, будто пыталась удержать внутри целый шквал комментариев, но ни один из них не подходил под приличные, решила, что лучшее действие сейчас – отступление. Она сорвалась почти бегом, пока неловкость не натянулась до резонанса, от которого всё вокруг начнёт трещать, а осколки чужой глупости не разойдутся по каюте, царапая всех без разбора. Заодно она ловко прихватила под локоть Мин Су, который, к её раздражению, тихо захлёбывался от смеха, уткнувшись взглядом в доски пола, надеясь, что старшие по званию не заметят дрожащие плечи. Он и так ходил по краю, чтобы позволять себе веселиться вслух. Картограф, поправив пинсне и аккуратно стянув бичёвку на свёртке карт, последовал следом. Он держался так спокойно, будто вовсе не присутствовал при феерии идиотизма, которая только что произошла у капитанского стола. На ходу он уже начал что-то размеренно объяснять Сэ Ми – то ли пытаясь заглушить общую неловкость, то ли просто потому, что его толком ничем выбить было невозможно. Квартирмейстер хмыкнул, сверкнул зубами и тоже отправился вон. Су Бон, как самый «радушный хозяин», придерживал дверь, чтобы та не захлопнулась во время очередной качки и не впечатала кого-нибудь в стену. Он провожал команду взглядом довольного кота, который только что нашёл сметану, съел и теперь строит планы на кусок жареной рыбы. Он собирался выйти последним. Но его остановили. Прохладные, чужие пальцы обвили его запястье – уверенно, но ласково, так трепетно, что губы Су Бона дрогнули сами, выдав тихую, совершенно непроизвольную улыбку. Это прикосновение он узнал бы даже с закрытыми глазами, даже если бы его окунули в смолу и бросили в песок: у Нам Гю был свой почерк, свой холодок, свой ток. И другой такой не существовал. Его мягко, но непреклонно рванули назад – в светлую каюту, в замерший солнечный зной, который дрожал на стекле, как морская гладь на рассвете. Дверь захлопнулась за его плечами с гулким ударом, будто корабль выдохнул, и его прижало к ней спиной. Лопатки упирались в стеклянный переплёт, горячий от солнца, слегка податливый, точно натянутая плёнка над водой. Су Бон выдохнул коротко, глухо, и эта улыбка – растерянная, чуть виноватая – так и не ушла с его губ. Нам Гю стоял перед ним, ставя руки по обе стороны от его плеч. Запирая. Захватывая. Зажимая его между раскалённым стеклом и своим гибким, хищно-изящным телом. Его волосы блеснули, скользнув по бледной щеке, запах морской свежести смешался с чем-то сладким, липким, как смола карамели на солнце. Русалка смотрел снизу вверх, из-под тени ресниц, и этот взгляд… был обвиняющим. Насмешливым. Чуть хищным. Как будто Су Бон попался на горячем – в преступлении, о котором сам ещё не знает, но Нам Гю – знает. И держит у себя на кончиках губ тёплую, дрожащую, манящую улыбку, в которой угадывалось сладкое, медленное злорадство. И от этого у Су Бона по спине прошёл ток, будто море само дотронулось до его позвоночника. — Ты меня избегaешь, пират? — Нам Гю склонил голову набок, и легкий щелчок языка – не злой, а волнующе-игривый – прозвенел между ними. Он не отпускал Су Бона ни на волос, руки его по-прежнему стояли тонкой клеткой, и капитан вдохнул неровно, с опаской, осознавая, что его поймали абсолютно беззащитным. Плечи его дрогнули; сильная шея изогнулась, когда взгляд метнулся куда угодно, только не в серебристые глаза перед собой – к хрустальным каплям люстры, к полуденным бликам, что прыгали по стенам, к любому спасению, которое он мог бы выдумать. Но мыслей не было. Был только жар от его тела. Нам Гю хмыкнул – несдержанно, нетерпеливо – и блеск в глазах стал острее. Он медленно подался вперед, будто тянулся к солнечному пятну, скользнул грудью к груди, оставляя между ними лишь тонкое вибрирующее пространство. Су Бону хватило доли секунды: сердце сорвалось, ударилось в ребра, заскакало так яростно, что казалось, его слышит вся каюта. В виски ударила кровь. Он понял: если Нам Гю приблизится еще на волос – он просто рухнет, сдастся, потеряет голос, тело, всю свою выверенную капитанскую стойкость. — С чего ты взял? — прохрипел он, низко, словно слова прошли сквозь раскалённый песок внутри. И, не успев обдумать, ладонями обхватил тонкие, острые плечи русалки и мягко, почти бережно, отодвинул его. Не толчком – заботой. Словно боялся спугнуть. Выскользнул из захвата, отступив к столу, туда, где воздух был хоть на каплю холоднее. Нам Гю развернулся в ту же секунду, легко, как вода переливается из одной чаши в другую. Пятки скользнули по ковру, ноги приятно утонули в нагретом ворсе – он шел неспешно, но намеренно. Улыбка его была хищно-игривая; пальцы же поднялись к волосам, заправили их за уши – жест, открывший лицо так полно, что Су Бону пришлось перехватить дыхание. — Ну как же, — мурлыкнул он, и в голосе больше не было легкости, там струилась теплая обида, мягкая, но упорная. — Ты уже две ночи не ночуешь в каюте. Не говоришь со мной. Только украдкой поглядываешь. Думаешь, я глупый? Думаешь, я не замечаю? Губы его надуло чуть театрально, как будто он показывал всю глубину своей досады одним движением – и от этого Су Бону стало только хуже. Между ними оставался всего один шаг.  Но Су Бон попятился – осторожно, как будто от каждого вдоха Нам Гю могло хлынуть столько влажного, горячего воздуха, что его просто утопит. Будто одно невесомое дыхание русалки способно выжечь кислород из каюты, забить в нос соль и морскую сырость, заставить сердце сорваться в бешеный галоп. Спина его дрогнула; он уперся бедрами в край стола так резко, что камзол шорохнул по дереву, и пальцы сами вцепились в кромку, цепко, отчаянно – как будто эта грубая древесина была единственным якорем, не дающим русалке смести его целиком, прибить к стене одним прикосновением. — Хах… — вылетело у него из горла. Смех вышел фальшивым, слишком гибким, натянутым как мокрая веревка на солнцепеке. Он всем телом, каждым нервом пытался превратить происходящее в шутку – смягчить, обесцветить, сбить жар, который от Нам Гю исходил так сильно, что казалось, он прожигает воздух между ними. Но получалось плохо. Взгляд сам дернулся к острому лицу русалки, к его губам – надутым, слишком выразительным, слишком притягательным – и Су Бон снова отвел глаза, будто солнечный блик ослепил. — Ты об этом, — пробормотал он, голос низко потускнел. Рука его нервно скользнула к шее, растирая покрасневшую кожу, стирая с загривка предательские капли пота. Он втянул воздух, натягивая на лицо легкое, дерзкое подобие улыбки – слишком тонкое, чтобы быть настоящим. Все же решился снова взглянуть на Нам Гю. — Так, рыбка… ты ж меня отшил. Чего мне теперь за тобой бегать, а? Лицо Нам Гю вытянулось в идеальное, почти сценическое удивление. Глаза широко распахнулись, губы мягко приоткрылись – он прижал пальцы к ним так органично, что у Су Бона на секунду сбилось дыхание. А затем губы русалки выгнулись в улыбку – теплую, игривую, обещающую – брови вздернулись домиком, изогнулись дугой, и он сделал тот самый шаг. Шаг, который стирал всю дистанцию. Шаг, из-за которого капитан почувствовал, как под ним чуть проседает палуба. — Неужто тебе, пират, от меня нужны были только грязные утехи? — мурлыкнул он, вкрадчиво, так что слова будто провели когтиком по внутренней стороне ребер. Рука русалки поднялась – тонкая, горячая, легкая как шелк, но с силой скрытой в каждом движении. Коснулась груди Су Бона, мягко провела вверх, оглаживая, будто изучала его заново. До плеча. А оттуда – ниже, к шее; пальцы задержались у напряженного сухожилия, словно примерялись, как его удобнее держать. Су Бон втянул воздух резко, через зубы – звук вышел таким, будто его по-настоящему ранили. Живот сжался судорожно; колени дрогнули, будто качка стала вдвое сильнее. Тело отреагировало само – слишком сильно, слишком живо. Чужой запах, любимый, дурманящий, окутал его, накрыв тягучим морским жаром. Блики солнца играли на ключицах русалки, открытых воротом рубахи – и Су Бон почувствовал, как внутри поднимается не просто желание, а опасность. Настоящая, острая, почти рвущееся наружу. — Нет, рыбка… что ты… — выдох вышел у него мягким, почти ласковым, и совершенно не соответствовал тому, что творилось у него под ребрами. Улыбка будто пыталась удержать все это внутри – заглушить пожар, который Нам Гю разжег одним-единственным касанием, будто выбил камень о камень и высек искры, расползающиеся под кожей Су Бона горячими, беспорядочными вспышками. Но закушенная губа выдавала другое – резкое, голодное. Он прокашлялся – словно пытался вытолкнуть это из груди. Пальцы отреагировали быстрее мысли: перехватили запястье русалки, сжали кольцом, уговаривая чужую руку остановиться, перестать гладить его так сладко, так опасно. При каждом прикосновении шея сводило судорогой – странной, почти болезненной; и Су Бон слишком ясно почувствовал, что ему надо бежать. Сейчас. Пока все не сорвалось в пропасть, неблагосклонную к его рассудку. Но он стоял. Стоял, как будто это тоже было по-геройски, хоть и по-глупому. Сердце пропускало удары – сбивалось, словно вдруг не знало, как правильно биться. Казалось, оно поднималось в горло, толкалось там, как пойманная птица, когда Нам Гю дернул рукой, недовольно оттого, что ему ломают желание, что гладящая ладонь не может продолжить путь по горячей коже капитана. В глазах русалки блеснуло такое чувство, от которого у Су Бона снова заломило дыхание – будто эти глаза могли сжечь его дотла. Или сделать что-то еще, такое же разрушительное. И когда Нам Гю влажно провел языком по губам, улыбнувшись мягко – странно искренне – внутри Су Бона что-то дрогнуло. Не только желание. Что-то другое. Холодок, тонкий как лезвие. Жужжание у висков. Будто в черепе шевельнулось что-то чужое, потревоженное. Как будто сотни крошечных крыльев сложились внутри головы – жуки зажужжали, бабочки тронули внутренности хрупкими крылышками, и ринулись вниз по позвоночнику, щекоча живот изнутри. — А что тебе тогда нужно от меня? — тихо спросил Нам Гю, склоняя голову на бок, и это движение – мягкое, почти невинное – обрушилось на Су Бона, как удар под дых. В голове вспыхнуло алым. Ярко. Обжигающе. Опасность. И он, не раздумывая, сделал самое глупое, что мог сейчас сделать. Он сорвал с себя треуголку – резко, почти отчаянно – и одним рывком водрузил её на голову Нам Гю. Натянул на его горбатый нос, будто пытался перекрыть русалке обзор. Или спрятать от себя его лицо целиком – эти непереносимо чудные черты, от которых мысли путались, дыхание рвалось, а взгляд отказывался находить опору где-либо, кроме как на нем. Как будто тень шляпы могла заслонить то, чего он по-настоящему боится. Нам Гю дернул плечами – пружинно, растерянно, его тонкая спина вдруг натянулась во всю длину. Он поджал их вверх, словно защищаясь от внезапного вторжения пиратского аксессуара, пахнущего крутой кожей и лимонным маслом. Тени от полей шляпы нагло перекрыли дневной свет, и русалка, моргнув, чуть отпрянул – полшага назад, будто пытаясь высвободиться из плена смешного, чужого предмета, который совершенно не вязался с его изящной линией плеч. Этого мгновения Су Бону хватило. Как пантере, что скользит в тень при первых звуках ветки, он вывернулся из-под него – резко, но удивительно плавно. Ретировался вправо, отшатнувшись, увел тело в сторону, как будто русалка – это шторм, а он не нашел в себе сил попасть под удар волны. Взгляд его нервно скользнул сбоку по намеченной фигуре Нам Гю, избегая прямого столкновения – будто боялся, что от одного только взгляда его тряхнет током. Шляпа упала. Глухим, почти обидным стуком – отзвучала, перекатываясь по ковру, как выбитое сердце. И в тот же миг солнце снова распахнулось над лицом Нам Гю: свет забрался в его волосы, зацепился за темные пряди, взметнул их мягким кружевом вокруг лица. Он застыл – слегка ошарашенный, с приоткрытым ртом, так тихо и трогательно, будто спросил «правда?», даже не издав ни звука. Его губы блеснули влажно. Брови вздернулись тонким жестом удивления. И от этой простой мимики кожа Нам Гю, чуть подсвеченная солнцем, показалась Су Бону невероятно теплой, нежной – словно можно было легко коснуться кончиком пальца и почувствовать живую, почти шёлковую мягкость. Лицо русалки – будто выточенное из лунного света и умытое звездной пеной – выглядело сейчас настолько чистым, настолько невозможным, что Су Бон ощутил, как что-то в нем дрогнуло, нехорошо и сладко. Блик от люстры скользнул по тонкой шее Нам Гю, юркнул под вырез рубахи, подсветил изгибы гибкого тела изнутри – и это короткое движение, едва заметный поворот корпуса, словно подстрелило взгляд капитана, загнав его в ловушку. В животе бабочки забились с новой силой – но теперь их крылья были острыми, странно царапающими. Будто они рвали что-то мягкое внутри него. Тошнота поднялась горькой волной. К горлу подступил тугой ком, горячий, как ржавчина. Щеки вспыхнули – резким, неприятно ярким румянцем. Су Бон резко отвернулся. Почти дернулся – как мальчишка, у которого от слишком большого, слишком странного чувства начало гудеть в голове. Словно от красоты, которая стала слишком неземной, слишком близкой… и непонятно почему – опасной. Но правда – что ему нужно от русалки? Тело, такое манящее и желанное всего пару дней назад, – то самое, о котором Су Бон когда-то позволял себе самые грязные фантазии, – теперь, казалось бы, должно было потерять всякую власть над ним. Особенно после того, как Нам Гю абсолютно спокойно, почти равнодушно дал понять: никакой близости быть не может, если только капитан вдруг не мечтает обзавестись странным гибридом рыбы и человека в качестве дополнительной головной боли. По идее, по собственному характеру, по привычной пиратской логике, Чхве уже должен был бы перегореть. Потерять интерес. Отвернуться от тонких сладких бёдер, от этого маленького, нервно дергающегося задка, от того тёплого, влажного места, которое могло бы так плотно, так нежно – и пугающе – принять его плоть, если бы мир был чуть менее жесток и чуточку менее реальным. Но… ничего из этого не случилось. Сердце все ещё спотыкалось, стоило юноше приблизиться на расстояние вытянутой руки. Ладони покрывались липким потом, как у зелёного матроса при виде дорогой куртизанки. В горле застревал колючий, мешающий дышать ком. Его тянуло к Нам Гю – бессовестно, нехорошо, до какого-то неуловимого озноба под кожей, словно русалка оставлял ожоги на его груди одним своим существованием. Красив и беспощадно. Он уставился в пол, чувствуя, как вспыхнули уши; будто кто-то зажал их между горячих ладоней. И тогда, выдохнув рвано, как будто проглатывал собственный стыд, он резко и смазано выпалил: — Чтобы ты меня… к сокровищам привёл. — И всё? — в голосе Нам Гю мелькнуло коварство; не прячущийся, а играющий, хищный огонёк, почти постыдная насмешка. Голова снова склонилась на бок, тёмные волосы пролились по скуле чёрным шёлком, поймав солнечный луч. С губ сорвался тихий смешок – лёгкий, будто выдохнутая волна, но с чем-то острым под поверхностью. Он чувствовал стыд Су Бона – кончиками пальцев, тонкой вибрацией в собственной груди. Чувствовал, как сердце капитана сбивается, как поднимается к горлу, как начинает стучать в такт беспокойным волнам, что бьются о скалы при шторме. И что-то в нём самом вытянулось от удовольствия, будто его позвоночник вспоминал, что он принадлежит морю. Как же забавно выглядел Чхве – переминающийся, неловкий, мучительно обессиленный собственным признанием, прокручивающий на мизинце массивное кольцо с камнем, словно надеясь, что холод металла остудит мысли. Нам Гю плавно наклонился. Ещё ближе. Ещё. Плечи чуть согнулись, тело подалось вперёд, и он заглянул в раскрасневшееся лицо капитана так близко, будто хотел считать дыхание прямо с губ. Замечал всё: как ярко пылают уши, продёрнутые множеством колец; как этот румянец вспыхивает в золоте и серебре украшений, будто солнце запуталось в пиратской коже. Губы Нам Гю растянулись в улыбку – почти безумную, слишком широкую, слишком живую, с искрами первобытного моря в уголках. Опасная улыбка, в которой блеснули жемчужные клычки, – как оскал хищной воды. И тут его осенило. Не уверенность – нет, что-то сказочное, невероятное, как будто в голове щёлкнула раковина, выпуская на язык блестящее предположение. И он, театрально отпрянув, прикрыл рот обеими руками, округлил глаза, в которых бесы уже отплясывали чечётку по костям утопленных пиратов. — Ах!.. — выдохнул он нарочито громко, сладко изумлённо. И затем – то, что обрушилось на Таноса, как волна, сбивающая с ног: — Неужели ты влюбился в меня, Су Бон? — протянул он, смакуя каждую букву, ласково ката́я имя на мокром языке. Таноса передёрнуло так, будто по рёбрам прошёлся разряд, как будто тонкая стрела брахнула прямо в сердце, а кто-то невидимый ударил ровно в переносицу – отточенно, чтобы звёзды брызнули в глаза. И словно отозвавшись на это странное, внезапное чувство, море снизу подыграло: корабль качнуло мощной, почти игривой волной так, что вся каюта поползла на бок. Чернильницы и монеты, статуэтки, драгоценности, аккуратные мелочи на полках – всё сдвинулось, зазвенело, скатилось. Подушки сорвались с кровати, люстра тихо запела в унисон крену, а из ванной донёсся грохот – медный таз обиженно шлёпнулся на доски. У Су Бона подкосились колени. Чтобы не рухнуть, он рывком схватился за спинку стула, пальцы судорожно царапнули по резьбе. Что-то в теле будто вибрировало – не дрожь, не страх, а какая-то зыбкая, незнакомая нота, пробегающая под кожей, и он от этого взбрыкнул внутренне, как раненый зверь. Нам Гю, тоже пошатнувшийся, хлопнулся ладонями о нагретый стол, но глаз от капитана не отвёл ни на миг. Его взгляд сверкал – глубокий, сапфировый, странно страшный. Воодушевлённый. Слишком живой. Казалось, ещё немного – и он слетит с катушек от собственных мыслей… или собьёт с них самого Таноса. А уж тогда пирату точно придётся идти топиться, чтобы не видеть, что русалка прочёл в нём. — Что они там с моим кораблём творят… — сорвался у Су Бона сиплый смешок. Голубые глаза на миг закатились к потолку, упёрлись в готические стыки и изгибы балки, лишь бы не смотреть на русалку, — Это ж как надо перетянуть паруса, чтоб аж так повело? — Он жалко попытался сменить тему. Не вышло. У Нам Гю улыбка только расцвела ярче, голоднее. Он медленно качнулся на пятках, облизывая губы – довольный, сияющий, уверенный в своей догадке с каждой секундой. Слишком красивый, слишком лучезарный, слишком… невозможный. И от этого, от всей этой сияющей уверенности на его лице, Су Бона вдруг выбесило до темноты перед глазами. Щёки, ещё недавно расцветшие трепетным румянцем, теперь горели по-другому – обиженно, яростно, почти унизительно. А в груди поднималось что-то дикое, злое, не его… хотя, возможно, всегда спящее. И слова Сэ Ми о магии перестали казаться такими уж глупыми. У Чхве нахмурились брови – зло, глубоко, так что на переносице легла резкая складка. Губа вздёрнулась в зверином оскале, оголила влажную десну, и от самого этого жеста у него дико скрутило живот. Смотреть на Нам Гю стало почти физически невыносимо – слишком красивый, слишком довольный, слишком уверенный в себе. Су Бон расправил плечи, будто вбил в собственный позвоночник прямой штырь. Фигура стала шире, опаснее, плотнее. И в два рваных шага он добрался до