баллада о шторме и песнях жемчуга

— Нам Гю! Чайки надрывно перекрикивались над мачтами кораблей, разносили своим пронзительным, наглым карканьем слухи порта Каллифар. Болтали друг с другом о лучших местах охоты – там, где на приливе вода поднимается почти до набережных заборчиков, а потом, откатившись по велению луны, оставляет на камнях сладких моллюсков и серебристую мелкую рыбёшку.  Орали о величественных кораблях под чужеземными парусами, стоящих неподвижно у массивных причалов, терпеливо ждущих своих капитанов, затерявшихся в золоте, песке и сладости восточных бёдер. Сплетничали о портовых лавках, о загорелых торговцах, о суете на пристани и о волшебных товарах: мясе диких кабанов, засоленном где-то в Европе и довезённом до этих берегов; птице, обожжённой огнем в тюрьмах; украшениях, сверкающих горными камнями; реликвиях, выдранных из замков и роскошных поместий; мальчиках – точёных, бледных, привезённых издалека, худощавых, натренированных на утехи, в грязном хлопке и кандалах, готовых на всё ради хозяина помягче; рабах крепких, молчаливых… и о бесконечном прочем, что моряки катили туда-сюда по трапам каждый день. — Нам Гю! Солнце же сегодня жарило почти ласково: не обжигало, а нежно грело щёки, оставляя на них тёплые поцелуи, переплетая золотые нити бликов в волосы. Порой оно, словно застеснявшись собственной щедрости, пряталось за редкие белые тучки, что плыли по ярко-голубому небу – широкому, блестящему полотну, будто написанному рукой востребованного художника. Море же, наоборот, было странно неспокойным: ветер гонял тяжёлые волны, и те с остервенением разбивались о причалы, расплёскивая брызги к ногам. Они катились к берегу и откатывались назад, толкали лодки, тревожно стонали где-то вдалеке в Шарразском проливе, словно в предвкушении лёгкого, но упрямого шторма, и дрожью передавали своё беспокойство каждому камню под водой. — Нам Гю! — Дэ Хо сорвался в крик снова, что есть сил, сложив ладони рупором у загорелого лица. Его бодрый, бархатный баритон разлетелся по пристани, как рассыпавшиеся осколки меди, заставив ближайших торговцев и матросов вздрогнуть и оглянуться. Пару секунд люди пытались понять, кто там так отчаянно зовёт кого-то будто с другого края мира, но, недовольно пробурчав себе под нос, снова нырнули в свои дела, в тяжелую, непрерывную суету порта. И только тогда, за пределами тёмного борта, спрятанного в тени сложенных парусов, высоко-высоко, там, где небо сияло ломкой лазурью, наконец-то появилась утончённая фигура – осыпанная золотым ореолом солнца, будто вынырнувшая из девственного света. Она махнула юркой, почти детской рукой, коротко, радостно – и сразу же исчезла из этого сияния, ринувшись дальше по палубе великого галеона. Через минуту она уже стремительно спускался по трапу: сапоги глухо отбивали ритм по влажной доске, воздух звенел от лёгких прыжков. И вот – он, живой, сияющий, стоит перед Дэ Хо во всей своей пугающей красоте. — Ты ко мне каждый день приходить будешь? — игриво промурлыкал Нам Гю, блеснув жемчужными зубами. Лёгким жестом убрал выбившуюся прядь за ухо, подняв на высокого юношу взгляд из-под дрожащих ресниц – слишком невинный, чтобы быть честным. — Мы уже неделю в порту, а ты каждое утро тут. — Он медленно облизал пухлые, блестящие губы, выдыхая так, будто флиртовал не столько с Дэ Хо, сколько с самим солнцем и ветром. — Если… если ты хочешь, могу перестать, — прохрипел Дэ Хо, голос сорван от крика, но всё равно мягкий, тёплый. Он всё так же улыбался, ярко, почти неловко, изнутри прикусывая щёку, пытаясь унять дрожь, что пробегала по груди и рукам каждый раз, когда Нам Гю смотрел прямо на него. — Я этого не говорил, — влажный смешок соскользнул с губ русалки, когда его взгляд медленно, почти лениво проехался по чужим, вспыхнувшим нежным персиком щекам – таким мягким и прозрачным, что на миг казалось, будто весь мир