русалки – подошёл так резко, что ковёр под его сапогами глухо отстучал сердитый марш. Рука вцепилась в тонкую талию Нам Гю грубо, властно, будто хватала не живое тело, а предмет, которым можно распоряжаться. Гибкая спина русалки красиво прогнулась под хватом, живот мягко прижался к животу капитана, бёдра стеклись друг о друга плотным, тёплым трением. Второй рукой Су Бон упёрся в край стола, придавая себе ещё больше силы и высоты, накрыв русалку словно скала, под которой нет воздуха. Лицо его нависло над ним – злое, раздражённое, пиратское до последнего нерва. Взгляд прошёлся по насмешливой улыбке на чужих пухлых губах, скользнул по бледной коже, словно лезвие ножа. И он выдохнул – низко, тяжело, с хриплым рыком, который обычно предвещал только плохое. — Слушай, куколка… не фантазируй. А то разочаруешься, — прорычал он, и рука на талии сжалась куда сильнее, пальцы впились почти болезненно под последнее ребро, заставляя Нам Гю сильнее прогнуться. Су Бон навис ещё ближе, тёплым телом, тяжёлой тенью. — Ты просто красивый. Тело у тебя – податливое, гибкое. И пахнешь ты чертовски неплохо. Последнее слово сорвалось само, и он понял это слишком поздно, но уже не стал исправляться. Он шёл до конца. Изображал роль до последней маски. Губы дрогнули в ухмылке – опасной, наглой, грязной. — С тобой классно было бы покувыркаться, рыбка, — хрипло протянул он. — Хочешь, я прямо сейчас докажу? Рука, что упиралась в стол, стёрла с дерева тепло, сползла вниз – дрожала едва заметно, пальцы покалывало, но виду он не подал. Он плавно переместил её на маленькую, тугую ягодицу русалки и сжал без стыда, сильно, с намерением оставить следы. Нам Гю дёрнулся, вдохнул режуще носом, а Су Бон только глубже впился пальцами, сомкнув бедро и ладонь так, будто хотел размять его до боли. — Мне не обязательно… использовать это, — выдохнул он тягуче, рывком. А затем властная, грубая рука поднялась выше, прошлась грязно, без уважения по его губам – большим пальцем растерла их, как растирают дешёвую помаду на лице портовой шлюхи. Пальцем подцепил нижнюю, дерзко оттянул её вниз, словно проверяя, насколько она мягкая, насколько она тёплая и податливая. Он наклонился вплотную, горячий выдох обжег их общую тень, жадный, хищный. — Я могу воспользоваться… вот этим, — прошипел он, касаясь его губ чуть ли не шкурой дыхания. Но Нам Гю и глазом не повёл. Стоял так же – уверенный, гордый, выгнутый силой в почти болезненную дугу, с ленивой насмешкой в глубинных глазах. Руки висели спокойно по бокам, словно он заранее знал: Су Бон только бросается словами, но вряд ли исполнит хоть одно своё обещание, каким бы острым ни был табачный привкус капитанских пальцев на его губах. Он ведь уже знал – совсем недавно узнал – как нежно капитан умеет касаться. Как целует шею, будто боится расплескать дыхание. Как глади́т бёдра, осторожно, трепетно, будто в этих жестах прячется какая-то заветная истина. Знал теперь, какой Су Бон на самом деле – нуждающийся в тепле, в ласке, в живом прикосновении, как путалось его сердце, как сбивалось дыхание в сладкие, горячие стоны. И на фоне этого вся его грязная бравада, огненные угрозы – выглядели чужими, словно надетая кем-то маска. Тёмные, морские глаза Нам Гю смеялись безмолвно. Горячее дыхание моря будто обжигало пальцы Су Бона, которые всё ещё тупели на болезненно мягких чужих губах, влажных от слюны. Взгляд русалки прошёлся по тонким чертам капитана, осветив их голубым сиянием, и Нам Гю принял вызов с той самой гордостью – несгибаемой, жалящей, до тошноты привлекательной. Сущая сволочь. У него была власть над ситуацией, и он это прекрасно знал, как бы мастерски Су Бон ни играл свою заученную роль. От этого взгляда Таносу внезапно стало хуже – так резко, что внутри будто скрутило. Жар волной разошёлся по телу, серебром перегретых океанских волн, поднялся к вискам. Сердце ударило так яростно, что он испугался: вот же сейчас, при такой близости, Нам Гю услышит этот стук прямо под рёбрами. И Су Бон отпрянул. Так же резко, как подошёл. Отступил, ладони соскользнули с тела русалки, и он снова упёрся в стол, будто в единственное, что не плыло перед глазами. Он даже не заметил, как коснулся собственных губ – тех самых, на которых всё ещё оставалась чужая горячая влага. Шея предательски согнулась, румянец вспорол лицо. Су Бон хлопнул себя по щеке, резко, чтобы очнуться, но мир стал только плотнее, жарче, вязче. Всё смешалось в голове, превратилось в мутную, раскалённую какофонию. Дыхание сбилось, кровь звенела в ушах. Он прижал ладонь к бешено скачущему сердцу, пытаясь хоть как-то вернуть себе тело. Нам Гю тем временем подошёл ближе – тихо, без резких движений. Но не коснулся. Будто боялся, что у пирата и впрямь случится инсульт, или что тот расплавится в липкую лужицу гордости и смущения, стоит ему лишь дотронуться кончиком пальца. Русалка наклонился к нему, игриво, почти ласково. Хихикнул – низко, самозабвенно. И прямо над ухом Су Бона, будто бы это ничего не значило, произнёс то самое проклятое слово. То, которое капитан теперь хотел вырезать из всех своих писем, сжечь дотла во всех книгах, что хранились в каюте: — Влюбился… — Иди к чёрту! — рявкнул Чхве, раздражение сорвалось с губ без тормозов, как вспышка пороха. Он резко выпрямился, словно пружина, и ткнул пальцем в лицо русалки – жест резкий, глупый, такой же подростковый, как и надрыв в его голосе. Нам Гю коротко рассмеялся, тихим, искренним смешком – как будто перед ним стоял не капитан, а мальчишка, пойманный на краже чужого белья с верёвок в соседнем дворе. — Не влюбился я! Просто ты… просто ты… — Су Бон запнулся. Слова исчезли, словно их сорвало ветром. Горло сдавил неожиданно болезненный спазм; воздух вырвался глухо, рык сорвался с груди. Нам Гю слегка отклонился, подняв бровь, и спросил почти ласково: — Я что? — Сил моих нет! — выкрикнул Су Бон, съезжая в ту же ярость, в которую всегда падал, когда не мог выдержать самого себя. Он резко отвернулся и нырнул в тень, будто спасаясь. Плечи ходили ходуном. В груди бурлила злость – на него же, на собственную ничтожность, на этот странный жар, который жёг изнутри так, будто в сердце растопили серебро. Он прижал ладони к лицу, пытаясь усмирить пылающие скулы. Провёл по ним грубо, резко, так, что кожа покраснела и волосы на макушке всполошились колючим вихрем. Теперь он был красным целиком – до ушей, до шеи – румянец растворился в раздражении, превратив его в живую искру. Он снова взглянул на Нам Гю – зло, резко, почти срываясь зубами. Челюсти ходили так, будто готовы были треснуть. Но слова не приходили. В голове стояла странная пустота – одновременно тугая, вязкая, как будто мозг залили тёплой водой. Русалка только улыбнулся ему в ответ. Неторопливо. Чужое бедро скользнуло к столу, он опёрся на него, но не сделал ни шага ближе – давая капитану хоть призрачное пространство для дыхания. Су Бон поморщился: эта уверенность давила хуже любого ножа. Он прошёлся туда-сюда по каюте – короткими, рваными шагами. Словно пытаясь собрать свои мысли по одному обломку, как разбитую бутылку после шторма. Но тело выдавало его: мурашки пробегали по спине всякий раз, когда он ощущал, что за ним следят эти тёмные, глубинные глаза. А жемчужная ухмылка сверкала в полумраке так, что хотелось либо выругаться, либо броситься к ней. И, наконец, Танос – капитан, пират, проклятый трус в собственной коже – понял, что держать этот бой дальше он не способен. Перед ним стоял противник, которого невозможно победить. И в этой битве гордости он был разбит подчистую. Он резко развернулся, почти сорвался с места – рывок к двери вышел неровным, будто запоздалой попыткой спасти свою шкуру. Грязно, позорно, но единственно возможным жестом. Прочь – туда, где воздух холодный, режущий, морской; где не стоит этот приторный запах мёда и соли, где не светится чужая кожа, не давит своей обжигающей дерзостью чужое присутствие. И в спину ему ударил очередной смешок – игривый, лёгкий, но звучащий, словно кто-то щёлкнул струну прямо внутри черепа. Эхо той игры, в которой Су Бон так отчаянно пытался выглядеть победителем, даже когда проигрыш был очевиден до боли. Его перекосило от злости. Плечи дрогнули, потом выпрямились резко – гордо, почти аристократично – и ему вдруг стало жизненно необходимо, чтобы последнее слово осталось за ним. Как воздух, без которого утонешь. Как стойка у штурвала в шторм. Как проклятый поцелуй русалки – тот, что заставляет не бояться глубины. Пальцы сомкнулись на резной дверной ручке. Холод металла отрезвил. И, прежде чем открыть дверь, Су Бон развернулся – гордо, резко, с той властной отточенностью, которая бывает только у великих капитанов, когда им особенно нужно скрыть собственное дрожащее сердце. Нам Гю стоял у стола и всё ещё тихо хихикал – будто ждал продолжения спектакля. Су Бон выдал: — И заканчивай строить глазки моей грёбаной команде. Ты их от дел отвлекаешь. Упрёк. Дикий. Бессвязный. Такой абсурдный, что Су Бон захотел провалиться сквозь пол ровно в тот момент, когда слова уже сорвались. Нам Гю только поднял бровь – медленно, снисходительно. Прикусил пухлую губу, словно не мог сдержать умиления от этой очаровательной несобранности капитана. От этой попытки быть страшным, когда он на самом деле был до дрожи живым. Су Бон сморщился всем лицом, губы сжались в тонкую, злую линию – то ли осуждая русалку, то ли его собственную бездарность в самоконтроле. И, надутый как индюк, гордо вскинув подбородок, он вышел. Дверь захлопнулась за ним глухо, звонко, как финальный выдох после слишком долгой задержки дыхания.

*** 

Галеон летел по волнам стремительно, так, будто море само подталкивало его ледяными ладонями со всех сторон. Обжигающая лазурь под килем рябила маринадным, почти приторным блеском – вода вспыхивала оттенками огранённого бриллианта и, раздробившись на брызги, осыпалась на тёмное дерево корпуса влажной, переливчатой радугой. Паруса ловили ветер жадно. Он, буйный, горячий, рвал их вперёд со свистом, проносясь сквозь грот-мачту, гудя в канатах так, будто кто-то огромный играл на струнах самого корабля. С каждым порывом галеон ускорялся, и если так пойдёт дальше – они войдут в порт Каллифара раньше, чем того ожидал даже самый оптимистичный картограф. Море же вокруг будто подпевало им: волны вздрагивали, перекатывались глухо, а резкие плети леванта – ветра, вырвавшегося из Средиземья, – били по щекам хлёстко, как удары горячей, сушащей ладони. Солнце стояло в зените – горящее, оранжевое, наглое. Оно уже жгло сильнее, выцвело волосы у половины команды, раскрасило кожу яркими красными пятнами, пятная всех меткой наступающего востока. Шёл шестой, размеренный день пути. Впереди тёплые воды, позади – тёплые ветра, и по обе стороны проходили торговые шхуны, как робкие птицы. Стоило вперёдсмотрящему галеона заметить их, как те торопливо поднимали белые флаги, завидев чёрные паруса капитана Чхве, летящие над ласкающими волнами. Попадались и первые корабли восточного разлива – тяжёлые, тёмные, с постоянно курящимися трубами, там, где команда в чалмах забивала мокрый табак и пахла дымом густым, как сироп. Матросы Таноса уже вовсю шутили: мол, воздух потянул кардамоном, плавленным золотом, раскалённым песком и сладостью восточных женщин. И правда – ветер приносил незримую тяжесть континента, как будто сам цвет пустыни мерцал где-то впереди, прогибая горизонт. Су Бон снова стоял у штурвала. Когда ветер становился блуждающим – застрявшим между севером и востоком, переменчивым и коварным, – он предпочитал сам держать корабль на ровной линии, стянутой, как натянутая сабля. И скоро – очень скоро – они ворвутся на Берег Вечных Дюн. Там, по левому борту, потянутся десятки миль охристых берегов, где ночью под звёздами движутся караваны, оставляя за собой россыпь красных огней, а днём дрожит зыбкое марево над раскалённой пустыней. Но сколько бы ни завораживали те земли, каждый уважающий капитан знал: дно там коварное. Размытое. Мелководное. Ласковое на вид, смертельное по сути. И за горизонтом нужно будет следить так пристально, что солнце выжжет глаза до ломоты. Су Бон хотел бы увидеть границу пустыни уже к следующему рассвету – но в море он давно перестал что-либо загадывать. И, если уж быть откровенным… со второй палубы обзор на нижнюю – лучший из возможных. Даже несмотря на солнце слепящие прямо в глаза и то, так что тень от шляпы почти не спасала от обжигающего света, смотреть на Нам Гю оттуда было куда проще. Он стоял у левого борта, лениво опершись локтями о горячие перила, и смотрел не просто на горизонт – а на расплавленную границу двух миров. Там, где море тянулось к небу, где по старым легендам жил тот самый край света: место, где заканчивался людской мир и начиналось божье владение. Там, говорили, дремали существа столь древние, что их пробуждение могло смести всё живое; там созвездия складывались в тайных зверей, там зиял Тартар – и даже самые отчаянные русалки не решались приблизиться, пуганые правдой, что скрывалась за краем небесного свода. Ветер играл с его тёмными волосами нежно и нахально одновременно – ласкал, а потом пытался сорвать рубаху с хрупкого плеча, будто проверяя строптивость ткани. На ярком солнце его кожа светилась почти жемчужно: белая, гладкая, необработанная, как свежая раковина, где любой луч света скатывался по поверхности, не находя зацепок. Разве что за исключением украшений, обвивавших запястья и шею. Половину он растерял ещё на Салмаре, и капитан, удивительно, ни слова не сказал о пропавших сокровищах. А те, что выжили все путешествия, цеплялись за его тонкие, изящные руки с отчаянной преданностью – будто от этого зависело их место в мире. Теперь, переливаясь на солнце, они ловили свет, брызгали на палубу солнечными бликами, заставляя Нам Гю сиять чуть ли не ярче самого полуденного неба. Особенно на фоне измочаленной солнцем и ветром команды; чёрствой, как морская соль, с кожей выгоревшей до коричневого, с шагами тяжёлыми, как верёвочные катушки на палубе. На их фоне Нам Гю казался почти нереальным существом – чем-то из старых баллад, привидением моря, драгоценностью, затерянной среди канатов и скрипучего дерева. Танос смотрел откровенно и бессовестно. Глазами скользил по изгибам, чертам, блеску кожи, как будто заново открывал их каждый раз, стоило взгляду задержаться. Его собственные мысли путались в чёрных прядях Нам Гю, как утопающий в водорослях, и с каждым днём он острее чувствовал: смотреть на него – это уже не выбор, а неизбежность; дышать рядом – становилось почти мучительно.  Сердце на миг сбилось, шагнуло мимо удара. Руки судорожно сжали штурвал. Он настолько погрузился в это тихое, убийственное созерцание, что не услышал резвого, стремительного цокота шагов, поднимающегося по лестнице – до тех пор, пока они не ворвались в реальность прямо у него за спиной. — Нам нужно уйти южнее, — Сэ Ми возникла рядом как внезапный порыв ветра, протянув ему свежеразвернутую карту, что трепетала в порывах так, будто жила своей жизнью. Вероятно, она купила её недавно, где-нибудь на шумной площади столицы. Су Бон же продолжал смотреть на русалку, будто заколдованный, и Сэ Ми, не заметив его отсутствия, продолжила быстрым, уверенным тоном: — Голадский флот перекрывает торговые тропы у пустыни. Придётся сделать дугу, чтобы не нарваться. Только подняв глаза, она наконец увидела, что капитан вообще не слушает, и раздражённо щёлкнула пальцами у него перед носом. — Су Бон?! — А… что? — Танос отозвался так же нехотя, как вырывается человек из сладкого сна. Растерянно, рывком. Он отвёл взгляд от Нам Гю – будто на миг ослеп, потерял опору – и нехотя уронил глаза на карту, что сейчас была ему не дороже вонючей, переваренной репы. Для приличия, из уважения к Сэ Ми и её упрямому старанию, он сделал вид, что смотрит, но взгляд снова предательски сорвался обратно – к юноше, сияющему в солнце, будто влитому в горизонт. Су Бон тяжело сглотнул. Сэ Ми закатила глаза, подошла ближе – почти вплотную, пытаясь задавить его собой, своим присутствием, своей хмурой решимостью. Картой она тряхнула так громко, что шелест прошёлся по ушам, как плеть. Лишь тогда капитан снова нехотя взглянул на схему, поджав губы. Она не стала терять импульс: — Говорю: надо лечь на курс градусов на восемьдесят пять южнее. Уйти правее прямо сейчас. Впереди голландцы сторожат Берег Вечных Дюн, — её голос стал ниже, тяжелея, — и, клянусь треснувшим компасом, они откроют огонь по любому пиратскому судну, которое только увидят на линии горизонта. Она специально придала словам драматичную глубину, будто пыталась встряхнуть его страхом за драгоценный корабль, если уж не за собственную жизнь. Хоть бы так он отвлёкся от русалки. Но Су Бон, несмотря ни на что, упорно косил взглядом туда, где стояла его сияющая напасть. Сэ Ми шумно выдохнула. — Можно уйти по подводным волам, — продолжила она, собравшись. — Да, с манёврами там нелегко, знаю, но у нас же сам Чхве Су Бон за штурвалом, — язвительный оттенок в конце был почти нежным. Она ни на йоту не сомневалась в его способностях, но уколоть – святое. И штурманка наклонила карту так, чтобы ветер не вырвал её из пальцев. — Туда патруль точно не сунется. А если и найдётся зазевавшийся – ослепим его. Пара залпов в солнце, и всё. Но Су Бон пропускал её слова мимо ушей – будто это был не голос штурмана, а далёкий рокот волн, лениво катящихся по корпусу. Он смотрел на карту, но не видел её. Линии и росчерки расплывались, изолинии плясали под каким-то нелепым, чуждым углом, буквы островных названий будто тикали, как плывущие часы моряка на трибунной лихорадке. Миниатюрные зарисовки штормов и вихрей, которые кто-то когда-то любовно вычерчивал по края пергамента, теперь казались лишены смысла – не желали отпечатываться в глазах, не хотели проникать в голову. Наверное, потому что там, в самой сердцевине его взгляда, уже давно отпечаталась другая фигура. Глаза у Су Бона ходили волной – болезненно, как будто каждый перевод фокуса отдавался в висках. Голос Сэ Ми, обычно чёткий, уверенный, как звон марса на рассвете, теперь звучал приглушённо, будто из-под толщи воды. Он прекрасно знал: если Сэ Ми открывает рот – это важно. Она вообще не произносит пустых слов. Но сейчас каждая её фраза смазывалась, осыпалась солью, не задерживаясь ни на секунду; в голове от её речей только начинал нарастать гул. И, как всегда, предательские глаза снова сорвались на Нам Гю. А там – уже развернулось что-то живое, дрожащее, вызывающе яркое. Стоило Су Бону отвернуться всего на миг, как русалка, по всей видимости, не подумав ни секунды, вытянулась всем телом и почти выпала за борт. Настолько, что его ступни оторвались от палубы, и он повис вниз головой, изгибаясь гибко, будто сама вода взяла и перевернула его. Одна длинная нога взметнулась вверх – блестящая в солнце дугой. Танос дважды моргнул. Брови поползли вверх, губы сами скривились в тугую линию. В голове встал один-единственный, выверенный, но полный ужаса вопрос: какого, к демонам, он творит? Теперь голос Сэ Ми не просто перестал быть значимым – он стал лишённым смысла, звуком ради звука. Её слова растворялись в искрах света на коже Нам Гю, тонули в образе тонкой фигуры, нагло висящей над морем. Он, вроде, Сэ Ми всё ещё продолжал что-то объяснять – сухо, обстоятельно, по делу – но до Су Бона доходили одни обрывки, будто перекрученные ветром: — …я вообще настаиваю, чтобы мы шли не через парадные ворота, а через Глотку Шарраза… придётся подождать смены прилива, конечно, но это лучше, чем ловить ядро береговой стражи… Её слова таяли, а Су Бон смотрел только туда, где мир в очередной раз решил перевернуться. — Ага… под восемьдесят… к Глотке Шарраза… подожди тут, — пробормотал Танос так спокойно и лениво, будто обсуждал погоду, а не навигацию по самым коварным водам восточного побережья. Глухо, отстранённо, он сморозил какую-то нелепую мешанину из её слов, словно сгрёб все её логические выкладки в одну горсть и швырнул их себе под сапоги. Потом, не думая, хлопнул Сэ Ми по плечу – грубо, невнимательно – и сорвался с места. Штурвал остался брошенным, как заброшенная в варку сеть: настежь, без надзора, опасно соскользнувший с курса. Сэ Ми выругалась полголоса, снова и снова, но Танос уже рвал вперёд – быстрым, хищным шагом, словно его тянул невидимый трос. Штурманка инстинктивно дёрнулась. Желудок свернулся, будто на него наложили морской узел. Дорогостоящую карту она едва успела смять и затолкать под подмышку, прежде чем обеими руками схватилась за древко штурвала, упираясь всеми мышцами, как будто держала судно над самой пастью чертовой бездны. — Су Бон, мать твою!! — рявкнула она ему в спину так, что у ближайших матросов проскочила нервная дрожь. Но её крик отскочил от него так же яростно, как картечь отскакивает от бастионной стены Бастилии при осаде – звонко, бесполезно, абсолютно бессильно.  