остановился, решив дышать только ради них двоих. В воздухе густо стоял запах соли, йода и резкого морского тепла; солнце прыгало по поверхности воды яркими, разноцветными бликами и отразилось на бледных ключицах Нам Гю так, будто на его коже играли живые огни. Дэ Хо выдохнул глубоко, до хруста где-то в груди, взгляд его скользнул по нежной линии чужой шеи, задержался, дрогнул – и метнулся обратно в тёмные глаза, блестящие затуманенной поволокой желания, словно русалка прямо сейчас представлял что-то запретное, но не решался произнести это вслух. Юноша нервно сглотнул, уголки губ дрогнули, пальцы, чуть дрожащие, нырнули в полотняную сумку среднего размера – потёртую временем и пустынным ветром, но всё ещё прочную, как те, что носят караванщики на долгих переходах. — У меня для тебя подарок, — пророкотал Дэ Хо, довольный и слегка взволнованный, и ловко выудил из сумки лёгкий, сатиновый кусок ткани насыщенного бургундского цвета, с нежным лиловым отливом. Это был арабский пояс на бёдра – красивый, мягкий, но достаточно плотный, чтобы не рассыпаться по ветру, расшитый дорогим тёмным бисером, переливающимся на солнце и складывающимся в узоры; по нижнему краю ярко звенели маленькие золотистые монетки, а тонкая бахрома в их оттенке дрожала, словно живая. — Эм… он вообще для танцев, но мне показалось – тебе подойдёт, — пробормотал Дэ Хо ещё более смущённо, и, чтобы перебить собственную неловкость и жар этой сцены, шагнул ближе и осторожно потянулся к Нам Гю, расправляя пояс, чтобы повязать его на узкие, хрупкие русалочьи бёдра. И глаза Нам Гю вспыхнули восторгом – дорогая вещичка в его руках сияла почти священно. Он поднял руки, чтобы не мешать, слегка выгнув тело вперёд, будто на каком-то неприлично-инстинктивном движении подставляясь под ткань и чужие пальцы. Крепкие руки Дэ Хо охватили его узкий, острый таз, обвивая вокруг него пояс для танцев живота; пальцы аккуратно, почти благоговейно, затянули узел справа, как раз под дерзкой линией тазовой кости, выпиравшей из-под тонкой ткани чёрных брюк. Ткань легла идеально: подчёркивая изгибы, подчёркивая соблазнительную округлость зада, спадая мягкой, почти текучей линией вдоль внешней стороны бедра. Нам Гю довольно прикусил губу – сияние бисера, звон золотистых монеток, мягкий тактильный шелест ткани будто запульсировали в нём от удовольствия. Он разгладил ладонями пояс, перебрал украшения кончиками пальцев и вскинул на Дэ Хо взгляд – слишком горячий, слишком животный, чтобы его не заметить. — Не туго? — неловко усмехнувшись, спросил Дэ Хо, облизнув пересохшие губы и выдохнув так, будто только что пробежал марафон. Он привычным движением окинул взглядом русалочьи бёдра – оценил посадку пояса, убедился в аккуратности узла – и снова вернулся к сияющему лицу Нам Гю, не скрывая удовольствия от результата. — Нет, — мягко ответил русалка, склоняя голову набок, и тепло, почти певуче добавил: — А как в этом танцуют? — Не сложно, — смущённо рассмеялся Дэ Хо, прочистив горло сухим кашлем. Он выставил одну ногу вперёд и, как мог, дурашливо дёрнул бедром вверх, пытаясь повторить движения, которые изящные красавицы исполняют на приёмах у арабских вельмож – в полумраке свечей, с укутанными в золото животами. У него вышло коряво, рублено, тяжеловато – но искренне, по-человечески. — Вот… а потом вот так, тазом… — он снова дернул таз, ещё более неуклюже, и это выглядело… ну, честно, забавно. Даже немного жалко, но до умиления. — Главное, чтобы монетки звенели, — пробурчал он, смущённо усмехнувшись. Нам Гю смотрел внимательно. Чуть оценивающе. Чуть хищно. И внутренне отметил, что, конечно, до врождённой звериной пластичности Таноса юному торговцу далеко – но для человека, привыкшего к тяжести пустыни, песку и нагрузке, движения были совсем не дурными. А потом сам повторил: легко, плавно, будто перелившись волной. Его бёдра затряслись