Лестница под ногами мелькнула у него в глазах золотыми рёбрами: ступени были натёрты ароматным маслом для дерева, и каждый пролет ярко вспыхивал в солнце – будто он несся по раскалённым лезвиям. Он преодолел их в два прыжка, почти не касаясь поверхности, и понёсся дальше, окрылённый, взвинченный, безрассудный. Вся первая палуба поплыла навстречу единым цветовым пятном: тяжёлые канаты, коричневое дерево, белые пятна рубах матросов, – всё это было лишь фоном. Потому что он видел только одно. Гибкую фигуру русалки, нелепо, вызывающе перевёрнутую через борт, как будто море само тянуло его обратно в свои объятия. И Танос, не раздумывая ни секунды, помчался к нему. Тонкие пальцы почти поймали серебристую крошку тёплых, солёных брызг. Восточное море брызгало иначе – не так, как родные северные воды, где волны тяжёлые, вязкие, пахнущие льдом и глубокими русалочьими тропами. Здесь же солёная пена взлетала лёгким сахарным шипением, будто становилась сладкой от солнца, жгучей от ветра, и где-то в этой белой россыпи слышался тихий, коварный шёпот. Море звало его. Тянулось голосами глубин, перешёптывалось в пене, обещало поведать то, что скрывается у самого подножия небесной бездны – там, где вода тёмная, как вековое стекло, и память хранится дольше жизни. Оно звало его так назойливо, что у любого другого уже бы сорвало ноги с палубы. Но Нам Гю держался. Одной рукой он вцепился в борт так крепко, что пальцы побелели, словно покрылись жемчужной пылью. Нагретое солнцем дерево неприятно впивалось в живот, но он лишь глубже выгнулся, стараясь удержаться, не поддавшись на мягкие, липкие уговоры воды. Море умело врать – нагло, обольстительно. Оно всегда было слишком щедрым на обещания и слишком жадным к тем, кто умел слушать. Луна была честнее. Луна никогда не прятала истину. Ему бы стоило помнить об этом. Но тянувшиеся наверх брызги были и впрямь слишком прекрасны. Они вырывались из-под рубленных ударов киля, рождённые в самой пасти волны, и каждый их всплеск будто знал, что наверху – их дитя, их плоть, их заблудившаяся кровь. Поэтому они и рвались к нему отчаянно, почти с надеждой: щёлкнуть его ладонь, остыть на его коже, исчезнуть благословенно. Сгорая на солнце, испаряясь у борта, обжигаясь о нагретые доски – всё ради того, чтобы дотронуться. Но Нам Гю не был привычен к таким водам. Ему были ближе северные течения, где потоки тянут вниз, а ночи пахнут железом. Или юго-западные муссоны, дующие над лесами водорослей, где каждая тень – чья-то спина. Здесь же вода была живая, слишком теплая, слишком ласковая – словно специально раздвинула свои слои, чтобы увидеть его. Не коснуться восточного моря было бы сродни кощунству. Поэтому он вытянулся ещё сильнее – изящно, гибко, безрассудно. Плечи потянулись, живот оторвался от борта, ноги почти взметнулись в воздух. Он выгнулся дугой, как струна, почти вывалившись наружу… Но брызги каждый раз ускользали от его пальцев. И вот-вот… ещё совсем чуть-чуть… И он бы сорвался вниз – прямо в ласковую, готовую его проглотить лазурь. Чужие крепкие руки, пахнущие жаром палубы и солью, не дали ему утонуть в собственном манящем безрассудстве. И пусть падать в воду у русалки точно не входило в планы, но серебристая пыль волн за кормой сводила его внимание в точку – легко было заиграться, забыть о тяжёлом человеческом теле, которое уже не слушает законы привычной, вязкой невесомости глубин. Его подхватили сначала под таз – уверенно, властно, будто знали каждую линию его хрупкости. Пальцы сомкнулись на бёдрах, жарко прожигая сквозь тонкую ткань. Потом ладони скользнули выше, в район талии, туда, где нагретый щёлк рубахи прилипал к коже, и одним резким, почти ревнивым движением вытянули Нам Гю обратно на шумную, гулкую палубу. Так резко, словно вырывали из лап сладкого миража, расколотого перегретым солнцем. Спутанные, влажные от морского ветра тёмные волосы упали ему на лицо; пряди, как хитрые языки волн, лизнули губы, щёки, замерли на подбородке. Он резко тряхнул головой, сбрасывая непослушные локоны, и мир вернулся к нормальной резкости. И первым, что проявилось в фокусе, стало лицо Су Бона – полускрытое тенью от треуголки, с этим почти неразличимым, стыдливо сладким отблеском тревоги, что мерцал где-то глубоко в голубых глазах, как грозовая искра в чистом небе. Нам Гю хлопнул ресницами. Су Бон – улыбнулся. Неловко, но сильно, уголком губ, так, как улыбаются те, кто не привык улыбаться вовсе. Его руки всё ещё лежали на талии русалки – так естественно, будто всегда там и были. — Осторожней будь, — сказал он низко, хрипло, мягче, чем позволял себе обычно. Голос дрогнул об его кожу так отчётливо, будто это был не звук, а касание. — А то ещё выпадешь за борт. — Думаешь, утону? — Нам Гю расслабил плечи, и всё его тело снова стало податливым, тёплым, будто водоросли приняли его обратно в своё мягкое течение. Он усмехнулся – чуть, тонко. И так же легко, как скользят отливные воды, вывернулся из рук капитана, прижимаясь спиной к борту. Сложил руки в замок на груди – будто бросал вызов, но без злости. Скорее как игра. Или приглашение. — Нет, — Су Бон пожал плечами, возвращая себе ленивость, но не до конца скрывая, как взгляд скользнул по его ключицам, по шею, по тому месту, где свет играл на влажной коже. Он тоже облокотился на борт, локтями, почти зеркально. Очень близко. Абсурдно близко. — Только потом мне тебя сетями ловить, м, рыбка? Нам Гю закатил глаза так преувеличенно, что это напоминало театральный жест древнего трагика, выносящего приговор царю. Язык цокнул о нёбо – коротко, выразительно, будто объявлял капитану публичную казнь на самой красивой площади мира. Но удержаться до конца он не смог: тонкий смешок прорезал его грудь, мягкий, тёплый, невесомый, как первая игра света на поверхности воды. Само представление – Су Бон вытаскивает его из глубин сетью, поднимает на борт как слишком редкую добычу – промелькнуло в мыслях слишком легко. Сеть из грубых канатов, пахнущих водорослью; тонкие серебристые рыбки, сбившиеся в кучу вокруг его обнаженного тела; волосы, липнущие к шее; хвост, бьющийся в яростной попытке распороть переплетённые волокна… Картинка получилась одновременно неловкой и смущающе притягательной. Он прикрыл губы пальцами, пряча улыбку, и посмотрел на Су Бона снизу вверх – почти лениво, но взгляд блеснул глубже, чем просто игривая насмешка. Капитан смотрел на него так, будто где-то под рёбрами кто-то раскалённым молотом выбивал ритм его собственного сердца. Каждая доля отдавала в лёгкие, заставляя их дрожать, и воздух отказывался задерживаться надолго. Су Бон поспешно сглотнул и отвёл взгляд – туда, где бизаньный парус хлопал в порывистом ветре, будто пытаясь заглушить ситуацию. Выдох через нос оказался слишком резким, чтобы быть незаметным. Между ними осела тишина – неловкая, вязкая, но не неприятная. Она колыхалась, как натянутая струна. Пальцы Су Бона забарабанили по борту какой-то простой такт – может, чтобы отвлечься, может, чтобы не сорваться на что-то слишком честное. Нам Гю покосился на него украдкой; чуть склонил голову, чтобы пряди не резали глаза, и аккуратно заправил их за уши, смиряя ветер. Потом, словно решившись пересечь невидимую линию, придвинулся ближе. Настолько, что его плечо мягко, но уверенно опёрлось на плечо капитана. Близость была тихой, почти робкой – но в ней чувствовалось больше, чем в сотне слов. — Ты на меня всё ещё злишься? — тихо спросил он, глядя Чхве прямо в лицо глазами, в которых пряталось и искрение воды, и робкая вина, и что-то, от чего грудь упрямо сжималась. — Я не злился, — ответил Су Бон как мог ровнее. Но голос его всё равно предательски дрогнул – будто чужое тепло внутри рёбер раздвинуло ему кости изнутри, оставив слишком мало места для спокойствия. Это странное чувство – густая, почти сладкая смесь неловкости и неожиданного тепла – распирало его так сильно, что Чхве на секунду дико захотелось сплюнуть через плечо и трижды повернуться вокруг себя, чтобы отпугнуть нелепую слабость, как старую морскую примету. Но здравый смысл всё же удержал его от этого. Между ними снова наступила пауза. Но теперь она была мягче, ровнее. Как вода в штиль. Как два сердца, пытающиеся подстроиться под один ритм. — Знаешь… — Нам Гю снова нарушил тишину первым, будто именно ему одному было позволено шагать через невидимые границы между ними. Его голос вышел мягким, но смелым. Танос опустил на него глаза. — Когда ты меня только волок на сушу… на палубу… мне казалось, что это пытка, — начал русалка, спокойно, без упрёка, просто рассказывая правду, как вода рассказывает о течениях. — Ноги были чужими. Солнце жарило так, будто кожа вот-вот лопнет. И ещё все смотрели на тебя обнажённого… как на трофей. Грязно. Плечи Нам Гю едва заметно дрогнули – изящно, но так, что Су Бону вдруг стало стыдно до тошноты, до жара под кожей. Стыд за себя, за весь этот чертов пиратский род, за ту первую встречу, где он и сам, по сути, стоял в той же толпе голодных глаз. Воспоминание вспыхнуло в его голове резко, болезненно: как Нам Гю упал на жёсткие доски палубы, как локти и колени разбились вдребезги, как он сам в тот день мечтал о вещах настолько мерзких, что сейчас нутро выворачивало. Он уже открыл рот, чтобы выдохнуть короткое «прости», выбитое из него этим признанием… но слова замерли на языке. Потому что лицо Нам Гю внезапно расслабилось. Он сделал глубокий, сладкий вдох – будто втянул в себя всё тепло солнечного ветра – и повернул голову к Су Бону, улыбнувшись. Мягко, живо, по-русалочьи честно. — Но сейчас… наверху уже не кажется таким ужасным, — признался он. — Мне нравится ветер. И запахи. Он облизнул губы – забывчиво, по-детски – и сильнее откинулся на борт, смягчая плечи, будто дозволив себе впервые на этом корабле расслабиться полностью. Су Бон тоже опустил мрачные мысли, сбросив их за борт вместе с солёным ветром. Ухмылка сама вернулась на лицо, тёплая и довольная. — Да, мне тоже нравится ветер, — пророкотал он низко, глядя на Нам Гю так, будто видел в нём новый оттенок моря. — Особенно когда корабль несётся полным ходом. Солнце ударило в лицо русалки сквозь паутину снастей, оставив пляшущие тени-зайчики на его скулах. Нам Гю не отвернулся, даже не моргнул – только улыбнулся шире, той самой хитрой, многословной улыбкой, которую Су Бон уже выучил до последнего изгиба. Он чуть склонил голову, и влажные пряди – сбившиеся в мягкие кудри – выскользнули из-за уха, подхваченные ветром, и ласково коснулись его лица. Су Бон почувствовал, как что-то внутри него опасливо дернулось – почти как перед боем. Он сам склонял голову вбок, готовясь к выпадy, к шутке, к язвительному удару, к игре, которая между ними всегда была чем-то большим, чем просто игрой. И воздух стал плотнее, как перед всплеском. — Итак… капитан Чхве Су Бон. Легендарный Танос, — протянул Нам Гю певуче, так будто уже распевал древнюю балладу о морском чудовище, что рвёт шторм пополам. Голос у него стал гулким, тягучим, обрамлённым улыбкой. — Как же ты стал пиратом? Су Бон расправил плечи ещё прежде, чем рот успел раскрыть – гордость поднялась в нём мгновенно, как парус под внезапным ветром. — Я был рождён, чтобы стать пиратом, — хохотнул он низко, с лёгким самодовольным урчанием, поправляя лацканы камзола так, будто это была королевская мантия. Он одним щелчком подбил треуголку выше, приоткрывая лицо солнцу и… русалке. — Мой отец был величайшим пиратом, грозой семи морей! Он выдал это с оскалом – дерзким, блестящим, почти мальчишеским. Нам Гю в ответ медленно, сладко провёл языком по нижней губе, будто смаковал мысль, а потом – скользнул глазами по капитану так внимательно, что Су Бон почувствовал, как уши под треуголкой предательски нагрелись. — Не знаю насчёт пирата, — протянул русалка мягко, с переливом тёплой насмешки. — Но вот лгуном ты точно был рожден. — В смысле? — одёрнулся Су Бон, даже шагнул чуть вперёд, хмуря брови так, будто кто-то попытался оспорить его право на воздух. Обиделся почти искренне, почти по-детски, сложив руки на груди, как будто собирался защищать свою честь до последней капли слюны. Нам Гю тихонько хихикнул, прикрыв рот ладонью, но смех его был не злым – он был каким-то… щекочущим. Затем он принял вид учёного мудреца, склоняя голову и строя из себя великого знатока человеческих пород: — Я пиратов лицезрею уже почти месяц, — начал он важно, но глаза блестели искрами лукавства. — Даже побывал на вашем проклятом острове. И ты… — он вытянул слово, посмаковал его, будто решал, стоит ли кусать его зубами или отпустить дальше, — совсем не похож на пирата. Загадка в этих словах была почти осязаемой. Она висела между ними, как тонкий поток тёплого воздуха, такой же неуловимый и такой же манящий. Будто русалка говорил не о манерах, не о внешности, а о чём-то глубже – о чём-то, что он видел в Су Боне там, где никто другой даже не догадался бы смотреть. И это знание – эта скрытая недосказанность – хлестнула капитана сильнее, чем пушечный залп. — Ну я не пират, я капитан, — важно протянул Су Бон, даже подбородок вскинул, будто это слово – титул куда выше короны. И в голос он тут же подмешал ленивую шутливость, чтобы сгладить угол, но Нам Гю на этот финт бровью не повёл. Он даже взглядом его поймал: слишком быстро, слишком точно. — Ты же понял, о чём я, — недовольно, почти ворчливо сказал русалка, чуть склоняя голову, будто рассматривал редкого зверя, который притворяется обычным котёнком. — Ты говоришь красиво. Складно. Почти не ругаешься. Следишь за собой, словно какой-нибудь надушенный дворянин. Ты умеешь писать – и так, что один только росчерк выглядит как будто его выводили под лампами в академии. Читаешь. Он ткнул в него словами, как в грудь – мягко, но неотвратимо. — У тебя книги на французском в каюте. Значит, ты знаешь французский, — продолжал резать, будто по тонким канатам, натянутым между ними. Су Бон пшикнул носом, что-то между смехом и раздражением, но промолчал – и это молчание было для Нам Гю только маслом в огонь. — Я готов чем угодно поклясться, — русалка чуть подался вперёд, и от близости остро пахнуло морской солью и чем-то сладким, как от цветущих водорослей на приливе, — что ты ещё и на фортепиано играть умеешь. Он приподнял бровь так вызывающе и так уверенно, будто уже знал ответ и просто ждал, когда капитан сам сдастся. Су Бон расплылся в улыбке – хищной, ленивой, с тем самым прищуром, от которого у Нам Гю почему-то всегда чуть теплее становилось под рёбрами. — Я бы такими громкими словами не бросался, рыбка, — отозвался он с низким смешком, разворачивая его предположение в двусмысленность, от которой даже воздух между ними стал плотнее. На этот раз русалка не выдержал – щёлкнул ладонью ему в рёбра. Лёгко, но чётко. Как предупреждение. Как обещание продолжения. Удар отозвался в Су Боне тихим смешком, но сердце у него, кажется, будто перескочило куда-то выше горла.  — Я просто много где был. И много что видел, — протянул Танос, как будто оправдывался, но делал это с такой равнодушной грацией, что казалось – это не ответ, а лёгкая тень от ответа. Он чуть поднял плечи, не отрывая взгляда от сияющего лица напротив, и только потом медленно отвёл глаза, будто жалея об этом. Ладонь его описала в воздухе небрежный, почти театральный жест – как у актёра, которому скучно на собственной сцене. — И с каких пор желание не пахнуть общественным сортиром на ярмарке считается признаком не пиратства? — добавил он лениво, утомлённо, словно эта тема сама его уже выматывала. — Потому что от всех пиратов несёт отвратно, — мгновенно парировал Нам Гю. Слишком быстро. Слишком остро. Он говорил с такой уверенной серьёзностью, – пытался вскрыть ножом череп Таноса и заглянуть внутрь – там, где ответы, где та самая запутанная вязь, что так его волновала. Русалка наклонился чуть ближе, всматриваясь прямо в смеющиеся глаза капитана, желая различить в глубине этих смешков хоть каплю правды. Но Су Бон защёлкнулся, словно створка раковины – ловко, наглухо. Внутри него уже щёлкала машинка поиска аргументов: оборона, парирование, контратака. — Ну не надо так, — протянул он, расплываясь в широкой ухмылке. — Вот señorita пахнет хорошо. От этой фразы Нам Гю передёрнуло. Прямо заметно. Будто упоминание Сэ Ми касалось его нервов так же, как соль – свежей раны. — Нет, — отрезал он. Танос махнул рукой: мол, давай-давай, продолжай, раз уж начал. Нам Гю зло сморщил нос, словно почувствовал запах, который ему физически неприятен: — От неё несёт гнилыми трупами. — Это вишнёвое масло, — совершенно спокойно пояснил Чхве, будто говорил о погоде. Но русалку это даже не тронуло. Он отмахнулся, будто стряхнул морскую воду с пальцев – словом, темой, самой мыслью о девушке. Он с хрустом выключил эту ветку разговора и тут же метнулся к следующей, вновь склоняя голову, снова ловя Таноса глазами: — Сколько языков ты знаешь, пират? Сказал это так хрипло, как выверенным по интонации рывком, будто действительно хотел сорвать последнюю завязку, что держала Су Бона закрытым. Танос же встретил удар с той же благородной наглостью, что всегда – будто они фехтовали невидимыми клинками, и каждый выпад был не словами, а обменом ран и преимуществ. Он поднял руку, сжатую в кулак – медленно, с ленивой грацией, словно демонстрируя не столько пальцы, сколько свою готовность к игре. Плечи расслаблены, взгляд теплеет от любопытства, усмешка на губах – довольная, почти хищная. Но под этим всем у Су Бона явно прорисовывалось не животное влечение, а куда более опасная заинтересованность: до какой глубины Нам Гю рискнёт залезть в него? И что он будет делать, если тот всё же дойдёт до самого дна? — Ну… давай посчитаем, — протянул он, выгибая мизинец и касаясь его подушечкой указательного пальца другой руки.  — Английский – естественно. Следом отогнулся безымянный, пальцы столкнулись в мягком прикосновении: — Корейский. Родной. Средний встал в ряд, будто в строю. — Испанский. Пара указательных встретилась щелчком, и Су Бон слегка поджал губы, закатив глаза – красиво, через силу, – это был самый неприятный пункт в списке. — Французский… — выдохнул он раздражённо, почти устало, будто сдаваясь в чём-то, что русалка и так уже знал. Нам Гю расплылся в улыбке с таким триумфом, что стало ясно: доволен настолько, что его догадка подтвердилась, что теперь Су Бона он так просто не оставит.  — Ну и ещё китайский, — добавил Танос, взметнув всю ладонь веером, словно раскрыл перед ним крыло. — Я на нём говорю, но не понимаю. Нам Гю моргнул. Один раз. Второй. Пальцы на борту сжались, – он попытался ухватиться за реальность, которая вдруг повела себя неправильно. — Это как? — выдохнул он с неподдельным ошеломлением. И голос у него сорвался чуть выше, чем обычно, будто вопрос вырвался сам. Танос лишь пожал плечами – так лениво, так нарочно неразгаданно, что по спине мог пробежать холодок. Мина у него стала слишком секретной, будто он дразнил его: “догадайся сам, если сможешь”. И русалка в этот момент чувствовал себя так, как если бы перед ним открыли сундук, но закрыли книгу с ключом к пониманию.  Су Бон так и не ответил. Просто откинулся локтями о борт, подставив раскалённым лучам своё лицо – словно солнце было ему ближе, чем любая исповедь для морской твари. Глаза он прикрыл наполовину, будто отдыхал… или прятал что-то важное.  — Очень эрудированно… как для пирата, — заметил Нам Гю после короткой, плотной паузы. Похоже, он успел перебрать в голове сразу полсотни вопросов, но ни за один так и не ухватился. Странности Таноса, как морская пена на волнах, то вспухали, то исчезали вовсе, и русалка не стал их ловить – мотнул головой, и влажные пряди тут же разлетелись, подхваченные ветром, стряхивая лишние мысли в море. Он устроился удобней, игриво-небрежно, будто намеренно демонстрировал расслабленность, словно сам галеон был под ним мягкой лежанкой. На лице вернулась улыбка – прямая, вызывающая, со светлым намёком на загадку. Взгляд он метнул острый, как рыбья кость, скользнув им по Су Бону – и Танос ответил, даже не моргнув. — Я не просто пират. Я капитан, — повторил он привычным ритмом, как будто заводил хорошо смазанную шарманку. Смех у него вышел мягким, уверенным, и ровно таким, от которого у Нам Гю снова болезненно закатились глаза. — Нет, серьёзно, рыбка. Говорю же – я объездил весь мир, насмотрелся на людей, на чужие языки, чужие манеры… кое-что да прилипло, — его голос сел ниже, теплее, когда взгляд скользнул по русалке. Нам Гю не поверил – это читалось в том, как он поджал губы, как напрягся на вдохе. И Су Бон, который такие мелочи ловил почти инстинктом, вдруг нагнулся вперёд и щипнул его за щёку – быстро, нагло, будто это был самый простой способ вернуть русалку на место. Нам Гю вздрогнул так резко, что на миг показался хрупким, как морская птица, подпрыгнувшая от неожиданного громкого звука. Глаза его распахнулись, блеснули, и капитан хохотнул – коротко, довольным рыком, будто оттого, что открыл ещё одну маленькую тайну: красивую реакцию на нежданное прикосновение. Су Бон поднял ладонь, заслоняя глаза от солнечного луча, который сбоку бил в лицо слишком ярко, будто природа решила сама спрятать наследника моря от ненасытных взглядов пирата. А затем, пользуясь этой тенью, он снова чуть подался вперёд – ближе, ближе, настолько, что их дыхания могли бы сплестись, не спросив разрешения. — Только не смотри на меня так, — глухо бросил он, и пальцы его прошлись по борту в сторону Нам Гю, намекая на очередное сближение, на движение, которое русалка встретил набрякшей обидой, надув губы почти демонстративно. Танос же продолжил мягче, выводя свою историю так же тщательно, как выводят строку в навигационном журнале: — Я рос в море. С малых лет. Под парусами, в штормы, в трюмных запахах, под криками боцманов. Пиратство у меня в крови, Нам… — на этом слове Танос вдруг споткнулся, память подломилась под ним; имя русалки снова выскользнуло из головы в самую ненужную секунду. Он прикусил язык, поморщился так, словно сам себе наступил на ногу, и резко одёрнулся, не желая выдать эту нелепую осечку. Нам Гю же, к счастью, сделал вид, что ничего не заметил. — …рыбка, это буквально моя судьба – быть пиратом, — закончил он уже твёрже и горделивей. И слова запали между ними тяжело, но ровно. Русалка отвернулся, уткнув щёку в ладонь, глядя на воду, которая вспыхивала лазурными искрами под статью великого галеона. Плечи его опустились – едва заметно, но достаточно, чтобы понять: сегодня он уступил. Или, по крайней мере, сделал вид, что уступил. — Я всё равно тебе не верю, — пробубнил он обиженно, примиряя в себе поражение и упрямство. И море рядом качнулось так, будто согласилось с каждым его словом. Су Бон лишь пожал плечами – коротко, сдержанно – и тоже повернулся к Нам Гю, опираясь ладонями о борт. Спина вытянулась, широкая, вылепленная морским ветром и годами на палубе; лопатки красиво сомкнулись, будто поднимались навстречу порыву. Ветер снова рванулся – глухо, резко – едва не сорвав с него капитанскую шляпу. Та упрямо удержалась, не желая бросать хозяина, а вот короткие фиолетовые пряди под банданой он растрепал без всякой жалости. Полы камзола распахнулись, за ними распустились хвосты тряпичных ремней. Приятная, до дрожи нужная сейчас прохлада прошла по кончикам ушей, завывая в них тонким протяжным стоном и оставляя на губах вкус йода, соли и восточных специй. Су Бон вдохнул глубже. Взгляд упёрся в профиль русалки – и он снова залюбовался, неумышленно, но так сказочно сладко, будто смотрел на сон или далёкое видение. Нам Гю подставил лицо набежавшему порыву, явно наслаждаясь тем, как проказник-ветер скользит по разгорячённой солнцем коже: треплет его словно атласными лентами, забирается под щель рубахи, надувает её, подсвечивая худое тело призрачным контуром. Танос выдохнул почти романтично – тёплый воздух унёсся ветром, не коснувшись ни ушей морского существа, ни гомона команды, копошащейся за его спиной, словно рой рабочих пчёл. На скулах проступил лёгкий румянец. Нам Гю повернулся к нему – и во взгляде блеснуло что-то влажное, глубинное, то самое, от чего у любого моряка подгибались бы колени. Су Бон не стал исключением: он сильнее упёрся в борт и быстро унял дрожь в пальцах, смазано вскинув подбородок в сторону русалки. Тот улыбнулся и заговорил: — Ты когда в каюту вернёшься? — нежно, почти неслышно; голос словно тянулся к нему, ласковый, медовый, такой, что позволяли себе разве что восточные вельможи. Су Бон приподнял уголок губ, уже совсем не скрывая флирта: — А что, соскучился по мне? — и голубые искры в его глазах вспыхнули горячо. — Уснуть без твоих сказок не могу, — отозвался Нам Гю тоже несерьёзно, взглядом мягко скользя по статному капитанскому лицу. Это вызвало у Су Бона короткий, искренний смешок; брови взлетели к переносице в почти обиженном жесте. — Эй, это чистая правда, — произнёс Танос. Нам Гю только повёл плечами – и они оба одновременно рассмеялись тихо, сдержанно. В их коротких переплетённых смешках было что-то до болезненного сакральное, такое, что блекли даже паломничества и великие крестовые походы рядом с этой минутной, но удивительно интимной близостью. У Таноса взгляд был слишком влюблённый – слишком тёплый, слишком обещающий – и оттого почти страшный. Губы приоткрылись, язык скользнул по ним горячо, упруго, будто слизывал с них чужую соль. Сердце ударилось о рёбра похоронным маршем, так резко и громко, что звон отдался в черепе набатом; и вслед за этим – тишина, пустая, как отсечённый кусок мира, где не осталось ни мыслей, ни слов. Нам Гю же – он бы слизал эти несмелые румянцы прямо со щёк капитана, согрел бы губами, прижался бы носом к его мочке уха, скользнул бы по шее до самого плеча, туда, где кровь разожгла кожу до постыдной теплоты. Но ему приходилось это желание глушить. Он уже знал: Чхве Су Бон не любит, когда его тычут носом в очевидное. Поэтому русалка лишь смотрел – влажными, блестящими глазами, будто обнимая ими всё лицо Су Бона, покусывал губу в жадном, почти зверином желании съесть его целиком. — Смотри, как горизонт завалило, — наконец произнёс Су Бон, неосознанно придвигаясь ближе к его плечу и легко взмахивая рукой в сторону тонкой синей линии. Нам Гю послушно перевёл взгляд, наклонил голову, честно пытаясь уловить, что именно капитан увидел там. — Прямо вправо тянет, будто с курса слетаем, — продолжал бурчать Танос, вполголоса рассказывая о поведении своего корабля. Русалка кивал, пряча смешок в прижатых губах. В морском деле он почти ничего не понимал, но разве это важно? Мужчинам всегда нравится щеголять своими умениями, трофеями, знанием – и Нам Гю готов был вытерпеть этот прилив капитанской гордости, слушая, как тот ворчит. — Кретины полные, — элегантно выругался Су Бон. Нам Гю сорвался на более громкий смешок, плечи дрогнули. — И нельзя уже на пять минут уйти, — продолжил капитан, нарочито наигранно, будто пытался добавить себе значимости; но улыбка в уголках его губ успела выдать бесстыдное самолюбие, ярко выставленное перед русалкой, которому и правда хотелось на это смотреть. Он резко оглянулся, выпрямился и по-джентльменски подал Нам Гю локоть. Русалка ухватился без малейшего раздумия, даже не спросив, куда его ведут. — Пойдём, посмотрим, куда эта посудина решила держать курс, — сказал Су Бон. — Ты дашь мне порулить? — проворковал Нам Гю, строя ему глазки. — Кораблём не рулят. Корабль ведут, — важно отозвался Су Бон. Русалка закатил глаза и сжал его предплечье, ногтями впиваясь сквозь ткань. Танос шикнул от боли, но не отстранился – лишь притянул его ближе, ухмыльнувшись: — Я подумаю. Посмотрим на твоё поведение… Они одновременно отлипли от борта и сделали первый шаг к верхней палубе – подгоняемые ветром, тёплым, душистым, несущим на себе соль и дальние специи. Медленно, вровень, как будто море само вело их вперёд. Под ними послушно дрогнула палуба – не в тревоге, а в том спокойном, мерном движении живого зверя, что знает каждую складку морской кожи. Корабль шёл, словно шагал по тёплым плитам нового моря, и восточный ветер приносил с собой ароматы, которые север давно забыл: смолистую сладость чужих деревьев, терпкость сушёных фруктов, едва уловимый запах медных рынков далёких портов.  В такелажах пели нитяные струны, тонко и высоко, будто играли на них невидимые пальцы. Тёмные тени матросов тянулись по палубе и ломались об канаты; над водой висел медленный блеск, как будто океан подставлял солнцу свое огромное тёплое плечо. Корабль скользил вперёд, не разрезая море, а принимая его – мягко, как приветствие старого друга, – и весь мир под ними кланялся новой дороге, что начиналась именно здесь, с этого шага по скрипнувшей доске и двух фигур, идущих рядом.

*** 

На плывущем горизонте, прямо над густым, маслянистым морем, что забивало ноздри резким духом соли и пряного дыма, уже начинало дрожать горячее медное марево – будто сама пустыня, распластавшись за дальним краем мира, протягивала костлявые, высохшие пальцы и тянула к себе морской воздух. Лишь если прищуриться до рези в веках, сквозь золотую дымку проступали купола и острые шпили, выкрашенные в синий да медный, словно выкованные из расплавленного неба, текучего и густого, как горящий лак. Но первое, что встречало странников – приветно и угрожающе одновременно – стояло ещё до самих стен: две колоссальные колонны, высеченные из блеклого камня, покрытые вязью иероглифов в честь древних богов ветра. Их немой узор тянулся вверх, будто молитва, застывшая в камне: уберечь город от злых штормов, от соли, что точит кости, от ветров, что сметают целые династии. Стоило лишь ступить на хрустящие доски порта – и мир взрывался вокруг. Какофония чужих языков, яростный звон меди, выкрики торговцев, жар птицы на вертеле, удушливая пряность шафрана и тмина, дым благовоний, рвущийся наружу из глубоких бронзовых чаш. Каллифар – город-богомол, город-торговец, город-бородач, как называли его недоброжелатели – распахивался террасами, минаретами, зубцами крыш. Узкие окна глядели настороженно, оценивающе, будто прикидывали: сколько золота вытряхнуть из уставшей чужеземной души, за сколько серебряных монет её можно купить целиком. Где-то в глубине кварталов звенели тонкие колокольчики, а над городом ходила негромкая легенда: будто именно здесь стояли те самые странные, разрушенные висячие сады – наследие древнейшей цивилизации, о которой шептались ещё греческие мудрецы. Большинство, конечно, списывало это на пьяный базарный бред, но старики Каллифара, обугленные солнцем как сухие инжиры, клялись: они видели эти сады своими глазами. И хоть им мало кто верил, в их голосах было что-то такое – солёное, твёрдое, как морской камень, выброшенный на берег, – что заставляло слушателя невольно поёжиться и оглянуться на застывшие купола. По ожоговым улицам Каллифара ходили важные персоны – степенно, почти плавно, будто сами принадлежали этому жаркому городу. Под их кожаными сапогами и мягкими восточными туфлями хрустел песок, забиваясь в подошвы, но не мешая шагу. Каждая улочка, каждый глухой изгиб переулка, каждая крыша с узорным балконом были утыканы лавками и крошечными мастерскими, и все они ломились от диковин, гремели медью и хохотали тканями такой красоты, что не верилось, будто человеческие руки могли сотворить подобное. Порой казалось – стоит свернуть не туда, и где-нибудь под навесом из парусины попадётся лампа джинна; стоит потереть – и богатства закипят в руках, так что и сам султан позавидует. И можно будет уплыть из Каллифара навеки счастливым – или, наоборот, утонуть в собственной алчности, растворившись в узорах персидских ковров, в дыме, пахнущем ягодой, от которой кружится голова и сердце. Безумцев тут хватало. Безрассудных охотников за сокровищами – десятками. Благородных рыцарей, потерявших честь где-то между оазисом и караваном. Падших монархов, приехавших искать чудо, способное вернуть утраченную власть. Юнцов – с волосами как уголь и глазами как пламя, мечтающих о подвигах, о славе, о восточных чудесах. Они шептались о том, что ночью по крытым мостам бродят торговцы-призраки – погибшие в пустыне, но так и не сумевшие продать своё золото. А среди лавок будто бы пряталась женщина с глазами цвета морской тины, которая за монету предсказывала день смерти, а за мешочек жемчуга – могла этот день сдвинуть. Но моряки вспоминали совсем другое. В семи морях не было порта, где спалось бы так сладко после долгих недель качки. Вино здесь было крепче, чем прилив в шторм, специи – горячее самого солнца, а постели… ну, о постелях рассказывал каждый по-своему, но неизменно с одинаковой кривой широкой ухмылкой. И какие же по улицам гуляли женщины и юноши… Загорелые, сияющие, в лёгких полупрозрачных тканях, украшенные золотом, словно каждая шла на свадьбу с самим месяцем. Они были сладкими приманками для карманников – но и стражи здесь хватало. Высокие, крепкие, обожжённые солнцем и песком, в широких штанах, с изогнутыми саблями, острыми как восточный перец. На их бронзе играл свет, и они стояли не просто на страже порядка – они охраняли ритм этого города, его пульс, его вечно-кипящий жар. Через переулки брызгал оранжевый рассвет, разливаясь вязким соком по стенам и мостовым, и город, который даже ночью лишь притворялся спящим, снова вскидывал голову, шевелясь как зверь, которому дали свежий ветер под ребро. Лавочки, будто пробуждая свои хищные пасти, открывались одна за другой: от них уже тянуло сладко-жареной пахлавой, медом и горячими мягкими лепёшками, такими пушистыми, что пальцы сами тянулись макнуть корочку в густой, бледно-золотой хумус. Кофейные турки начинали свои нервные разговоры с пламенем – кипели, плевались, пахли горько, так, что казалось, сама земля под ногами вздрагивала от этого крепкого аромата. Утренние охотники – те, что приходили за самой свежей рыбой и рубинами цвета кровавого заката – уже волочили за собой гул, который раскатывался по рынку как первая утренняя песня. Ночные же создания, слипшиеся от вина и пыли, наоборот стекали в подворотни, шмыгали в песчаные балки, исчезали в трещинах города, как тараканы, знающие: с восходом Каллифар не терпит лишнего шума и грязи. А стража, ещё трезвая, строгая, с глазами цвета раскалённой бронзы, бродила куда внимательней – солнце пока не разжижило им кровь. На чистых, вымытых стеклах вспыхивали первые зеркальные зайчики – куски белого света, что рождались из свежего рассвета. Тяжёлые бархатные шторы поднялись мягким, но точным движением, будто чья-то уверенная рука освободила комнату от стеснения. Вся витрина раскрылась перед улицей: зеркала на подоконнике глубоко дышали солнечными бликами, заманивая прохожих своим живым, почти колдовским сиянием. А затем распахнулись резные деревянные двери – такими хлопками обычно и начинается новая глава утра. Изнутри выдохнуло тёплым, плотным воздухом, наполненным запахом палого санто, сладко-дымной жжёной карамели, тонких трав. Вместе с ароматами наружу высыпали пыль и сухой песок, будто магазин только что вытряхнул из своих лёгких ночные сны. Молодой парень, перехватив черенок метлы поудобнее, размахивал ею с такой отработанной сноровкой, будто отгонял не простую дорожную пыль, а целую ночь, забившуюся в углы лавки. Сухие крупинки пустыни – те самые, что клиенты приносили на подошвах, будто дань песчаным богам, – сыпались вниз хрустящим дождём. Они стучали по каменному крыльцу и, послушные утреннему ветру, катились по трёхступенчатой лестнице, осыпаясь на улицу охристой россыпью, словно кто-то рассыпал пригоршню измельчённой умбры. Отставив метлу к стене, парень исчез в тени низенького домика – быстро, легко, как зверёк, ныряющий в знакомую нору. Но уже в следующую секунду рассвет снова поймал его силуэт: он вышел, держа в руках сколоченную табличку, неровную, но крепкую, как всё в Каллифаре. На обветренном пергаменте, прибитом кривоватыми гвоздями, острым, живым росчерком было выведено на разговорном восточном наречии: «Чудные редкости и прочие безделушки господина Чон Бэ» Ниже жирная линия подчеркивала название, а под ней вторым, более торопливым мазком было приписано: «Ковры по выгодной скидке». И пока он ставил табличку ровно – аккуратно, с лёгким наклоном вперёд, чтобы её лучше ловило солнце, – жар города уже раздувался, поднимаясь от земли густыми, дрожащими волнами. Воздух стал вязким, словно нагретый мед, и начинал липнуть к коже, вытягивая соль золотистыми, терпкими каплями. Здесь, на перекрёстке торговых улиц, даже утром было ощущение, что без воды можно высохнуть за полчаса – превратиться в такую же пылевую крупинку, как те, что он только что смёл. Юноша, высокий, гибкий, выточенный солнцем до ровного медно-золотого цвета, отступил на шаг, оценил своё рукоделие и довольно улыбнулся. Смахнул со лба блестящую каплю ладонью, шрамоподобно прорезанной солнцем, – и позволил себе длинную, сладкую потяжку. Под загорелой кожей лениво перекатились крепкие мышцы, блуза, вышитая тонкой нитью, приподнялась, обнажив