мягко, натурально, с той самой природной грацией, что подарила ему стихия моря. И выглядело это, конечно… жарко. Настолько жарко, что какой-нибудь шейх, увидев Нам Гю в полупрозрачной ткани, с открытым животом, заставляющим монетки петь одним взмахом таза, отдал бы весь гарем на казнь лишь бы это увидеть ещё раз. А за то, чтобы овладеть им после – на мятой шёлковой простыне – отдал бы, пожалуй, и весь дворец вместе с горами золота. Дэ Хо представил это – и мгновенно вспыхнул румянцем, опустив взгляд в землю, будто его поймали на преступлении. А Нам Гю лишь тихо, довольным перезвоном в голосе, похихикал, прикрывая губы пальцами, чтобы не смутить бедолагу ещё сильнее.   — Мы можем пойти прогуляться? — снова раздался тихий, чуть хрипловатый баритон Дэ Хо, мягким бархатом скользнувший по русалочьим щекам и тут же растворившийся в густом гуле порта, так чтобы чужие уши не уловили предложения и не разрушили хрупкий момент. — Я отпросился у господина Пака на полдня, так что… эм… хочешь, могу показать тебе сад. Или, может, мечеть? — неловко добавил юноша, почесав взмокшую от жары шею грубыми пальцами и устремив всё внимание на Нам Гю. Нам Гю улыбнулся – мягко, маняще, почти заговорщицки; в глазах хищно блеснула первобытная глубинная дикость. Он медленно облизнул губы и кивнул. Дэ Хо расцвёл ярче пустынной розы на рассвете и, так же согласно кивнув – как будто соглашаясь в ответ на согласие, – предложил русалке свой локоть. Тот, не слишком рьяно, скорее по социальному приличию, легко обхватил крепкое предплечье тонкими пальцами. Послушно прижавшись ближе, Нам Гю позволил увести себя вглубь шумного порта, туда, где дома становились богаче и помпезней, где начиналась живая, горячая, бьющаяся кровь Каллифара. Лишь однажды, будто на прощание, он обернулся через плечо – на всё ещё величественно возвышающийся под ярким солнцем, на полотне плотной голубизны неба, огромный, живой, почти нарисованный самой фантазией галеон, мягко покачивающийся на неспокойных волнах Шаразского моря. — Мне кажется, или у него плечи шире твоих? — Сэ Ми хохотнула с такой дикой издёвкой, что, честно говоря, грех было бы не придушить ее прямо на месте, заколов кортиком и скинув наглый, все ещё тёплый труп в бурлящее под килем море. Она же, как настоящий художник, прикрыла один глаз, выставила руку вперёд, прищурилась, приценивалась по большому пальцу к удаляющейся спине юного торговца. — Нет, серьёзно, он вообще как-то шире тебя, — добавила она, подняв слегка сощуренный, гаденько довольный взгляд на высокую, натянутую до предела фигуру рядом. Улыбка у неё была та ещё – кривоватая, ядовитая. — Какого дьявола вообще происходит? — Су Бон выпрямился, словно солдат на смотру, спина вытянулась в жесткую струну. Он упёр ладони в борт корабля так сильно, что казалось – ещё немного, и древесина жалобно скрипнет под тяжестью капитана, не выдержав напряжения, кипевшего в нём. — Ты ж сам ему разрешил гулять с тем торговцем, — всё так же ликующе проворковала Сэ Ми, сияющая ярче новой монеты. Она швырнула в него очередной насмешливый взгляд, и ветер, будто за него вступившись, трепанул её волосы, хлестнув короткой колючей прядью по губам. Штурманка зашипела, отфыркиваясь, торопливо запихнув прядь за ухо – но злорадство с лица не исчезло ни на миг. — Я не разрешал, — низко и хрипло прорычал Танос сквозь стиснутые зубы. По скулам сжались тугие желваки, шея натянулась струной; взгляд впился в мелькающие в толпе силуэты удаляющейся парочки – будто туда, в самую жаркую глубь города, Нам Гю уносили за горло. Су Бон резко выдохнул – тяжело, почти ревниво, – и процедил, уже тише, обиженнее, как будто признавался в чем-то очень слабом: — я… я просто не смог ему отказать. — Это одно и то же, Су Бон, — тут же мягко рассмеялась Сэ Ми. Он хлестнул её взглядом – резким, раздражённым, будто плетью – так, что, казалось, воздух между ними треснул. Ледяная голубизна ударила по её лицу, но подруга даже не моргнула, продолжая жечь его своей едкой улыбкой. Выдохнув, она дернула плечами, снова удобно улёгшись на борт, и с ленивой насмешливой снисходительностью продолжила: — Я же тебе говорила, у него ветер в башке. Как у всех его породы. — Сэ Ми довольно фыркнула; Су Бон сжал губы до тошнотворного звона в висках, так и не поняв – она говорит о русалочьей крови или о легкомысленности самого Нам Гю. Эта мысль сглотнулась комком. — Он за тобой таскался, потому что у тебя морда симпатичная. А сбежал, как только первый такой же симпатичный его поманил всяким ширпотребом с рынка. Каждое слово било его под дых. Су Бон всё сильнее морщился, пальцы выгибались, белея, на борте, плечи дрожали от какой-то дикой, некрасивой обиды. — Хуже девок на Салмаре… — протянула она с удовольствием, совсем уж под нос, — шлюха… — Прекрати! — рявкнул Танос, резко, почти оглушающе, будто выстрел. Он полоснул по ней взглядом, злым и обжигающим, и Сэ Ми осеклась лишь потому, что дальше было бы уже слишком: её «шлюха» прозвенело с такой кислотной, гадкой неприязнью, что даже у бывалого моряка бы зубы свело, будто он глотнул тухлой браги. Су Бона толкнуло тошнотой; Сэ Ми же только дёрнула плечами – жест, похожий на извинение, но куда ближе к ленивой капитуляции. Руки подняла вверх: мол, «ладно-ладно, не трогаю». Сука. Он бы её взглядом испепелил, если бы мог. Между ними осела неловкая, колкая пауза. Сэ Ми, лениво зевнув, опять уставилась в сторону исчезающей в городской жаре русалки – Нам Гю и очередного идиота, купившегося на блеск тёмных глубин и солёных спутанных волос. В глазах её читалось одно только желание: чтобы тот пропал в каменных кишках Каллифа́ра навсегда, не возвращаясь ни к кораблю, ни к Су Бону. А сам капитан Чхве стоял и прожигал порт тяжёлым, бессильным взглядом, гложимый ревностью такой плотной, что от неё становилось тихо и почему-то горько. Вздох сорвался сам – надломленный, почти трагический. Он провёл ладонью по глазам, будто гоня прочь морок, и через пальцы глухо спросил: — Ты что сейчас делать планируешь? — Нет, — перебила тут же, рьяно, одним словом захлопнув ему рот. Распрямилась, будто тетива, подняла лицо к солнцу – кожа засияла, как глазурь на дорогом восточном пирожном. — Ты меня на это больше не купишь. Мы позавчера весь день ром жрали, мне до сих пор… плохо, Танос, — протянула она со смешком, звонко, как колокольчик, давая понять: если он снова хочет заливать разбитое сердце огненной водой и забивать лёгкие острым восточным дымом – пусть делает это сам. Никакой компании. Пускай ищет матросов, те хоть по утрам выпить могут без трагедий. У неё дела важнее. — Я всё ещё планирую обогатиться. Так что я иду искать чёртов компас, — бросила она, чуть раздражённо, сцепив руки на груди крестом и упершись в него подбородком так вызывающе, словно бросала перчатку. Су Бон болезненно закатил глаза, спрятавшись в тени своей треуголки. Махнул рукой – на неё, на её пыл, на весь её яд. Он был слишком утяжелён собственными мыслями, чтобы сейчас бодаться. Развернулся медленно, как огромная тёмная птица, и поплёлся к каюте, проходя сквозь полосы солнечного света и холодных теней. Мрачная тень, растворяющаяся среди бликов палубы. Оставив Сэ Ми одну – наедине с её смешками, подколками и злорадством.