соблазнительно-ровную линию живота. Позвоночник хрустнул тихо и приятно, будто сам город распахнул перед ним утро и благосклонно приветствовал. День обещал быть жарким, медленным, почти плавящим – и потому по-своему прекрасным. Юноша встречал его так же, как встречают честного противника: с улыбкой, с готовностью, с лёгкой искрой в глазах, что не могли заглушить ни песок, ни солнце, ни вся эта бесконечная восточная суматоха. — Дэ Хо. Имя прозвучало почти ласково, будто его выдохнул сам рассвет, и в золоте дверного проёма проступила вторая фигура – широкоплечая, мягкая, тёплая, словно жаркое утро, вылепленное из зрелых гранатов и меда. Мужчина был невысокий, чуть плотноватый, с крупными ладонями, точно созданными для того, чтобы держать вещи основательно: амфоры, верёвки, поводья караванных верблюдов. На лице – добрый, размеренный покой человека, чьи дни давно сложены в бесконечную череду базаров, пыльных дорог и честной торговли. Щёки его полыхали жаром так же красочно, как и солнечные полосы на выбеленных стенах дома. Он был вдвое старше юноши, но в каждом его движении – от лёгкого шлёпанья сандалий до размеренной манеры говорить – ощущалась та самая надёжность, что рождается не из хитрости, а из десятков пройденных караванов и сотен договоров, заключённых без лишних выкрутасов и без обмана. Ни тени от тех рыночных прожжённых шарлатанов, что кричат о древних артефактах, продавая обломки стеклянных бутылок. Дэ Хо знал – господин Пак Чон Бэ мог бы разобрать любую ржавую лампу с закрытыми глазами, и всё равно назвал бы её честно: медяк она есть, а не чудо. Одет он был просто, но с достоинством опытного торговца, знающего цену ткани и удобству. Широкие льняные штаны, так длинные, что едва не целовали каменный пол; туника того же оттенка, украшенная ручной вышивкой тонкой, почти женской работы; поверх – распахнутый жилет, смягчающий добротность фигуры. На ногах лёгкие плетёные сандалии, прохладные и гибкие, а на голове – маленькая феска с кисточкой, цветом напоминающая красноватый песок дюн при закате. Он шагнул на крыльцо, нажал ладонью на маленькую табличку в окне – и слово «открыто»вспыхнуло в солнечном блике, объявив начало рабочего дня. Потом повернулся к юноше, вручив ему плотный мешочек – тяжёлый, как горсть собранного на рассвете граната, наполненный монетами разных мастей и звона. — Сходи в порт, купи свежей рыбы и специй, — сказал он с такой тихой, уверенной улыбкой, что просьба прозвучала почти как благословение. Дэ Хо кивнул – глаза искренне, по-мальчишески засияли, будто солнце попало прямо в зрачки. Он ловко спрятал мешочек в широкий карман тёмно-синих шаровар, стянул с запястья ленту и перекинул её в пальцах, прежде чем собрать волосы в тугой полу-пучок. Утром он выбежал из дома почти вслепую – только умылся и обвязал пояс, ведь закон хорошей торговли был незыблем: кто первым открывается, тому первому улыбается удача. Но жара уже начинала давить сверху, будто невидимая ладонь подталкивала голову в землю. Тяжёлые волосы грели шею, пот блестел на висках мелкими солёными бусинами, и юноша мечтал то ли о веере, то ли о ледяном ковше воды из колодца. Восток наступал на него густо и обволакивающе – но Дэ Хо улыбался всё тем же тихим утренним счастьем. — А какую брать? — спросил юноша, чуть наклонив голову, будто предвкушая ответ. — Возьми ставриду, и прихвати моллюсков… устриц или гребешка, что там сегодня свежее, — отозвался мужчина, лениво, но уверенно опираясь плечом на косяк. Взгляд его уже скользил по улице – цепкий, опытный, выискивающий тех, кому золото звенит в кошельках громче, чем рассудок. Дэ Хо, сияя молодой удалью, выпрямился так резко, будто его позвоночник превратился в струну, вскинул руку в шуточном жесте почтения: — Хорошо, господин Пак! И уже через миг вихрем проскользнул мимо наставника, ухватив сетчатую сумку, что терпеливо висела на медном крючке у двери – будто древняя стражница хозяйского быта. Затем нырнул в раскалённую улицу, махнув рукой на прощание, и лёгким, гибким шагом, скользя меж торговцев, корзин и сонных утренних лиц, направился туда, где воздух становился чуть холоднее, чуть влажнее, и пахнул обещанием моря. А в это самое время – там, где город уже начинал раскаляться под медным пестиком солнца, – на горизонте раскрывалось другое утро. Они прибыли незадолго после рассвета. Солнце лишь поднималось, нехотя, будто отрываясь от тайных ночных прегрешений, спрятанных под иссине-синим бархатом, усыпанным россыпью ледяных звёзд. С северным ветром, чуть более терпким, несущим солёную прохладу далёких вод, корабль легко миновал две исполинские колонны лазурного пролива Шарразы – немых стражей восточного города, всегда стоящих на страже ветров и путников. Галеон шёл уверенно, как хищная рыба, скрытая среди мелкой стайки рыбаков. Под обожжённым британским флагом, дрожащим над мачтой точно потрёпанный павлиньий хвост, он выглядел вполне заурядно – и именно этого добивался капитан. Паруса сменили заранее: теперь они были белые, как кожа детей, не знавших беды моря; гладкие, упругие, вбирающие в себя сухой ветер востока. Он входил в порт Каллифары неугрожающе, но уверенно: разрезая волны мягким носом корпуса, притормаживая рядом с рыбацкими шхунами, заставляя матросов оборачиваться, ронять амфоры, выругиваться и ахать. Красивый корабль всегда даёт повод шептаться. А красивый корабль под чужим флагом – повод смотреть дважды. Но сегодня никому и в голову не могло прийти, что за безмятежной маской британского судна скрывается нечто куда более опасное. Су Бон у верхней палубы стоял, гордо вскинув голову, словно сам впитывал в себя жаркое солнце, что приветствовало его в чужих восточных землях раскалённым, тяжёлым светом. Ветер – сухой, пряный, обжигающий – трепал кончики его волос, пока он наблюдал, как кучка крепких портовых работников ловко пришвартовывала его дорогой корабль к одному из массивных каменных причалов. Канаты натягивались, как струны, впиваясь в столбики, и галеон, смирившись, застыл на якоре среди шумного, уже пробуждённого порта Каллифара. Пираты, которые сейчас изображали из себя тихих, законопослушных мореплавателей, уже спустили трапы и деловито суетились, словно и правда были простыми путешественниками. Они складывали оружие, прятали явно пиратские пожитки, таскали ящики с парусиной под строгим, цепким взглядом квартмейстера. Всё выглядело буднично – почти безмятежно – но в каждом движении чувствовалась натянутая пружина притворства. Танос же, уверенно переступая по нагретым доскам палубы, направился к одному из свободных трапов, тому самому, где не катили бочки, не сновали матросы и не мешалась команда. Там, у самого края, уже ждал мужчина арабской внешности, облачённый в великолепные золотистые одежды с вышивкой символов султанской гвардии. На голове его сидел массивный, украшенный тюрбан, а за спиной возвышались четверо охранников – молчаливых, грозных, неподвижных, как выточенные из чёрного оникса статуи. Капитан Чхве сложил руки за спиной, расправив плечи так широко и уверенно, словно знал, что весь порт должен увидеть его власть и достоинство. И, улыбнувшись приветливо и чуть горделиво, он поприветствовал гостей своего корабля. — Откуда путь держите? — спросил тот мужчина, глухо, на чуть ломаном английском, в котором тянулся мягкий, сиплый восточный акцент. Он постукивал остриём точёного пера по бланку в кожаном переплёте – точно так же, как стражники портов во всех мирах записывают тех, кто имеет наглость войти в их город. — Британь, — спокойно ответил Су Бон. На его лице играла улыбка, почти беззаботная, почти честная, и он едва заметно кивнул в сторону флага, развевающегося высоко над гром-матчей. Мужчина проследил за этим жестом, прищурился под солнечным светом и быстрым, резким росчерком вписал слова капитана в свою книгу, словно отсекая все возможные пути назад. — Сколько человек на корабле? — всё тем же спокойным, сухим голосом, пропитанным вязкой бюрократической неизбежностью, произнёс мужчина. Перо снова раздражающе щёлкнуло по листку – точно нож, царапающий по кости. У Су Бона от этого еле заметно дёрнулся глаз, тонкой жилкой пробежал нерв, но выражение лица он не изменил: улыбка осталась мягкой, приветственной, чуть приподнятой на уголках, как у человека, который в совершенстве владеет искусством скрывать собственную правду. — Сто двадцать три головы моего экипажа, и ещё один пассажир, — легко, почти лениво отозвался Танос, коротко пожав плечами. Мужчина, поджав губы, записал, медленно бормоча себе под нос и скользя взглядом по палубе, по теням, что текли между канатами и бочками. Его глаза задержались на Сэ Ми чуть дольше, чем было принято. Су Бон ощутил это кожей – как сухой горячий ветер, что предупреждает о надвигающейся песчаной буре. Был вопрос, застывший у того на языке, едва не прорвавшийся наружу, но за мгновение его собеседник всё же проглотил сомнение и вернулся к скучному протоколу. Для капитана это был лучший исход – самый тихий, самый простой. — Цель визита? — безэмоционально продолжил мужчина, перо снова заскребло по бумаге. — Туризм, — не раздумывая, с лёгким хохотком произнёс Чхве, будто это был лучший анекдот утра. — Каллифар такой прекрасный город! Я с детства мечтал здесь побывать. Про ваши рынки легенды слагают даже в северных столицах Империи! Он намеренно растягивал слова, придавая своему восторгу почти детскую, открытуй искренность – настолько липко-сладкую, что её можно было мазать на лепёшки. Пиршественная, сияющая радость, которой он пытался заглушить любой намёк на подозрения. Мужчина лишь слегка повёл бровью – не то удивлён, не то подавлен переизбытком восторженных гостей, которых Каллифар видел сотни. Тени на лице его едва дрогнули; ему было всё равно. — Хорошо. И последнее. Ваша фамилия, капитан…? — спросил он уже на автомате, готовясь к записи, перо зависло в ожидании. — Ким, — ответил Су Бон. Ложь сорвалась с его губ так мягко, будто капля густого меда, скатившаяся по пальцам к улу, оставляя тягучий, липкий след. Накатила и упала прямо на чистый лист, где восточный писарь занёс её чёрной угольной вязью, даже не подозревая, что держит под пальцами имя, способное утянуть любой корабль на самое дно. — Так, капитан Ким, если вы не возражаете, мои люди должны осмотреть ваш корабль. Не принимайте близко к сердцу – стандартная процедура, — произнёс мужчина всё тем же притерно-ровным голосом, защёлкивая страусовое перо в кожаном переплёте, словно запирая туда вместе с выдуманными записями и сам факт появления их великолепного галеона на рассветных волнах. — Хорошо, — Танос коротко пожал плечами, позволив лицу расслабиться, как будто маска послушного иностранного капитана наконец чуть осела. В его стойке появилось что-то лениво-наглое, привычное, родное, — от меня ещё что-то требуется? — Нет, капитан Ким. Вы свободны. Добро пожаловать в порт Каллифар, — мужчина улыбнулся впервые за всё время… но так деревянно, так туго, что Су Бон готов был поклясться собственной треуголкой: даже эта улыбка была прописана в их проклятом протоколе. Он не стал рушить тщательно выстроенную игру – так же сладко, пусто, с театральной вежливостью улыбнулся в ответ, будто действительно рад гостеприимству, будто этот город и правда распахнул перед ним двери, а не зубастую пасть. На жест таможенника солдаты вальяжно двинулись на палубу, и, когда последние тени чужих сапог скрылись между ящиков и канатов, Су Бон резко выдохнул, провожая их недоверчивым взглядом и так закатив глаза, что на миг мир стал молочным. — Ненавижу бюрократишек, — проворчал он сквозь зубы, подходя к Сэ Ми, что стояла, почти растворяясь в солнечном свете, облокотившись на борт. Рядом, как чёрствый хлеб возле праздничного блюда, маячил Мин Су – нервный, сутулящийся, ковыряющий взглядом то перегретые доски, то свои пальцы, терзающие единственное серебряное кольцо. И куда же без третьего в их странной компании – Нам Гю. За ним Сэ Ми получила прямой приказ Чхве присматривать, чтобы тот, не дай бог, не убежал за первой же побрякушкой, запахом, блеском или обещанием приключения, способным утянуть за собой русалочью голову. Су Бон уже твёрдо решил: в Каллифаре он его от себя не отпустит ни на шаг. Восточная культура была ему знакома ровно настолько, чтобы понимать: местные жадные, горячие и хваткие. Красота Нам Гю – слишком опасная приманка. Ему даже представить не хотелось, как отвлечётся лишь на миг, а вернётся – и найдёт его полуголым, обвешанным золотыми шелками, в компании рослых стражников, в роли живого украшения какого-нибудь скучающего шейха. А характер русалки он знал прекрасно: покорность – последнее слово в его словаре. Поэтому – Сэ Ми, единственная, кому он доверял всерьёз. Сейчас же Нам Гю вёл себя удивительно прилично: демонстративно игнорировал штурманку и её забитого дружка, будто оба были ржавыми болтами на палубе, и куда охотнее любовался тем, как солнечное серебро дрожит на гранях креста, который он носил последние недели – трофей, к которому он относился почти религиозно. — Лучше уж бюрократия, чем каторга в местных шахтах, — усмехнулась Сэ Ми дерзко. Су Бон только сухо поджал губы, полностью согласный, даже если признавать это вслух не хотелось. — Ладно, — он выдохнул шумно, будто выпуская пар, пальцами сильно потёр переносицу, пытаясь собрать мысли в тугой узел. Нам Гю, оторвавшись от созерцания своего серебряного украшения, снова мягко, почти тенью, возник у него сбоку. Ловко, будто опасаясь спугнуть, русалка обвил его предплечье, горячим лбом уткнулся в плотное плечо, тихо что-то муркнул на своём водянистом языке – ветер с пристани тут же растрепал звук. Су Бон вздрогнул, едва заметно согнул руку, чтобы тому удобнее было держаться; жест вышел естественным, будто между ними так и должно было быть. Сэ Ми же на это лишь раздражённо закатила глаза, как будто этот спектакль нежности ей уже давно мозолил нервы. — Я хочу без лишней суматохи, — наконец произнёс Танос, резко собравшись; голос стал сухим, стальным, без единой щели, — чтоб не как на Салмаре. Просто находим этот проклятый компас – и уходим отсюда, тихо, как обычный корабль. — Как и планировали, капитан, — отозвалась Сэ Ми, отлипая от борта с ленивой грацией кошки. Она подхватила Мин Су под руку – почти издевательски копируя Нам Гю; бедняга моментально вспыхнул, стушевался, спрятал лицо в тени шляпы, словно надеясь провалиться в доски палубы. — Я разделила Каллифар на сектора. Мистер Ча с парой своих ребят берут север. Джин – запад. Мои – юг. Я, Мин Су и ещё двое идём на восток. А ты, будь добр, капитан, прочеши центральную улицу. Она тянется через весь город, лавок там тьма. Су Бон кивнул, медленно, в уме прикидывая всё сразу: расстояния, время до заката, узкие переулки огромного порта, вероятность найти артефакт среди всех этих рыночных кишок. План Сэ Ми и правда был прост – и отчего-то поражающе чёток. Логичность девушки всегда удивительным образом уравновешивала его собственную склонность действовать по наитию. — Отлично, señorita, — он улыбнулся, на мгновение сбросив с себя заботы. Нам Гю рядом недовольно сморщил нос, ревниво поджал губы; Сэ Ми ответила ему острым, колючим прищуром. Чхве, как и обычно, этого не заметил – или сделал вид, что не заметил. — До заката никого на корабле не должно быть. Влезайте в каждый угол, в каждую трещину этого города! Он обернулся к Сэ Ми, уже вполголоса, с почти домашней ухмылкой: — Ох, и возьми с собой моего мальчика Ген Су. Он шибутной, но глаз у него острый. На сокровища наметан – я тебе говорю. — Ладно… — протянула девушка, снова едва заметно закатив глаза, но всё же подав знак ребятам за собой.  Утро грело так уверенно, будто растворяло любые сомнения прямо в воздухе. По ветру тянуло острыми специями и дымком жаровен; Каллифар жил своей привычной, оглохшей от солнца суматохой – чужие голоса мелькали как вспышки, цветные ткани развевались будто стаи диковатых птиц. Когда Су Бон ступил на трап, деревянные доски загрохотали под его тяжёлыми сапогами почти по-королевски, а галеон, поймав резкий порыв ветра, зазвенел снастями – будто тихо всхлипнул, провожая любимого капитана. Нам Гю он провёл вниз почти церемониально. Русалка всё так же неуклюже переступал по ступеням, но цеплялся за локоть пиратa с таким горячим доверием, что Танос невольно держал спину ровнее. На изящные ножки этого упрямого существа ему, конечно же, опять пришлось натянуть грубые сапоги – после десятка препирательств и попыток убедить Нам Гю, что «жар земли» на выход к людям – не метафора. К обеду весь этот песчаник раскалится так, что будет плавиться маревом под подошвами, и Су Бон никак не мог допустить, чтобы его… спутник… обжёг себе ступни. И хоть Нам Гю в ботинках держался уже почти грациозно, Танос всё равно волновался: проклятые каблуки на сапогах могли подвести в любой момент. Так что его внезапное джентльменство здесь было не просто уместным – жизненно необходимым. Они наконец сошли на пристань. Сэ Ми уже стояла чуть поодаль, всё так же вцепившись в локоть бедного Мин Су и одновременно разворачивая карту. Она показывала юноше сектора, куда им предстояло идти после того, как она найдёт Ген Су и прикажет ему не дёргать её разговорами, а нормально работать. Карта хлопала на ветру, Мин Су вспыхивал, как всегда, от каждого прикосновения и взгляда, а Сэ Ми неумолимо тянула его за собой – уже в ритме предстоящей охоты. Су Бону же задерживаться было незачем: центральную улицу он знал по памяти – длинную, шумную, пульсирующую – и уже собирался попрощаться с подругой и направиться на поиски. Но Сэ Ми опередила его: резко дёрнула за плечо, с той стороны, к которой не прилипал Нам Гю. Её пальцы сжались – сильнее, чем требовалось, почти предупреждающе. — Только не нарвись на мошенников, — голос Сэ Ми сорвался на полтона ниже, выдав в себе куда больше, чем ей хотелось бы показать. Звонкая, горячая тревога прорезала шум порта, будто отдельной нотой, и даже ветер на секунду отступил, позволяя ей прозвучать до конца. Брови у девушки дернулись домиком, губы сжались – тонкой, бледнеющей линией. Она ухватила Су Бона за руку чуть ниже плеча, – удерживая его на границе между здравым смыслом и привычной дурью. Танос склонил голову на бок и улыбнулся ей так спокойно, будто всю эту заботу можно перечеркнуть маленькой, мягкой чертой на губах. — Не нарвусь. Я ж не совсем идиот доверчивый, — лениво обронил он, как будто не о себе говорил. Сэ Ми знала лучше. Идиотом он был ещё каким – особенно когда рядом маячил этот морской черт, сейчас прожигающий её насквозь ревниво-хищным взглядом, будто выбирал, за какую жилу Сэ Ми лучше дернуть, чтобы удавка легла ровнее. Танос, разумеется, ничего не замечал, уверяя её взглядом, улыбкой и ровным дыханием, что всё будет в порядке. Пришлось поверить – или хотя бы сделать вид, что верит. Она выдохнула сквозь зубы, отпуская его предплечье. Пальцы разжались с заметной неохотой, кровь хлынула обратно в побелевшие подушечки. Он же, напротив, выпрямился, будто только и ждал освобождения, чтобы поставить точку. — Тогда встретимся тут за закатом, señorita, — объявил Су Бон почти церемониально, чуть отклонившись, так что край треуголки блеснул на солнце. Он махнул ею, как будто был не пиратом, а какой-то странствующий граф с дурными манерами, но отменным обаянием. Сэ Ми на секунду растерялась – взгляд метнулся между ним и Нам Гю – и лишь после этого коротко махнула в ответ. Плечи её приподнялись, едва заметно, почти недоверчиво: не к словам, не к обещаниям – к той компании, в которой капитан собирался шататься по центральной улице Каллифара. Но делать было нечего. Она осталась стоять с картой в руках, упрямо дёрнув подбородком, а Су Бон с Нам Гю уже растворялись в густой, пёстрой толпе – как два цвета, что уплыли в кипение города и смешались с его жаром. — Почему ты её вообще слушаешься? — наконец выпалил Нам Гю, когда они полностью растворились в портовом хаосе: в тянутых криках лодочников, в стуке канатов, в солнечных бликах, дробящихся на воде. Он прижался к Су Бону сильнее, будто пытаясь вжиться в него кожей, пальцами цепляясь так крепко, что на смуглой руке капитана обещали проступить синяки. Русалка бросал на него недоверчивые, почти колючие взгляды из-под длинных ресниц. — Ты же капитан, а она просто… какая-то девка, — с нажимом произнёс он, так что слово «капитан» прозвучало как вызов всему миру. Су Бон тихо прыснул, взглянув на него сверху вниз – так, как смотрят на упрямого питомца, который слишком мил, чтобы с ним спорить. — Сэ Ми почти всегда говорит дельное. Я ей жизнь свою готов доверить, — сказал он просто, почти лениво, но с тем фирменным, нагловатым теплом, что вечно сбивало дыхание у тех, кто слышал его всерьёз. Лицо Нам Гю мгновенно перекосилось – так искренне, будто он только что хлебнул протухшей крови из ржавого кубка. Он фыркнул, закатил глаза, стрелой взметнув ресницы к палящему солнцу. Су Бон заметил этот перекос, только дернул плечом и улыбнулся шире, спросив с насмешливым любопытством: — Так чего она тебе так не нравится? Русалка снова прищурился – и от ослепительного света, и от того, как что-то горячее и неприятно-сладкое кольнуло под рёбрами. Он замолчал. Задумался. И понял, что не знает, как вообще сформулировать то, что бурлит в грудной клетке. Ну правда. Что он скажет? Что эта «тупая девка» липнет к Су Бону, как взбесившаяся звезда-прилипала, и от этого внутри всё шипит, кипит, сбивается в солёный ком ревности? Что каждый раз, когда Сэ Ми ловит взгляд капитана, у него, Нам Гю, сердце клокочет так, будто в нём поселился маленький шторм? Но он – дитя лунного прибоя, рождённый шепотом глубин и лаской течений. Ревность – слишком человеческое, слишком приземлённое, почти жалкое чувство. Оно не должно касаться его. Не должно. И всё же желание присвоить себе Су Бона – целиком, от солнечного смеха до шелковых простыней его каюты, пахнущих так сладко, что кружится голова, – это желание скрежетало по его ребрам, как якорь по каменной отмели. Хотелось взять его – с его золотыми сундуками, с ветреным взглядом чистого неба, с руками, что пахнут морем и порохом – и никому не отдавать. Кровь стыла от этого чувства, превращаясь на языке в вкус солёной пены. Но признаться? О, нет. Это было бы дороже всех сокровищ, утонувших в морских братских могилах. И, возможно, в этом – в их взаимном упрямстве отрицать очевидное – они с Чхве Су Боном были похожи сильнее, чем признались бы даже себе. — Ну, она мне два раза чуть волосы не выдрала, и руку едва не перекрутила, — процедил Нам Гю, облизав губы так, будто на них уже успел осесть раскалённый песок Каллифара. Голос его был наполнен таким диким, хлёстким сарказмом, что Таносу захотелось согнуться пополам и заржать, — и ещё, я тебе уже говорил, от неё несёт мертвечиной, — юноша сморщил нос, будто вспомнил вкус тухлой крови, — и она надоедливая, делает вид, что вся такая умная и серьёзная, а на деле просто… сука. Су Бон не выдержал – выдохнул хриплым, сдержанным смешком, таким, что у русалки мгновенно всё лицо скривилось в смертельной, обиженной серьёзности. Бледные пальцы на его руке сжались до белизны, впиваясь в кожу как холодные крючья прибоя, таща его за собой – недовольно, требовательно. Танос, чтобы сбить эту солёную волну раздражения, по-хозяйски перекинул руку юноше на плечи – уверенно, тепло, так, словно это было его законное место. Прижал ближе, чуть лениво, чуть властно. И Нам Гю, почти что поперхнувшись удивлением, резко втянул воздух – в нос ударил запах миндаля и можжевельника, прогретых солнцем и кожей, и голова пошла кругом так стремительно, что ноги сами едва не дрогнули. Какой-то сладкий, бесстыдный узел завязался в животе. — Тебе надо попроще с ней быть, — проворковал Танос, прикрыв глаза в своей нагловатой неге. — Сэ Ми сука, не спорю, но она не так уж плоха. — Она пусть попроще будет, — огрызнулся Нам Гю, чуть безвольный под тяжестью его руки и шагая в ногу, пока пират уводил его всё дальше по улице – прочь от порта, прочь от привычного запаха соли, прочь от родной глубины. Русалка не выдержал – резко обернулся, бросив через плечо последний взгляд на лазурь воды, сияющую как россыпь крошечных солнц. Су Бон тут же развернул его голову обратно – почти грубо, взяв за щёки, – просто чтобы всучить ему свою наглую, довольную ухмылку. И Нам Гю, секунду глядя в это сияющее, бесстыдное лицо, ощутил, как щеки вспыхнули коралловым жаром, ломким, предательским. Он фыркнул, сморщил нос и сбил с себя его руку – но только после того, как на миг задержался под ней, слишком явственно, чтобы это можно было списать на случайность. Но капитан Чхве, уже разогретый как выбившийся из цепи уличный щенок, с каким-то безумным довольством снова перехватил русалку – сначала за тонкое предплечье, притягивая ближе, затем резко подмяв под локоть словно непослушного юнгу. Нам Гю из принципа извился, попытался выкрутиться: сперва толкнул его кулаком в ребра, дрожащие от сдавленного смеха, потом прогнулся волной – гибкой, но всё же недостаточно свободной для суши. Поэтому, выдохнув короткое, раздражённое, почти мурлычащее “тш”, он ухватился за пиратскую талию, при этом демонстративно ущипнув Су Бона за бок, едва скрытый тонкой рубахой и потерянной в жизни жилеткой. Танос шикнул, сверкая улыбкой, и щёлкнул русалку по щеке кончиком пальца – не больно, но достаточно, чтобы тот стал похож на раздутую рыбу-фугу, надулся и резко отвернулся. Су Бон хохотнул громко, солнечно, с таким неподдельным восторгом, будто перед ним развернули лучшее цирковое представление всех морей. И они пошли дальше – всё так же толкаясь, дурачась, цепляясь друг за друга как дети и любовники, как шторм и корабль – через весь порт, вглубь разгорячённого, пахнущего специями города. Утренняя суета рыбаков, лавки со свежими уловами, люди с плетёными корзинами, блеск мокрых камней и горячий песок, сыплющийся под сапоги – всё вокруг пульсировало живой вязкой суетой. Их поведение – слишком шумное, слишком демонстративное, слишком… своё – притягивало на себя сонные, настороженные взгляды горожан. Но капитана это не волновало: он только крепче подмял под себя Нам Гю, который вскрикнул почти правдоподобно, почти слишком игриво, а Су Бон расцвёл улыбкой, будто уже нашёл и сокровище, и вечную жизнь, и маленькую тайну мира в придачу. Они прошли мимо лавки с морскими гадами, где воздух пах солёной пеной и железом морских раковин. И там, меж мокрых столов и корзин с креветками, Дэ Хо, выбирающий товар посвежее, резко замер, зацепившись взглядом за странную пару – так крепко, что едва себе шею не свернул. Первым его поразил стройный юноша, что двигался рядом с мужчиной. Волосы – тёмные, как пустынная ночь, кожа – сияющая, почти серебристая, будто звёздная. Он выглядел… неправдоподобно чистым, воздушным, аристократичным, словно не рождён для этого шумного, потного, грубого мира. Словно вырезан из лунного льда.  А рядом – его спутник. Грубый. Загорелый. Перетянутый силуэт, будто его точили о камни штормовых скал. Хохочущий на всю улицу так бесстыдно, так властно, что Дэ Хо в первую секунду даже рот приоткрыл. И как он держал того юношу… Пальцы, казалось, давили в плечи, будто норовя оставить синяки. Смех – слишком громкий. Хват – слишком уверенный. Близость – слишком… опасная. В глазах Дэ Хо это выглядело тревожно, почти жутко – как будто какой-то здоровенный морской бугай тащит за собой тонкое, хрупкое создание, похожее на ласку из королевских питомцев, на каторгу… или куда похуже. И этот образ – резкий, однозначный, неправильный – застрял у него в горле тугим колючим комом. В животе у юного торговца неприятно, вязко заныло – словно перед чем-то жутким, как в те редкие минуты, когда над пустыней поднимается тёмная буря и песок на вкус становится железным, или когда морской ветер срывается в свистящее бешенство, швыряя на берег дрожащие, обескровленные волны. Сухость подступила к губам, к горлу, оставив там жёсткий, острый привкус непрошеной беды; и пока глаза его продолжали натираться до немигающей боли о медленно удаляющуюся парочку, в груди нарастало странное ощущение – будто он стал свидетелем чего-то, что не должен был видеть. — Так тебе сколько? Горсть… две? — из тягучего, почти сонного транса, где всё сводилось лишь к тихому плеску прибоя в голове, к лёгкой поступи худых ног того чёрноволосого юноши, к белоснежной рубахе, прилипшей к прозрачной коже от порывов ветра, и к той тяжёлой руке, давившей на хрупкие плечи, его вырвал резкий, хрипловатый голос рыбака. Грубо, громко – словно специально, чтобы вернуть Дэ Хо из того зыбкого видения обратно в жаркую, пахнущую солью реальность. — Две… — прохрипел он, поспешно прокашлявшись, будто этим смог бы сбросить с себя дурную дрожь. Ещё раз дёрнул взгляд туда, где парочка почти затонула в толпе, словно в зыбком мареве, и губы его неловко подались вниз. — Простите, господин… вам это не кажется странным? — выдохнул он уже тише, будто сам испугался собственной мысли. Он повернулся к рыбаку снова, пытаясь вытащить из себя улыбку, слишком мягкую и слишком неловкую для его же лица; глаза он прикрыл от наглого солнечного луча, запутавшегося в густых ресницах. И спросил почти неосознанно – скорее чтобы убедиться, что всё увиденное не привиделось, что эти двое и впрямь были реальны, а не какая-то игра жары или дурного утреннего ветра. Рыбак сперва одарил его угрюмым, перекошенным взглядом, словно Дэ Хо нагло вторгся в священный процесс – внутренние вычисления истинной цены каждой креветки, – но потом, щурясь от солнца, лениво проследил направление, куда впивался рассеянный, надломленный взгляд юноши. Перед ними бушевала людская река – пёстрая, душная, обжигающе живая – торговцы, матросы, странники, ребятишки с корзинами, грузчики, волочащие тачки через узкие полосы тени, будто пробираясь через кипящее марево. Но, похоже, рыбак всё же успел ухватить последнюю зыбкую тень той странной пары, растаявшую в этой реке. — А что странного-то? Может, наложника купили, — лениво хмыкнул он, так же сухо, будто разговор касался погоды. Ещё раз стрельнув взглядом туда, где уже исчезали едва различимые силуэты, он снова погрузил руки в деревянный ящик: зачерпнул широкой, мозолистой ладонью ещё шевелившихся в предсмертной судороге крупных, прозрачных креветок, живых настолько, что их усы дрожали как натянутые струны. Он высыпал их в развернутый пергамент, щедро осыпал острым красным перцем, так что в воздухе поднялось обжигающее облачко, и принялся сворачивать свёрток, как будто завязывал чьё-то маленькое, недолгое будущее. — Он не похож был на наложника, — выдохнул Дэ Хо, губы его автоматически поджались, обида и растерянность спутались в странный узел. Мысли всё ещё цеплялись за того юношу – лунного, эфирного – запутываясь в нём, как рыба в сети. — Может, раб, — равнодушно буркнул рыбак, ловко отматывая тонкую бечёвку. Нож блеснул, отрезая её точным, привычным движением. — А может, его как раз продавать и привезли. Заграничный товар нынче дорого стоит. — Он коротко, мерзко хохотнул, вспоминая особенно удачную сделку. От этого звука у Дэ Хо внутри что-то неприятно скрутило, поднялось тихой тошнотой, как от запаха прелой рыбы. — Держи. С тебя пять середняков и две медяшки. Он протянул свёрток, и Дэ Хо, натянув поверх своих мыслей резкую, слишком громкую для него улыбку – такую приветливую, будто извиняющуюся за самого себя, – принял товар обеими руками и почтительно склонил голову. — Спасибо, — уже чуть более ровным, но всё таким же задумчивым голосом отозвался он. Убрал свёрток в сетчатую сумку, послушно отсчитал монеты и ещё раз бросил быстрый, почти тревожный взгляд в ту сторону, где растворился странный юноша со своим мрачным спутником. Тот угол улицы уже успел проглотить их навсегда – и от этого почему-то щемило под рёбрами. Перекинув сумку через плечо, Дэ Хо глубже нырнул в грудь порта – туда, где звенели новые голоса, пахло солью, специями и тайнами, которые он ещё не знал, что вскоре коснутся его куда ближе, чем хотелось бы.

***

Солнце ползло к зениту медленно, но с намеренной жестокостью. Оно грело стены так отчаянно, будто стремилось прожечь их до самого каменного сердца, раскаляло дорогу до состояния расплавленного стекла. Казалось, подошвы плавятся, и шаги ложатся уже не на булыжник, а на глухо колышущееся жерло – живое, дыхащее огнём. Воздух дрожал, и даже редкие стеклянные оконца на первых этажах домов, казалось, начинали течь, словно податливая смола. Жаркий, беспощадный восток будто намеренно выжигал всё живое, всё клокочущее в человеке; дышать становилось труднее, голова легкомысленно кружилась – и всё же людям это ничуть не мешало. Центральная улица была набита так плотно, что пот сотен тел превращался в один вязкий, липкий коктейль, собирающийся под навесами, где каждый искал хоть тень, хоть иллюзию прохлады. Она тянулась через весь Каллифар – разгорячённая, красная змея, парящая и дышащая огнём из таверн, кабаков, забегаловок. Улица жужжала на десятках языков, на каждом диалекте, что только мог придумать морской мир; звенела смехом, перекрикивалась воплями зазывал, стуком заграничных каблуков дальних путешественников. Запахи смешивались в невозможную симфонию: сладкие благовония щекотали нос; лёгкие тянуло затянуть дым ароматной щепы; и где-то совсем рядом ударяла по голоду хрустящая нота жареных насекомых – тарантулов на палочке и кузнецов, от которых туристы, только прибывшие в Каллифар, обычно теряли голову. Из крошечного ресторанчика, прятавшегося под пёстрым навесом, тянуло свежими кукурузными лепёшками – так густо и маняще, что слюна сама просилась на язык. А лавки… Бесконечные, прижатые одна к другой, словно боялись упустить место в этом кипящем муравейнике. Торговцы – каждый ярче предыдущего – предлагали то, что в иных странах посчитали бы легендой. И правда казалось, что сама Старая Восточная Ночь рассказывала свои сказки об этом месте: будто именно по этим узким проходам бегал когда-то Али-Баба; будто под этими дверями шептались моряки, спрятавшие чужие сокровища. На полках вперемешку лежали артефакты павших мореплавателей, стеклянные идолы, измятые медные монеты королей и шейхов, ткани с таким узором, что даже у богача не хватило бы духу их надеть. Специи, настойки, бутылки с мутными жидкостями, чьи запахи можно было различить только ночью. И порой, заходя в переулок за тюрбаном, становилось даже неловко – потому что за приоткрытой дверью вполне мог сидеть старик, торгующий ковер-самолёт, и смотреть так, будто знает всё, что случится с путником дальше. Су Бона эта феерия почти не занимала. В его взгляде вспыхивали лишь углы лавок с антиквариатом: древние артефакты, выброшенные морем сундуки, затуманенное железо с кораблей тех, кто уже не вернулся. Где-то – в теории – мог лежать старый компас. Может, тот самый, который стоило удержать. Зато Нам Гю… Русалка едва сдерживался. Его взгляд прыгал от живых лиц к товарам, от блеска золота к стеклянным игрушкам, от кривых кинжалов к бусинам, светившимся на солнце. Будто каждая мелочь была сокровищем. Будто каждая трещинка на металле, каждая драгоценность, неправильно лежащая на прилавке, манила его так же сильно, как глубокие воды. И Каллифар отвечал ему взаимностью – шумел, сверкал, дразнил, приглашал. Они проскальзывали между забитых суматохой прохожих утреннего горячего базара с выверенной точностью, достойной человека, всю жизнь работавшего с палубами и штормами. Даже здесь, на суше, Су Бон инстинктивно держал курс: не сталкиваться плечами, не терять темп, извиниться жестом, если уж коснулся чьей-то рукавной тени, и обязательно держать ухо востро. На центральной улице Каллифара слишком легко получить «предложение повыгодней», слишком легко лишиться всего золота, если позволить себе хоть секунду задумчивости. Танос же своим золотом считал Нам Гю. И это золото вечно норовило ускользнуть – вот и сейчас русалочий огонёк снова юркнул вбок, в узкую щель между домом и потоком тел, стоило Су Бону задержать взгляд на лавке с резными деревянными изделиями. Среди них мерцали искусно вырезанные компасы – почти игрушечные, но всё равно вызывавшие в нём ту же старую тоску по утонувшим сокровищам моряков. — Фрукты! Самые спелые, самые свежие, прямо из садов самого султана! — надрывая связки рявкнул рослый бородатый торговец с хриплым арабским акцентом, размахивая мозолистой рукой над головами покупателей. И, конечно, Нам Гю уже был там. Су Бон же заметил пустоту под боком слишком поздно – вздохнул, словно от жары стало ещё тяжелее, и поплёлся следом за русалочьим светом. — Подходите! — снова взревел продавец, разгоняя своим голосом ближайшие пять лавок. И Нам Гю, довольный и любопытный, мягко проскользнул между чужих плеч, подтянулся ближе к выгруженным в беспорядке фруктам: янтарным, маслянистым, сладко пахнущим.  