*** 

Каждый уголок великого Каллифара будто распускался под солнечным ударом, дышал пьянящей восточной магией золотых ламп и горящими на тканях нитями богатейших султанов. Куда ни поверни голову – везде стояла живая, жаркая, щиплющая глаза арабская сказка, сотканная из песка и раскалённого стекла: домовые витражи пускали по расколотой от зноя мостовой радугу, так ярко, что казалось, будто под ногами рассыпаны чьи-то драгоценности. Пахло дурманом, смолой табака и сладостью фруктов, настолько густой, что стоило вдохнуть – и горло сводило сладким. Воздух дрожал, будто плавился, вплавляя подошвы сапог в землю – так, что любой путник рисковал остаться в Каллифаре навеки, если не телом, то сердцем, выжженным золотыми куполами, садами и бесконечной вязью людского гомона.  Солнце било прямо в темя, словно пыталось пробить череп, и одновременно заставляло местную кухню пахнуть так яростно, что рот наполнялся жжением каннского перца. Красота вельмож, гуляющих по раскалённым улицам, была почти болезненной – от неё глаза мокли сами по себе. Да, этот город и правда был сказкой. Громкой, яркой, беспощадной. — Спасибо, — Мин Су слегка склонил голову, как его учили ещё в детстве, и обеими руками бережно принял от рослого бородатого торговца свёрток. Внутри лежали несколько старых компасов – тёмное дерево, солёные латунные кольца, тонкие стрелки, словно заточенные под свист ветров. Торговец аккуратно уложил всё в мягкую холщовую ткань, чтобы по дороге не дребезжало, не просыпалось. Юный пират переложил в ладонь мужчине серебряные монеты, тёплые от его пальцев, и они обменялись короткими вежливыми улыбками – игра в приличия, отработанная каждым каллифарицем до автоматизма. Где-то впереди, в золотистой дымке раскалённого воздуха, у лавки с антиквариатом, поднятым со дна моря - из пастей тигровых акул, из трюмов давно мёртвых кораблей, – стояла Сэ Ми. Солнце обрамляло её, будто рисуя вокруг тонкое сияние нимба. Кожа поблёскивала как полированный мрамор, с прожилками, синяками и всеми её живыми человеческими несовершенствами – но именно поэтому и завораживала, словно античная статуя, случайно ожившая посреди арабского рынка. Ветра почти не было, но её лёгкая алая юбка, заколотая сбоку так хитро, чтобы показывать чулок и часть подвязки, всё равно покачивалась при каждом движении – будто сама по себе вела ритм города и гипнотизировала прохожих. Каблуки её звенели обычно как марш, но сегодня смягчённо шаркали по горячей мостовой. На солнце вспыхивали украшения – остро, почти болезненно, начиная от кольца в носу до тяжёлых перстней на пальцах. Эти пальцы – тонкие, быстрые, уверенные – скользили по резному дереву компасов, задерживаясь на особенно искусных узорах. Сэ Ми выслушивала торговца так внимательно, словно была сама капитаном экспедиции, а не штурманкой. В её взгляде мелькал расчёт: она отсеивала ложь от правды как по запаху.  Жар блестел на её лбу, испаряясь на открытой коже рук под тонкой тканью рубахи. Мин Су смотрел недолго – позволял себе только секунду. Мгновение. Ещё одно. И каждый раз, ловя себя на мысли, что слишком долго задержал взгляд, будто краснел внутренне. Он стыдился того, что фантазии о штурманке могли зайти куда-то не туда – туда, куда ему, тихому Мин Су, и мечтать вроде бы не полагалось. Слишком смело, слишком… опасно. Взгляд сдёрнулся с её фигуры, как бойкая рыба, сорвавшаяся с крючка, – резким рывком, почти болезненно. Мин Су тут же осёкся и отвёл глаза, будто обжёгся чем-то запретным. Не позволить себе лишнего. Не позволить себе смотреть. Тем более так – украдкой, жадно, с наивной жаждой. За такое в детстве зубы выбивали быстро и красноречиво; память об этом сидела в нём намертво, будто кто-то вытравил на ребрах. И Мин Су, при всей своей внутренней слабости, не был настолько глуп, чтобы повторить старую ошибку. Где-то в дальнем шумящем кольце рынка, среди бесчисленных лавок с тряпьём, древним железом и стеклянными побрякушками, ползали ребята, за которых Сэ Ми поручилась. То ли изображали совестных покупателей, то ли играли в жрецов скрытых кладов и утонувших сокровищ – никто толком и не понимал. Они внимали историям лавочников, которые плели свои сказки на ходу, лишь бы втюхать очередную ржавую безделушку за цену золотого жука. Любая шайтан-кастрюля, любой кусок коралла – и уже реликт, поднятый из лап самого кракена. А публика слушала. Потому что рынок Каллифара умел зачаровывать, как