Солнце, просачиваясь сквозь россыпь крошечных прорех на полотняном навесе, прыгало по его молочно-бледной коже, высвечивая черты так, словно сама жара решила отметить его как добычу. Русалка склонил голову, рассматривая товар. Малиновые губы чуть тронула влажная вспышка – он провёл по ним языком, почти машинально, и в ту же секунду внимание торговца сбилось в одну точку, будто всё пространство вокруг схлопнулось до этого единственного лица. Грубая улыбка разошлась по волосатому загорелому лицу. Один зуб вспыхнул золотой коронкой. И ладонь сама – без мысли, без стыда – потянулась к Нам Гю, словно мужчина уже давно ничего не видел вокруг, кроме холодного подводного очарования. — О, Аллах… что за прекрасный цветок пустыни… — прохрипел он, поражённый до пошлости. Его тяжёлая, горячая рука перехватила ладонь Нам Гю, будто чью-то изысканную вещицу с полки, и он наклонился, оставляя на острых костяшках сухой, жгучий, почти неощутимый поцелуй. Торгующий мужчина будто не заметил ни того, как дрогнула тень, ни того, как воздух над прилавком стал плотнее, тяжелее, словно его можно было резать длинным ножом для жареных ауанских кабанов. Он видел только Нам Гю – и, возможно, себя в его глазах. Русалка же, позволив себе эту короткую насмешливую задержку, дернулась в плечах, будто сбрасывая чужое прикосновение с брезгливой, но игривой лёгкостью. Взгляд скользнул по выжженным чертам бородатого лица, по жирному блеску на лбу, по тому, как жадно дрогнула нижняя губа торговца – и Нам Гю хмыкнул. Почти по-детски, почти ласково, но с той стылой холодностью, от которой в глубине воды трескается раковина. Жалость – вот что мелькнуло в приподнятой брови. Жалость к существу, которое, едва вдохнув его запах, уже было готово утонуть. Он и правда не смотрел на него, не желал его внимания, не звал. Но человеческая слабость была древнее всех приливов. И каждый такой дурачок бросался сам. С той же наивной готовностью, с какой мальки идут за внешним блеском, даже не чувствуя, как тянет вглубь раскрытая пасть кашалота. Нам Гю мог бы попросить что угодно. И получил бы. Мог бы наклониться, провести пальцами по шее, чуть прикусить кожу – и этот человек бы умер, даже не поняв, что ему нанесло удар. Голод грыз его мягко, вязко, как морской холод грызёт корабли ночью, но он сдержался. Каллифар не был местом, где стоило разрывать глотки среди фруктов султана. Кричать тут умели долго и звонко, на весь квартал. Тем временем Танос – Су Бон – уже пробил себе дорогу локтями, матерясь сквозь зубы и кипя на каждом, кто посмел замешкаться. Чтоб раздвинуть людей, он будто сам стал частью этой улицы – горячей, красной, шумной. И когда он наконец добрался – в нем не осталось ни капли спокойствия. Жест был быстрым, резким, собственническим. Рука легла на грудь Нам Гю уверенно, так, словно капитан вбивал свой штандарт в песок раскалённого пляжа. Дернул назад – жестко, но сдержанно – и русалочье тело мягко упало затылком ему в грудь. Там, где под загорелой кожей билось сердце, одновременно злое, ревнивое и до боли живое. Толпа, жужжащая и гудящая, на миг будто замолкла в их крошечной точке – между жаром улицы и холодком, что шел от Нам Гю. Торговец остался с вытянутой рукой, с обескураженным лицом и тяжёлыми глазами, в которых ещё горели искры глупой страсти, пока русалкина ладонь ускользала, скользила, таяла из его пальцев, будто морская пена под утренним солнцем. А Нам Гю лишь шире улыбнулся – сияя жемчугом клыков, словно драгоценность, выставленная на свет. Довольный, как ребенок, которому неожиданно подарили любимую игрушку обратно, он позволил капитану окружить себя, заключить в крепкую клетку рук, и вся его кожа будто вспыхнула гладким, счастливым блеском. Торговец нахмурился – словно всё ещё тянулся к той странной, ледяной, лунной зыби, что оставила русалочка аура в его голове: как будто отдалённый прибой бился о череп изнутри. Он дернул широким плечом, грубо развернулся вглубь своей лавки, ругаясь себе под нос на своём восточном наречии – коротко, шипяще, как горячий песок под сапогами. И всё же, будто сам себе изменяя, украдкой оглядывался назад, чтобы ещё раз скользнуть взглядом по прозрачной шее Нам Гю, по горящим в тени ключицам, где солнце задерживалось особенно упрямо. Су Бон пристрелил его взглядом – с такой яростью, что в холодных глазах вновь развернулась буря. Молнии проплясали по зрачкам острыми белыми бликами, дыхание стало тяжёлым, гулким, отдавшись в груди громом. Нам Гю чувствовал это спиной – как клокочет внутри капитана ревностный жар, как раздувается в нём огнём ярость. Приятно. Всегда приятно, когда ради него кто-то так дышит, будто сейчас сорвётся на шторм. Но едва мысли коснулись того, что, возможно, Су Бон защищает его только потому, что видит слабым – слишком тонким, слишком “неподходящим” для сухого мира… – Нам Гю даже думать не стал. Глупости. Он всегда выбирает, кому давать касаться своих берегов. Русалка мягко пробрался в горячую ладонь капитана, аккуратно разжав пальцы, что в гневе сжались в стальной кулак. Подушечки намётанных пальцев прошлись по влажной коже – плавно, успокаивающе, почти игриво. И, не задерживаясь больше ни на секунду у этой лавки, Нам Гю потянул Су Бона дальше – прочь от бородатого торговца, от его грубой жадности, от запаха обугленных фруктов. Всё равно никакая сладкая хурма не могла насытить истинный морской голод. Теперь уже Нам Гю вел Таноса за собой, держась за руку уверенно, уверяюще, словно прокладывал тропу в кипящем людском море. Он оглядывал лавки с блестящими глазами – выискивая ту, что могла бы хранить в своих тенистых глубинах амулет, напитанный морской тихой магией. — Стой, — голос Су Бона, басистый, бархатный, тихий, но непререкающий, прошёлся Нам Гю по позвоночнику, как горячий прилив. Русалка мгновенно остановился, позволяя капитану подтянуть себя ближе. Потянув на себя, Су Бон увёл его под новый навес, в прохладную тень. Они скрылись за шелковыми шторами, проскользнув, как вода, в тесный проём лавки – внутрь, подальше от песка, ревущей улицы и любопытных глаз. Нам Гю, мягко покачиваясь в маревной жаре и изгибаясь так, будто сам воздух просил его двигаться заманчивей, поплыл к блестящим тканям, сложенным аккуратной россыпью в углу лавки – среди того, что здесь называли предметами быта. Полупрозрачные пальцы скользнули по шелкам, пушистому, почти облачному хлопку, цепкому, властному льну – лёгко, едва касаясь. Узоры, вышитые лучшими мастерицами пустынных оазисов, под русалочьей рукой словно оживали, и, подцепив ярко-бордовую ткань с тонкой золотой нитью, Нам Гю привычным движением поднёс её к щеке, закрыл глаза, проверяя, насколько она ласкова его нетронутой коже. Но стоило почувствовать, как чертова золотая нить царапает губы, – он поморщился, почти обиженно, и мгновенно вернул ткань на место, уже хватаясь за следующую. Ритуал повторился, будто дыхание. Су Бон, не теряя времени, направился к полкам с антиквариатом – туда, где в хаосе компасов, штурманских циркулей, подзорных труб, лагов и песочных часов, всего того влажного, солёного хлама, которого и в его собственной каюте хватало с избытком, вероятнее всего скрывалась искомая вещь. Порой казалось, что стоит капитану Чхве хоть раз всерьёз устать от разбоя и моря – и он мог бы превратиться в такого же каллифарского торговца редкостями, если бы только мысль о бороде не вызывала у него дрожь. В руках оказался первый компас – тяжёлый, с металлическими вставками по бокам, покрытый чёрным лаком, местами обшарпанный, украшенный морскими узорами. Таноса он притянул сразу. Капитан щёлкнул крышкой – привычно, почти машинально – и увидел, что гад прекрасно знает, где север. Значит, не годится.  Он взял второй: компактнее, с угловатым орнаментом, на длинном кожаном ремешке, удобно ложащемся крест-накрест к поясу – и бинго, этот был сломан. Стрелки метались в диком, дрожащем плясе, не указывая ни на север, ни на что-либо вообще. Что, в случае капитана Чхве, было даже к лучшему: именно такой компас он и искал – тот, что не выбирает направления. Но увы – сломан оказался и следующий, и ещё один; на одном вовсе отсутствовали стрелки. Су Бон нахмурился, прокручивая его в руках, пытаясь вспомнить: упоминал ли Нам Гю в своей легенде стрелки вообще… или, может быть, именно их отсутствие и было самой сутью этой поломки? Голова у пирата разболелась, глаза разбежались от груды одинаковых чертовых компасов. Раздражённо фыркнув, он махнул на тонкости рукой и попросту сгреб всё, что нашёл, в охапку. Пусть Нам Гю сам смотрит, может, почувствует что-то… магическое… А если нет – выкинут в море, не обеднеют. С этим грузом Су Бон направился к прилавку расплачиваться. Компасы грохнули о стойку почти впечатляюще, когда Су Бон, по-хозяйски вскинув охапку на деревянную поверхность, навалился на неё обеими руками, сгорбившись угрожающе, будто собирался вот-вот ловить на себе непонимающие взгляды. Ему заранее казалось, что в глазах продавца он прослывёт безумцем, который скупил гору сломанных навигационных костылей. Но тот, к удивлению, лишь лениво повернул голову, нехотя отлепляя взгляд от русалки, чьи прозрачные пальцы в глубине лавки всё ещё перебирали мягкие ткани, упрямо раскручивая аккуратно сложенные стопки. — Сколько? — протянул торговец, зевая, кулаком подпирая подбородок. Танос недоверчиво вздёрнул бровь, всё ещё играя роль грозной скалы. Вскинув подбородок, он окинул взглядом грудку этих проклятых компасов и сипло огрызнулся по-капитански: — Сам посчитай. Торговец на это лишь усмехнулся – треснутые губы сухие, как сама пустыня, дрогнули ехидной тенью. Качнув головой, он перевёл серьёзный взгляд на Су Бона и, лениво махнув подбородком в сторону тонкой русалочьей фигуры, сказал: — За него сколько хочешь? Танос не сразу понял – или не захотел понять. Пробежавший по позвоночнику мерзкий холодок заставил его дёрнуться, сдвинуть плечи, резко скосить глаза на торговца. Тот же, расплывшись в противном хрюкающем смешке, прикрыл рот ладонью лишь для вида: — Ладно, хорошо… как насчёт мешка самоцветов и пяти верблюдов? — Ты чё несёшь? — прорычал Танос, наклоняясь над стойкой, как надвигающаяся штормовая волна. Голос его оставался тихим, сдержанным, но уже звенел сталью, царапая воздух. Верхняя губа приподнялась, оголяя десну и белые зубы. Продавец лениво потянулся, и снова, внаглую, провёл по Нам Гю взглядом – жирным, цепким, мерзко ласкающим. — Да-да… ты прав, — протянул он, обдумав всё заново. — За такого… — он сделал паузу, растягивая момент, — два мешка самоцветов, пять верблюдов… и ещё мешок золотых сверху. Если прямо сейчас дашь мне его попробовать. Последние слова он не сказал – пролоснил, сальной, влажной мерзостью, будто кто-то всерьёз обсосал Таносу уши.  Нечто резкое, тягучее, мгновенно подкатило к горлу, выжигая дыхание. Пальцы Таноса дернулись, со скрипом проскребя по стойке, будто его обдало током огромного морского ската. В шее что-то защёлкнуло – каждая мышца натянулась перетянутой струной, угрожая лопнуть, и ярость внутри рванулась так, что казалось, он вот-вот врежет этому жирному ублюдку по наглому, блестящему от жадности лицу. Су Бон шумно выпустил воздух носом, как бык перед броском; глаза его блеснули почти красным – звериным, диким. Нам Гю всегда, одним единственным мягким полувдохом, умудрялся зажигать в глубине его груди синее, кипящее море, от которого Таноса самого иногда шатало. — Даже, блять, смотреть в его сторону не думай, — прорычал Су Бон низко, хрипло, так, словно глубоко в горле булькнула темная вода. Торговец осел на стуле, напрягаясь тоже по-звериному, глядя из-под нависших бровей, будто пряча под ними змеиный блеск. Меж ними проскочили сухие, колючие искры – как если бы клинки уже незримо сошлись. Танос мельком подумал, заряжен ли пистоль, и прикинул, хватит ли одного выстрела, чтобы вышибить мерзавцу глаз. И тут из глубины лавки, из тёмного угла, куда почти не пробивался солнечный луч, вышел ещё один. Рослый, голый по пояс, весь из побитых шрамами мышц, с выбритой чёрной бородой. Тяжёлые ступни, как удары по палубе. Охранник местных «сокровищ». Почуяв ярость, он двинулся ближе, как обученная гончая, готовая вцепиться первым же приказом. Су Бон выдохнул – рыком. Торговец, заметив охранника, лениво откинулся на спинку стула, ухмыляясь мерзко, как будто ещё аукнется. — Купи мне это, — рядом прозвучал сладкий, совершенно невовлечённый голос Нам Гю. Танос почти инстинктивно рванулся рукой в бок, шире перегнувшись через стойку, будто телом преграждая русалке путь от любого намёка, от любого взгляда, от любого грязного вздоха этих пустынных пиявок. Нам Гю вопросительно приподнял бровь – понятия не имея, почему Танос снова так бешено взвёлся. Он спокойно положил на стойку нежно-голубую шаль, тонкую как крыло ночной бабочки, с сине-серым отливом дождевого неба, в котором уже собирались грозовые тучи. — Хорошо, — пророкотал Су Бон, слегка оборачиваясь к нему, всё ещё удерживая голос на низких, хриплых, рычащих нотах, будто каждая буква рвалась из разогретых дымом лёгких. При этом он продолжал коситься на чёртового торговца с той настороженностью, что обычно предшествует шторму: губы сухо блеснули, язык нервно скользнул по ним, возвращая влажность. Рослый охранник, тот самый без верха, лениво отступил назад – растворился в своём тёмном углу, как хищная тень, спрятавшая когти, но не взгляд. Он следил за порядком по-хищному, с той молчаливой угрозой, что висит где-то над макушкой и давит. Атмосфера чуть-чуть осела, разрядилась, будто после удара молнии – но не до конца. Нам Гю только ярче заулыбался, довольный, и почти игриво качнулся в сторону Су Бона, сжимая его напряжённое предплечье тонкими пальцами, как будто успокаивая зверя. А затем, не дожидаясь, пока ему перевяжут покупку, снова подцепил мягкую ткань шали, прижимая её к щеке – нежно, с явным удовольствием. Слишком уж хороша была эта голубая туманность ткани, слишком ласково скользила по бледной коже, почти как прикосновения самого пирата. — Три золотые и шесть серебряных монет, — сухо, даже как-то механически произнёс торговец, отточенно, так, будто произносил этот приговор тысячный раз за жизнь на жгучих улицах прожорливого до металла Каллифара. Он неохотно принялся упаковывать компасы, что Су Бон сгреб с полок, шурша обёрточной тряпкой, заворачивая их коряво, лениво, так, словно ему было жалко тратить на это время. Верёвочка легла на свёрток косо, криво, как всегда. Су Бон готов был поклясться, что мерзавец его нагло обсчитал: ни сломанные компасы, ни даже эта чудная шаль не стоили таких монет. Но честно? Капитану было абсолютно плевать. Он хотел только одного – смыться отсюда. Увести Нам Гю подальше от этих липких взглядов, от мерзких слов, от грязных импульсов, что витали в воздухе. Он фыркнул, и, стянув с пояса мешочек, достал нужный набор монет. Даже кидал он их демонстративно брезгливо – так, что пара золотых специально покатилась по жаркой стойке, перескочила через трещину в дереве, и звонко грохнулась на пол, устеленный выцветшими коврами. Пусть этот ублюдок нагнётся. Пусть полезет под прилавок, морщась и хрипя, как дряхлая старая утка, выпавшая из гнезда. А Су Бон, не дожидаясь конца этого жалкого зрелища, ухватил Нам Гю за запястье – крепко, решительно – подхватил свою безобразную охапку компасов и повёл русалку прочь. Быстрее. Вон. Из этой душной, засаленной лавки обратно в жар Каллифара, где, по крайней мере, вонь злобы растворялась в воздухе, а не дымилась точно над алтарём. В себя пират пришёл только тогда, когда они уже стояли в тени покосившейся лавки на колёсах, где старик-островитянин рубил зелёные кокосы так мастерски, будто заниматься этим начал ещё до рождения собственных родителей. Плечи Таноса постепенно разматывались из напряжённой струны, пока он тянул через бамбуковую трубочку сладкую кокосовую воду с тяжёлым привкусом островных фруктов. Переплатили они за неё в три, а то и в пять раз, и самое обидное заключалось даже не в этом, а в том, что напиток оказался липко-приторным, будто набрал в рот целую горсть сахарного жира и попытался запить его пресной водой. Кусочки личчи и кумквата плавали внутри сиропным островками, но не спасали. Единственная его добродетель – холод. Пронзительный, драгоценный холод, будто не вода в кокосе, а маленькая тень из глубины моря. И потому, не смотря на вкус, оба допили всё до последней капли – лишь бы хоть немного остыть. Нам Гю ещё и доел всё, что осталось в обеих половинках кокоса. Су Бон решил, что тот просто голоден, и они отправились искать что-то, что русалка бы точно смог съесть. Предложение же юноши, что он может просто откусить кусок от капитанской ляжки, Танос хоть и подал шутливо, но пресёк строго, почти с возмущением, будто сама мысль о том, что кто-то посмеет есть его, была кощунством. Они ушли уже на километры от той проклятой лавки с мерзким торговцем и его ещё более мерзкими намёками. Теперь их окружали сотни других прилавков, каждый – пёстрый, разгорячённый, мерцающий от солнца и крика продавцов, каждый – глазеющий на них жадными витринными глазами. Танос уже улыбался, подшучивал над намокшим, обессилевшим от жары русалочьим телом, выволоченным в самый горячий город мира, но в груди у него всё равно тлело неспокойство. Из каждого закутка ему мерещились чьи-то алчные, тёмные глаза – будто там, во влажной тени, уже стояли жадные голодные люди, прицениваясь, как бы оторвать Нам Гю от него, утащить в собственные грязные фантазии, заставить русалку делать всякое мерзкое ртом, руками и другими мягкими частями тела. Су Бону хотелось спрятать его от человеческой жадности, и единственным надёжным местом казалось, наверное, лишь родное дно – там, где тела людей уже давно разбухшие и мёртвые, без малейшей похоти. Но отпускать туда он тоже не хотел. Не теперь, когда представить свой быт без этой нелепой, светлой морской твари становилось почти невозможно. По итогу ничего лучше, чем просто прижать Нам Гю к себе сильнее, Танос не придумал – и, пожалуй, придумать бы всё равно не смог. Под жемчужными зубами Нам Гю хрустнуло что-то подозрительно плотное: обжаренный до сухого треска хитин, мелко защёлкавшие косточки кайенского перца; кунжутное масло блеснуло на его губах, и солёный сок разлился по языку чем-то терпким и чересчур липким. Он откусил лапу зажаренного во фритюре тарантула, сморщив нос, прикрыв рот тонкими пальцами, жуя с осторожной, почти вежливой осмотрительностью. Скосив взгляд на Су Бона, буркнул кратко, как диагноз: — Странно. — Дай, — без раздумий потребовал Танос, по-детски ухватывая его за запястье и потянув руку к себе – к своим губам, уже открытым настойчивой, не знающей стыда жадностью. Он сжал тонкую бамбуковую палочку пальцами Нам Гю и откусил с неё почти половину тушки сразу, растянув мягкие паучьи внутренности слизистой струйкой, причмокнув так, будто это и правда могло быть приятно. Нам Гю чуть не вывернуло: от самого вкуса, от вида, от сырого, слишком человеческого удовольствия Су Бона. Ему и так тарантул казался сомнительным, но теперь вкус стал просто оглушительно отвратительным. Он с трудом сглотнул, передав ему палочку: — Я передумал. Стер губы тыльной стороной ладони, пытаясь избавиться от масла и огненных специй, и наблюдал за пиратом, который, похоже, решил добить паука за два зверских укуса. Су Бон сорвал остатки тушки с палки так, будто был голодным зверем, и эта чрезмерная, почти первобытная жадность заставила Нам Гю ещё сильнее сморщить нос. — Вкусно? — хрипло уточнил он, уже зная ответ и едва удерживая смешок. — Отвратительно, — простонал Су Бон, дожёвывая хитин с таким напряжением, что по его телу видимо прошла волна мурашек. Он содрогнулся всем корпусом, чуть не сбросил треуголку, и тут же сплюнул на землю вязкую черно-коричневую жижу, похожую на слюну после жевательного табака. Нам Гю, наблюдая слишком внимательно и слишком довольным взглядом, тихо рассмеялся: коротко, лукаво – так, будто изначально подстроил весь этот фарс, чтобы капитана на весь остаток прогулки мутило, а его собственный аппетит больше не смел даже подать признаки жизни. Танос шутливо пнул его в бок – едва, но с тем коварным нажимом, что заставляет вскрикнуть даже самого стойкого. Рука задержалась на мягкой коже дольше, чем позволяла простая озорная подначка, и русалка коротко дернулся, моргнув обиженно-смешливо. Су Бон тем временем судорожно тряхнул плечами, сбрасывая остатки отвратительного вкуса, липкой паучьей текстуры, что всё ещё ползла призрачным воспоминанием по языку. После чего поднялся с каменного уступа, протянув Нам Гю локоть – настойчиво, почти торжественно. Русалка схватился сразу, будто только и ждал разрешения снова спрятать пальцы в его тени, и они вновь зашагали по раскалённой улице Каллифара, где песок с каждым шагом припекал подошвы так, будто пытался прожечь их до мяса. Вперёд, в поисках проклятого компаса, который обещал стать ключом ко всем их будущим бедам.