и всё в этом городе. Губы Мин Су чуть поджались, лицо – снова морда несчастного, битого щенка. Он выдохнул тяжело, так, что внутри будто песок заскрежетал, и, утирая испарину над губой, машинально развернул тряпичный свёрток в руках – теперь уже свой. Посмотреть. Убедиться. Хоть на секунду отвлечься от мысли о Сэ Ми, и её золотом пылающем силуэте, и запретной мягкости её колена под подколотой юбкой. Компасов было два – скучных, базовых. Не выдающихся. Одинаково тяжёлые, тёмно-деревянные, с медными и серебряными стяжками, резными, но не особо искусно. Таких по миру – сотни, если не тысячи. Но именно такие вещи в легендах и оказывались самыми волшебными. Самые серые, самые незаметные. Вечно юный источник – всего лишь ручеёк в трещине камня. Ковер-самолёт – тряпка, на которую даже бедный торговец не взглянул бы. Чаша грааля – неуклюжая глиняная миска, не стоящая гроша. Вот и здесь, подумал Мин Су, всё магическое – обычно простое. Если, конечно, все эти легенды не выдумка моряков, переживших смерть и вернувшихся с пустыми глазницами и лишенными смысла рассказами. Приходилось полагаться на чутьё… а оно его всегда подводило. Оставался интеллект – но интеллект не чувствует чуда. Он лишь анализирует. Первый компас лёг в ладонь так удобно, будто под неё и делался. Маленький, круглый, с разболтанной крышкой и мягкими линиями орнамента по бокам. Мин Су даже почти решил, что покупка вышла неплохой… пока не открыл его. Стрелки, обе, упали вниз, вяло, безжизненно, как дохлая рыба в ведре. Никуда не указывая. Ни на север, ни на юг, ни на чудеса, ни на желания. Мин Су фыркнул, сунул его обратно в карман – и взялся за следующий. Второй компас был грубее первого, будто вырезан из дерева чьей-то сильной, не особо деликатной рукой. Рубленый корпус со скошенными углами, черная широкая полоса по центру, разделяющая север от юга так резко, как топор воздух, крышка с выпуклым кругом под циферблат… даже алые вставки по углам казались не украшением, а чем-то вроде воинских отметок. Такое делают для твердых людей. Каменных. Решительных. Не для Мин Су. И всё же он раскрыл крышку ловким щелчком, крутанул коробочку в ладони, всматриваясь… и на циферблате увидел странность. Стрелки ходили кругами – бешено, слепо, так, будто собирались сорваться и улететь. Дрожали, сплетались, метались от юго-востока к северо-западу, будто в них плескалось само раскалённое марево города. И после очередного резкого оборота красная стрелка – та, что в исправных компасах всегда служит спокойным сердцем прибора – внезапно остановилась. Задрожала. И рванула, уткнувшись под тридцать два градуса к западу. Мин Су нахмурился, дернул компас, будто хотел встряхнуть из него глюк, но стрелка лишь на секунду дрогнула… и вернулась туда же. Упрямо. Словно знала лучше него. В груди вспухло странное нутряное чувство – тугое, вибрирующее. Как рокот перед штормом, когда у моряков каждый чувствует по-своему. У одних ломит старое колено. У других узел в груди затягивает так, что дышать нечем. Кого-то дергает палец, а у кого-то начинает зудеть пустая глазница – та самая, в которой давно нет глаза, а только черная дыра. У капитана Чхве всегда тянуло нутро, как земля перед ударом молнии. У Сэ Ми чесался нос. А у Мин Су – вот это. Ком в горле и режущая сухость в глазах, будто в них сыпанули тёплый песок. Он вздохнул, глотнул жаркий воздух – и послушно поднял взгляд туда, куда указывала крохотная красная стрелка. На Сэ Ми. Конечно Сэ Ми.  Она стояла чуть впереди, в золотом свете, будто сама солнцем подкрашенная. Её кожа – влажная от жары, гладкая, мраморная. Её юбка – алая, чуть приподнятая с одной стороны, чтобы показать линию чулка и тень подвязки. Украшения на теле резали свет, как осколки стекла. Палец скользил по ребристому дереву компаса, которым она любовалась, губы что-то спрашивали торговца, брови поднимались в лукавой внимательности… И стрелка. Не дрожала. Не падала. Просто указывала на неё – точно, тихо, жёстко. Горло пересохло. Сердце прорехой ушло вниз, пропустив пару ударов. Мин Су смотрел на неё открыто – слишком открыто. Удивлённо. Тяжело. И снова бросил взгляд вниз. Стрелка продолжала смотреть на неё и только на неё. Компас указывает путь к самому желанному. Самому сокровенному. Тому, что прячешь даже от себя, о чём не осмелишься сказать вслух. Морская магия всегда бьёт в самое сердце. И конечно – конечно – ничто в мире не хотелось Мин Су сильнее, чем Сэ Ми. Её признание. Её взгляд. Её руки. Её тело на простынях. Её – целиком. Компас просто разломал его, как тонкую раковину. — Что там у тебя? — голос разорвал его марево, будто саблей вспорол живот, и все мысли, аккуратно свернутые в тугой узел, вышли наружу липкими кишками. Ген Су влетел сбоку, как обычно – громко, резко, так раздражающе, что у Мин Су даже в висках свело. Шумный, рваный, туповатый по личному, очень скромному мнению Мин Су – но вот уже его пальцы, наглые и быстрые, пихают в бок и вырывают проклятый компас из его рук. — Отдай! — выстрелил Мин Су. Голос хлестнул, неожиданно яркий, острый, прямо в лицо. Он сам удивился тому, насколько звонко сорвалась эта нота, но уже бросился вперёд, вытянув руки, чтобы перехватить свою находку. Ген Су взмахнул длинной рукой, уводя компас вверх, пользуясь разницей в росте, и, ухмыльнувшись так мерзко, что даже торговые духи вокруг, казалось, в морщинах стекла фыркнули, протянул, растягивая слова: — А чё, голосок прорезался? Он выплюнул их почти ласково, как яд на кончик ножа. Мин Су нахмурился до ломоты в переносице, губу закусил так, что она стала солоновато-металлической, и вновь прыгнул – весь как пружина – упираясь ладонью в плечо Ген Су, пытаясь дотянуться до проклятого компаса. — Отдай, кому говорят! А если сломаешь?! — отчеканил он, каждое слово будто отбивая по черепу оппонента. Но Ген Су переломился назад, уверенно, почти лениво, и в следующую же секунду одной грубой ладонью оттолкнул Мин Су, так что тот едва не рухнул в пыль. Ген Су расцвёл широкой, совершенно пустой улыбкой – такой, что казалось, внутри него не душа, а пустая сухая тыква, гремящая семечками самодовольства. — О-о, так ты компас тот нашёл! — рев Ген Су разорвал воздух, будто кто-то швырнул в центр рынка зажжённую петарду. Никакой конспирации, никакого стыда – он заорал так, что обернулись даже торговцы специями через три ряда, и тут же, довольный, перехватил находку покрепче, будто именно он её вырывал из пасти морского чудища. Мин Су от его наглой ухмылки весь напыжился, маленький, взведённый, похожий на взмокшего яростью воробья в пекле полудня, и сделал шаг ещё ближе – почти вплотную, всерьёз готовясь прыгнуть. — Уж не думал, что её найдёшь ты, — ядовито выделил Ген Су последнее слово, почти сплюнув его, словно помои. Взгляд его скользнул по Мин Су как по пустому месту: ровно, снисходительно, оценивающе – и оценка явно вышла отрицательная. И Мин Су взорвался. Это было тихое, глухое «ба-бах» – как когда отсыревший порох внезапно всё равно берёт огонь. Он рванулся к Ген Су снова, быстрый, острый, отчаянный, как голодный пес, и ладонь уже почти коснулась компаса – но тот, вздрогнув, снова выкинул руку вверх, удерживая добычу над головами обоих. Однако слова он удержать уже не смог. — Ты необразованный идиот, подсосок капитана с самомнением адмирала! Верни чёртов компас! — выкрикнул Мин Су – неожиданно громко, неожиданно резко, каждым звуком хлеща по рынку, как волной от разорвавшейся бомбы. Пахнуло порохом, жарой и чем-то ещё – неизбежным. Лицо Ген Су перекосило почти мгновенно. Будто его рубанули мачете: взгляд похолодел, челюсть сжалась, тень упала между бровей. Он шагнул вперёд резко, мощно, одной рукой схватив Мин Су за грудки жилета, так, что ткань натянулась, как барабанная кожа. Он дёрнул его на