***

Спустя часа три, когда город дышал уже прямым огнём, а люди сбились по углам, прячась хотя бы под клочками скудной тени, карманы Таноса были набиты компасами так плотно, что им уже негде было помещаться – будто он тащил на себе железный скарб целой гильдии навигаторов. У Нам Гю же плыло перед глазами: свет бил так ярко, что радужка уходила в тонкую серебристую щёлку, а сам он цеплялся за руку капитана как за последнюю опору в чуждом, жгущем мире. Морское дитя, сотканное из лунного света и глубинной прохлады, таяло на ходу – под прямым, жестоким жаром, от которого казалось, что кожа сейчас заструится прозрачным воском. Ноги его гудели, тело подрагивало в приступах жара, и хотя они ходили не меньше по Салмаре, Каллифар оказался для Нам Гю пыткой особой – солнечной, назойливой, слишком яркой для ночной природы глубинного существа. И всё же он не хотел возвращаться на корабль. Он хотел идти рядом. Хотел продолжать это странное, чудное свидание, где каждое прикосновение ощущалось как новая грань его человеческого опыта. Но становилось действительно плохо: ещё немного – и русалка потерял бы сознание прямо посреди улицы, сполз бы вниз, будто выброшенная на берег звезда, ослеплённая собственным сиянием. Су Бон, потрясённый, обмахивал его своей треуголкой, отчаянно пытаясь подарить хоть каплю прохлады. Но плотная кожа шляпы только размазывала горячий воздух, и Танос, перекусывая губу, уже забыл про сокровища, про команду, про будь оно всё проклятое солнце – видя только то, как Нам Гю медленно тает у него под рукой. Когда лучи стали почти белыми и ударяли в землю так, что казалось – камни вот-вот запоют от жара, капитан решился. Всё. Поиски прекращаются. До тех пор, пока солнце не сползёт с небес, пока вечер не принесёт хотя бы намёк на морской бриз, они сматываются с этой проклятой улицы, где даже воздух пытался ободрать кожу. Надо найти тень – густую, прохладную, с ветвями, что заслонят свет; ресторан в саду, где бы люди были покультурнее и не вздумали коситься на его русалку, пусть даже из приличия. Но перед тем, как уйти в спасительную зелёную тьму, Су Бон резко свернул к первой попавшей лавке. Нужно было купить Нам Гю хоть какой-то веер – любой, деревянный, бумажный, пёрышковый – лишь бы дать ему глоток воздуха, пока он не расплавился окончательно в этом городе-горниле. Надпись на деревянной табличке гордо гласила: «Чудные редкости и прочие безделушки господина Чон Бэ». Дэ Хо, чуть пригнувшись, увлечённо раскладывал на витрине прилавка горки натуральных камней, сортируя их по виду и цвету, выкладывая их в аккуратные ящички из кедрового дерева. Над каждым висела крохотная табличка, обещавшая миру невозможное: аметист сулил исцеление, гранат – пламенную любовь, ляпис-лазурит – спокойствие духа, сапфир – вечную удачу и домашний уют. Камни были ходовым товаром, а потому юноша старался, чтобы витрина выглядела безупречно. Затем он стёр сухую пыль и прицепившийся с улицы песок, трепаной тряпицей сметая их на пол, чтобы позже всё равно выгнать обратно на улицу метлой. Забот у него хватало: господин Пак оставил лавку на попечение ученика, решив сбегать в их любимую забегаловку за копчёными цыплятами, но очередь там – как всегда – стояла до полуденного зноя, так что Дэ Хо трудился один, и, в целом, недурно справлялся. Звонок на двери пропел тоненько, почти по-восточному, дребезжа хрупкими металлическими трубочками. Дэ Хо швырнул тряпку куда-то в бок, расправил плечи, нацепил свою фирменную, широкую, почти сверкающую улыбку – и обернулся, готовый встречать клиентов. — Добро пожаловать в лавку… — бодро начал он, но слова тут же увяли на языке. Он застыл. Спина сама нашла опору – прижалась к прилавку, будто защищаясь от обморока. Лицо его перекосила странная, сдержанная смесь ошарашенности и липкой тревоги, которая налилась в грудь, словно горячий сироп. В горле встал плотный ком, пришлось сглотнуть, но от этого легче не стало. Взгляд его мечущейся птицей бросался по лицам вошедших. Он глазам своим не верил. Это были они — та самая пара, что растворялась в утренней мареве порта. Тот красивый, будто выточенный из лунного камня юноша, с тонкими чертами и странной аристократической нежностью… и его спутник: грубый, сломанный временем и морем мужчина, чьи руки казались слишком цепкими, слишком уверенными, чтобы не внушать смутного беспокойства. Дэ Хо сморщил нос почти незаметно. Ему не верилось, что он видит их вновь – что эта странная парочка просто взяла и зашла ровно в его лавку, как будто не было той утренней видимости, похожей на сон после недосыпа. Всё происходящее выглядело почти неправдоподобно, будто он и правда задремал лицом на витрине, разморённый полуденной жарой, и теперь видит яркий, чуть сказочный сон. Фиолетовые волосы высокого поблёскивали чернильным отливом каракатицы или сырого марганцевого камня – чистый, неогранённый аметист. А бледный спутник… казался ещё более нереальным. Белёсый, будто вымытый солнцем призрак, он едва держался на ногах, тяжело втягивал воздух, прикрыв глаза – и лбом опирался на плечо того грубого мужчины, словно тащимый по свету зыбким морским течением. И всё это – прямо посреди его аккуратной, пыльной, реальной лавки. И кулаки Дэ Хо сжались сильнее – костяшки побелели так, будто под кожей начало шевелиться неприятное предчувствие, раскрывшееся тонкой рябью по всему телу, – когда тот высокий мужчина усадил бледного юношу на пыльную, местами протёртую тахту под стеной. Слишком грубо. Так грубо, что под тканью чужих движений слышалось что-то неприятно властное, неуместное. — Посиди тут, — бросил он, словно команду карманному рабу. Аристократичный парень и правда был не в порядке: глаза без фокуса, дыхание рваное, кожа – потускневшая, будто его обдало горячим паром из печи. Он еле держал голову, и от этой беспомощности по позвоночнику Дэ Хо прошла ледяная волна. Неправильно. Совсем неправильно. Первая мысль ударила так резко, что почти сбила дыхание: его, наверное, чем-то опоили. Тем сладким, что скрывают в дешёвых пузырьках под стойкой, или чем-то хуже – сонный мак, вытяжка из жгучего корня, что делает людей мягкими, бессловесными. А потом… потом делают с ними всё, что взбредёт в голову таким, как этот тип. Мысль была липкой, неприятной, но – о боги – слишком логичной. И чем дольше Дэ Хо рассматривал высокого мужчину, тем сильнее внутри сгущалась тревога. Все в нём кричало о какой-то фальшивой помпезности, о переизбытке деталей. Походка наглая, расхлябанная, будто он считает улицу собственным трюмом. Кольца – тяжёлые, массивные, слишком дорогие для обычного моряка. Кожа ремней – выделанная, мягкая, с характерным блеском старых материковых мастерских. Рубаха – будто привезена с какого-то заморского приёма: легкая, льняная, с узором, который обычный человек и не заметил бы. Тату на шее – странные, будто поплывшие, но от этого ещё более зловещие. И эти безделушки, талисманы, побрякушки на груди… кто вообще так ходит по Каллифару? Словно всё в нём не отсюда. Чужой. Вымышленный. И именно от этого – особенно опасный. — Сколько с меня? — голос ударил неожиданно близко, глубоким сухим бархатом прошёлся по нервам так, что юноша вздрогнул, будто его окликнули из темноты. Дэ Хо моргнул, пытаясь поймать мысль, что рассыпалась, как песок в ладонях. Вернул взгляд на прилавок. На мужчину. На два веера, аккуратно положенные перед ним. Первый – деревянный, тяжёлый, раскрывшийся, как крыло гигантского унылого аиста, тянущегося над рекой. Второй – тоньше, из рисовой бумаги, расписанный мелкими веточками сакуры так нежно, будто кисть держала рука мастера, умевшего разговаривать со светом. И пах он будто лёгким облачком рисовых сладостей. Выбор, конечно… вызывал уважение. У таких людей, как правило, вкус хороший – или, по крайней мере, самоуверенный. Увы, доверия он не прибавлял ни на йоту. — Вам… упаковать? — неуверенно выдохнул Дэ Хо, сглотнув застрявший в горле сухой комок. Он нервно сдул с лица прядь, прилипшую к вспотевшей щеке, хлопнул ресницами чуть быстрее, чем следовало, и уже потянулся за тонкой бумагой и ленточками, чтобы хоть чем-то занять пальцы. — Не стоит, — отрезал Су Бон. Голос у него вышел сухим, почти шершавым, будто в горле тоже стояла жара Каллифара. Он даже не глянул толком на юношу, всё внимание тянулось к Нам Гю – тот подтаивал прямо на глазах, превращаясь в стекленеющее облачко из жара, света и пустоты. Пират прикусил губу, мысленно подгоняя торговца: быстрее… быстрее, чтоб он не рухнул. — Э-э… тогда… будет четыре серебряных монеты, — протянул Дэ Хо, специально растягивая каждую букву. Он словно вяз в собственном голосе. Чхве на мгновение даже подумал, что перед ним блаженный, тугодумный какой-то святой, и поднял на него раздражённый взгляд – тяжёлый, как выстрел. Но торговец смотрел мимо. Сквозь. За его плечо – туда, где Нам Гю, полузакрыв глаза, обмяк на тахте, и от этого движения в груди Дэ Хо что-то невнятно хрустнуло. Он опомнился, и поспешно вернул взгляд к капитану: — Простите… вашему спутнику плохо? — голос его сорвался, дрогнул, – наткнулся на что-то острое. — На солнце перегрелся, — бросил Су Бон, скомкано, будто выдыхал песок. Он нащупал мешочек на поясе и швырнул монеты на прилавок так, что те щёлкнули, как захлопнувшаяся крышка гроба. Дэ Хо чуть вздрогнул – почти незаметно – и сгреб серебро в нижний ящик. Взгляд его снова прыгнул вверх, по чужому каменному профилю, и тонкие тени сомнений снова заворошились в голове, как угли. Су Бон уже тянулся за покупкой – хотел исчезнуть, вытянуть Нам Гю на воздух, выкрасть его обратно в тень, в прохладу. Но тут Дэ Хо внезапно, почти нелепо, выставил вперёд ладонь – открытую, широкую, совершенно неуместную в жаркой духоте лавки. — Спасибо за покупку! — отчаянно пропел он слишком бодро, так бодро, что казалось – этот тон держится на чистом упрямстве. Танос моргнул. Первые секунды он смотрел на эту ладонь, как на диковину: какого демона он ещё от него хочет? Зачем жать руку после простой сделки? Кто вообще так делает в этой жаре? Но выучка была сильнее раздражения. Не пожать – значило бы пренебречь, а Су Бон терпеть не мог глупые конфликты с людьми ниже по пищевой цепочке. Он фыркнул, тяжело, как зверь, и всё же подал свою ладонь. Две руки столкнулись – крепко, на миг слишком крепко – будто каждый пытался ощутить, кто из них прочнее. Дэ Хо сжал его пальцы жёстче, чем подобало вежливому торговцу, и, не дав пирату даже вдохнуть, дёрнул его на себя – настолько резко и отточенно, что Танос едва не впечатался грудью в стойку. Сухой щелчок суставов отозвался в воздухе. Второй рукой юноша с неожиданной для своей простоты силой перехватил запястье Чхве, рывком обнажив загорелую кожу, и тянул вверх, будто вытаскивал из моря притопленный сундук. Губы пирата перекосило – от омерзения, от внезапного страха и от того, что его так нелепо взяли на крюк, словно он был какой-то нерасторопный шкипер, а не человек, переживший десятки абордажей. Он царапнул ногтями по краю стойки, пытаясь вырваться, но хватка торговца оказалась чудовищно крепкой – костяшки скрипнули, мышцы свело. На лице Дэ Хо вспухла такая решимость, что с неё, казалось, можно было снять мерку для пули: прямой взгляд, намертво вцепившийся в шрам. — Метка Британской Ост-Индской Компании, — произнёс он сипло, но отчётливо, с такой ненавистью, будто проглатывал горячий песок. Медовые глаза вспыхнули диким светом –  тем, который не про торговлю, а про правоту и жажду справедливости. Потом тон его стал тревожнее, почти самопожертвенно: — Ты же пират! Слово ударило Таносу в уши, как выстрел холостым в упор – громко, унизительно, грязно. Он скривился, будто в него плеснули тухлой водой. Тавро – та самая проклятая буква «P», выжженная когда-то на коже каленым железом, закололо под кожей ядовитым зудом, будто шрам узнал, что на него смотрят. Су Бон резко выдёрнул руку, отскочил назад, забыв и про веера, и про товар – только бы не дать никому ещё раз коснуться этого клейма. — Я позову стражу! — рявкнул Дэ Хо, облокотившись на стойку, превращаясь в неподвижную стену, у которой даже тень казалась шире. — Не надо стражу, — тихо, но жёстко бросил Су Бон, прикрывая глаза, чтобы взять себя в руки. Он провёл пальцами по переносицы, втянул воздух – медленно, с попыткой не сорваться. — Я даже ещё ничего пиратского не сделал, чтобы на меня стражу звать. Давай мы просто уйдём? — Нет, — обрубил Дэ Хо, как топором. — В порт Каллифара таким как ты путь закрыт. Только за то, что пересёк границу Шарраза – тебя должны казнить. Его лицо стало суровым, как будто каменная маска сползла на черты. И Дэ Хо, крепкий, ладно сбитый, выглядел внезапно почти грозно: плечи встали шире, дыхание стало ровнее, взгляд – режущим. Танос инстинктивно отступил. Рука сама дрогнула к пистолю – не хватает и полудара сердца, чтобы выхватить и поставить всё на линию выстрела, но… Юноша оказался быстрее. Как хищная птица, заметившая мелькнувший блеск стали, он метнулся под прилавок – и в руках у него уже был арбалет. Компактный, аккуратный, но заряженный серебряным болтом таким ярким, что у Су Бона дрогнули ресницы. Болтом, который пробивает череп, как бумагу. Су Бон остановился. Медленно, очень показательно поднял руки. Выдохнул сдавленно, рывком полузадушенным. — Дьявол… — прошипел он сквозь зубы, проклиная и жар Каллифара, и судьбу, и собственную дурацкую тягу решать вопросы по-простому.  Мысли в голове заметались с новой силой; он зафыркал зло, тяжело втягивая воздух раздутыми ноздрями так, будто пытался прожечь ими сквозняк. Горло обожгло сухим кашлем, но Су Бон все же натянул на лицо эту кривую, умиротворённую улыбку полудурка – ту, что обычно пускают в ход, чтобы усыпить бдительность слишком принципиальных, слишком юных и слишком горячих. — Да ладно тебе, — голос у него не дрогнул; только пальцы вздрагивали, будто их кольцами ловило слабое электричество, да нижнее веко сипло дергалось нервом, заметным лишь при очень внимательном взгляде. — Я ведь не пытался тебя обокрасть. Никого тут не обокрал, никого не пристрелил, хотя, честно говоря, тянуло. Даже не оскорбил, слышишь? — пробормотал он, все еще держась ладонями вперед, как смиренная жертва на алтаре. Но Дэ Хо, похоже, из тех, у кого мягкая улыбка вызывает только подозрение. Он и не дрогнул – арбалет стоял твердо, без дрожи, прямой, как укор. Металл болта поблескивал холодным серебром, и пирату пришлось сглотнуть уже по-настоящему. — Я тоже человек, — продолжил Су Бон, пытаясь протиснуть в голос каплю здравого смысла, — мне тоже, знаешь ли, может захотеться купить что-то на рынке. Для этого пришлось немного наврать на таможне – ну и что? В чем твоя проблема, парень? — Ты гниль, а не человек, — отрезал Дэ Хо, так спокойно, так ледяно, что у Су Бона внутренняя температура упала на пару градусов. — Ты буквально силой удерживаешь какого-то аристократа. Что ты с ним сделать собрался? — Чего? — Чхве моргнул, как дурак, даже щёки слегка поехали вниз, будто он забыл, как держать лицо. Потом его накрыло осознание, и рот сам собой распахнулся, выпуская короткое, сдавленное «хе». И как по заказу, прямо к этому моменту, в их стычку вплыл Нам Гю – тихо, сонно, тенью от жара, потрёпанный, но в целом уже собранный. Он приблизился, как рифовая акула, почуявшая ссору вместо крови. — Он не аристократ. И он тут добровольно, — сказал Су Бон, дернув плечом – мол, о чём вообще речь? Но Дэ Хо даже ухом не повёл. Щурясь, он рассматривал Нам Гю как редкую драгоценность с дефектом, подозрительно следя, как тот подходит к пирату без страха, как будто действительно – по собственной воле. Но ком в горле у торговца стал таким плотным, что тот едва мог сглотнуть. Руки с арбалетом застали в мёртвой стойке – ни дрожи, ни покачивания. Даже пальцы будто окаменели. — Я тебе не верю, — выплюнул он, хрипловато, почти с рвотой, — ты его опоил, ублюдок. Су Бон прыснул смехом. Усталым, нервным, пустым. Он посмотрел по лавке, – проверяя пути ухода, снова вскинул ладони и процедил: — Да он на солнце перегрелся, идиот… Но стоило только горячему блику серебряного болта прыгнуть на его щеку – голос тут же сорвался, стал тоньше и серьёзнее. Су Бон резко повернулся к Нам Гю, который стоял рядом, полузевающий, полуспящий, будто не понимая, что его вот-вот сделают поводом казни. — Нам Су, ну скажи ему! — рявкнул он, и в этом коротком выкрике было всё – паника, раздражение, ярость и отчаянная надежда, что этот бледный сын глубин хоть раз объяснит что-нибудь нормально. Нам Гю же этот пейзаж одновременно забавлял и слегка пугал: честно говоря, он вовсе не горел желанием, чтобы голову Су Бона в ближайшие пару минут превратили в идеальный домик для рака-отшельника – с ровным отверстием прямо посреди лба, одним аккуратным выстрелом. Но то, как пират внутренне съёживался от чужого оружия, как вздрагивали у него плечи, а пальцы непроизвольно подрагивали у лица, у русалки внутри тугие узлы удовольствия завязывало. Страх Таноса пах чем-то сладким и тянущим, липким и пряным – будто пахлава с орехами, запёкшаяся кровь и морские лилии. И, наверное, на вкус он был бы ещё лучше, когда боялся: кровь горячая и вспенивающаяся, мышцы плотные, упругие, приятно хрустящие на зубах; сердце – шумное, раскаченное, мягкое и тёплое в центре. Он бы и косточки обглодал… У Нам Гю в животе громко заурчало – голод грыз его безбожно, почти мучительно, – однако он привычно это проигнорировал. Лишь раздражённо фыркнул, уловив, как Танос в очередной раз умудрился перепутать его имя, и, бросив томный взгляд на раскрасневшегося торговца с арбалетом, расплылся в лукавой улыбочке, лениво склоняя голову набок. — Что ему рассказать, Су Бон? — промурлыкал он нарочито нежно. Чхве нутром, буквально позвоночником, почувствовал его недобрый настрой – холодок пробежал по спине, лопатки свело. — Может, как ты меня в каюте насильно удерживал четыре дня? Или как полностью голого бросил на палубу своей команде на растерзание? Или… может, как ты сам лично ко мне приставал? Танос простонал сквозь сжатые зубы, мысленно проклиная русалочью память и ещё более русалочий нрав. Нам Гю весело хмыкнул, влажным смешком оставив в воздухе что-то непристойно лёгкое, а Дэ Хо тем временем поднял арбалет значительно решительнее. Его палец медленно сдвинулся на спуск, будто уже примерялся к выстрелу. — Рыбка, давай без этого! — нервно рявкнул Чхве, уловив, как стремительно меняется настрой торговца. Он вовсе не желал сейчас умереть подобной глупейшей смертью. Нам Гю вместо ответа закатил на него глаза почти обиженно, изящно обошёл фигуру пирата и направился прямо к прилавку. Дэ Хо залился стремительным румянцем, стоило юноше приблизиться; каждая мышца в его теле напряглась, будто превратилась в ледяной камень. Симпатичное лицо исказилось гримасой полной растерянности, дыхание сбилось – воздух перестал слушаться, лёгкие жгло. Русалка же всего лишь мягким движением опустил ствол арбалета вниз, как будто так и должно быть, и тепло улыбнулся. — Я правда добровольно с ним шатался, — сообщил Нам Гю слегка высокомерно, косясь на облегчённо выдохнувшего пирата, которого наконец сняли с мушки. Затем перевёл нежный, спокойный взгляд на Дэ Хо. — Не убивай его, пожалуйста. Он правда ничего плохого не сделал. — Я… я не понимаю, — пробубнил так же потерянно Дэ Хо, звонко опуская арбалет на стойку. Металл коротко дрогнул, отзываясь на обрыв нити, державшей его напряжение. Су Бон, поймав этот звук, наконец расправил плечи, будто вынырнул из холодной воды – медленно, лениво, но всё же облегчённо. Руки опустились по швам, и он, тихо гремя каблуками, подошёл ближе, вставая за Нам Гю крупной, недоброй тенью. Но русалка чувствовал себя рядом с торговцем удивительно комфортно – слишком комфортно, по меркам пирата. — Тебе и не нужно, — мягко хохотнул Нам Гю, размывая всё случившееся в дурацкую, прозрачную, будто из морской пены слепленную шутку. История о пирате и русалке – зыбкая, сказочная, как будто вообще не предназначена для ушей обычных смертных. Су Бон же, словно напоминая миру, что он тоже присутствует, нагло перехватил со стойки свой честно купленный товар. На этот раз делал он это уверенно, даже зло – взглядом просверлив Дэ Хо до самого позвоночника. Торговец вспыхнул стыдом до корней волос, будто только сейчас впервые очнулся в происходящем, торопливо засунул арбалет под стойку и начал бормотать какие-то скомканные извинения. — Как тебя зовут? — тягуче промурлыкал Нам Гю, перебивая поток слов Дэ Хо так легко, будто перебивал пение мелкой птицы. И да – это было сделано специально. Специально для того, чтобы вогнать Су Бона в бешенство. Специально чтобы его имя, сорвавшееся у пирата неправильно, отозвалось теперь раздражённым зудом в груди. В голос русалки почти незаметно вплелась та самая нота флирта, лениво-спелая, сладкая. — Дэ Хо, — торговец улыбнулся во все тридцать два, чисто, по-детски, и лавка будто на секунду стала светлее. То ли от его улыбки, то ли от того, что напряжение наконец начали выпускать из помещения, как горячий воздух из перегретой комнаты. Он протянул руку, открытую, тёплую, широкую – без второго дна, без намёков, но с каким-то внезапным, очень искренним доверием. — Нам Гю, — так же представился русалка и встречно вложил свою ладонь в ладонь торговца. Его пальцы скользнули легко, приятно, будто вода нашла новое русло. И когда он пожал руку, то бросил на Су Бона такой многословный, обиженный взгляд, что капитану, будь он менее упрям и гордый, стало бы по-настоящему неловко. Но Чхве ничего не заметил – он был слишком занят тем, чтобы сверлить торговца ревнивым, хищно-оценивающим взглядом. Синие глаза пронзали крепкую, подтянутую фигуру Дэ Хо так, словно тот был новой угрозой… или новым соперником, появившимся ниоткуда. Губы его сжались в тонкую линию, брови сошлись. И воздух между ними троими – лёгкий минуту назад – стал плотнее, теплее, дрожащим. Как морской туман перед штормом. — Легендарный Танос, — вклинился он резко, будто острым лезвием рассёк тёплый простор их неспешного рукопожатия. Никто его не спрашивал, но Чхве всё равно сунулся вперёд, грубо, бесцеремонно, пытаясь выдернуть внимание силой. Его ладонь легла на руку Дэ Хо властно, слишком крепко, слишком намеренно, и торговец лишь коротко дёрнул бровью, не задерживаясь на пирата взглядом. Тёплые глаза снова вернулись к Нам Гю – и в этом лёгком, почти смиренном движении шеи Таносу почудился удар по самому эго. Ревнивый укол прожёг грудь. Он кашлянул низко, выдвигая грудную клетку вперёд, будто показывая невидимому жюри: я здесь главный, и с доведённой до абсурда гордостью выпалил: — Самый роскошный галеон в порту – мой. Нам Гю услышал этот мальчишеский залп тщеславия и так нежно, так издевательски приятно хохотнул, что Чхве ощутил, как от этого смеха у него внутри всё сжимается. Русалка же сам разъединил их руки – легко, будто играл. Нарочно встал между ними: спиной к Таносу, лицом к Дэ Хо. И оба мужчины, не сговариваясь, метнули друг в друга одинаковые колючие взгляды через его макушку. Нам Гю же только веселился. Уже открыто, нагло, упиваясь тем, как напряжение между двумя смертными натягивается, словно струна. Он длинно, изучающе окинул Дэ Хо взглядом впуская в себя исследовательскую жадность. Мышцы – крепкие от тяжёлой работы и от бесконечных переходов по раскалённым тропам Каллифара. Кожа загорелая, карамельная, теплая, как утро на белёсых берегах Шарразкого моря. Ладони большие, натруженные, горячие. На скулах живой румянец. Глаза – медовые, внимательные, удивительно добрые для человека, который только что едва не выстрелил. Он ещё слишком юн, подумал Нам Гю. Почти жеребец – сильный, неопытный, и оттого вдвойне ценнее. Одежда на нём простая, но сидящая удивительно ладно: полупрозрачная блуза, подчёркивающая линии ключиц; широкие шаровары, сползающие чуть ниже, чем прилично, открывая миру узкую дорожку тёмных волос ниже пупка. Нам Гю не удержался – провёл языком по губам. Медленно, голодно. Смотреть было невозможно прилично: его взгляд скользил по телу Дэ Хо откровенно, ощутимо, будто касался кожи. А когда он повернулся к Таносу – в голубых глазах пирата бушевал почти шторм. Это была ревность чистейшая, горячая, злая, живая – та, что всегда так сладко щекочет под рёбрами. Русалка вдохнул глубоко, тяжело, будто этот воздух сам по себе был лакомством. Полу-стон сорвался сам, еле слышный, и Нам Гю снова посмотрел на Дэ Хо – мягко, приветливо, почти благодарно за этот спонтанный вкус жизни. Дэ Хо смутился, потёр шею, улыбнулся как мальчишка, которому впервые подарили внимание слишком красивого незнакомца. Танос, кажется, готов был взорваться прямо здесь. А Нам Гю лишь улыбнулся шире, ярче, словно всё это – внимание, ревность, смятение – было его собственным тёплым морем. Чтож… это будет интересно.