себя, поднимая над землёй почти, заставляя смотреть прямо в глаза, в упор, с расстояния горячего, злого выдоха. — Как ты меня назвал?! — пробормотал он, точнее – прогрохотал, будто сквозь зубы пропуская огонь. Дыхание ударило Мин Су в щёку жарким пороховым дымом. Но самое удивительное – тот не дрогнул. Даже не моргнул. Какая-то странная, вязкая ярость, не похожая на него самого, поднималась по его позвоночнику, страхуя его спину, толкая вперёд. Он сам выдернул себя на носки, приближаясь настолько близко, что их лбы почти встретились, как у двух баранов перед столкновением. Глазами – молнии. Голосом – яд. — Как слышал, — прошипел Мин Су, и руки его уже сами сжались в кулаки, как будто кости внутри заострились. Ген Су вскинул губу, передразнивая выражение капитана, зло, резко, почти профессионально. Плечо дёрнулось – как у того самого адмирала, которым он себя считал – и кулак уже пошёл назад, на замах. Он видел, куда ударит: в скулу или в нос, размазав кровь Мин Су по горячему песку Каллифарского рынка, чтобы тот больше не смел поднимать голос. Воздух вокруг них стал густым, будто его поджаривали на сковороде. Люди на рынке чувствовали приближение драки даже боковым зрением – как животные чуют пожар. Мин Су расправил плечи шире, чем когда-либо в жизни, приподнялся чуть выше, чем позволял рост, и выглядел в этот момент не как тихий шкипер-подмастерье, а как маленькая, но крайне опасная искра. Та, что может поджечь весь корабль. И драка уже вот-вот должна была начаться. — Вы что тут устроили?!  Они оба сдулись одновременно – лопнули, как пузыри в пене: переглянулись, расправили плечи, разжали кулаки, ночной пар из них вышел разом. Сэ Ми влетела в их перепалку своей привычной резкостью – стремительной, хлёсткой, такой, что и вправду могла снести с ног, на ходу срывая этот их мальчишеский перегретый пыл. Почти распихивая их плечами, она вклинилась между ними, как клинок: быстро, остро и без сожаления. Она метнула взгляд на Ген Су – тот лишь фыркнул, обиженно, хищновато. Мин Су же она тут же укрыла своей узкой спиной – смешной холмик, притворяющийся скалой, – и заодно приподняла бровь так, что воздух вокруг чуть подмерз. Зачинщик нервно перебрал компас пальцами, сбрасывая остатки напряжения, и вдруг на лице юнца проскочила ухмылка – резкая, дерзкая, – ему в голову ударила мысль на все сто золотых. — Я, походу, компас нашёл, — протянул Ген Су с нарочитым надрывчиком, — а этот придурок пытался у меня его забрать, чтобы перед вами выслужиться, госпожа. — Что?! — визгнул Мин Су из-за плеча Сэ Ми и, естественно, попытался протиснуться вперёд, чтобы наконец-то вмазать наглецу по всем законам справедливости. Но получилось лишь растерянно хлопнуть ртом, судорожно вдохнуть и, сбив горячку, раздражённо выпалить: — Он лжёт! — Ага-а, — пропел Ген Су, передразнивая, почти высунув язык как у ребёнка, и показательно покрутил компас в пальцах, будто действительно гордился своей «находкой». — А у кого компас? — Голос его был как наждачка: шершавый, вкрадчиво-дурашливый, но с неизбежным скрежетом злорадства. И скрывать он его не собирался – наоборот, улыбался ещё шире. — Т-ты… ты… — Мин Су опять сбился, кулаки снова сжались до белых костяшек. — Я-я… я… что я? — передразнил его Ген Су, вываливаясь корпусом вперёд и дёргая головой, будто изображая, что задыхается от застрявших в горле слов. — Ты… нашёл компас? — голос Сэ Ми прозвучал почти шёпотом, но оба мгновенно развернулись к ней. На лице её мелькнула растерянность – будто мысль добралась до неё с задержкой: ресницы моргнули, взгляд сфокусировался на поблёскивающей безделушке в руке Ген Су. И только потом глаза её засияли узнающим светом. — Дай сюда, — она шагнула ближе. Ген Су покорно вложил компас ей в ладонь, расплываясь в улыбке, словно вспыхнувшая звезда. Мин Су же, обделённый вниманием, кипел позади, пыжился, но отодвинуть её так и не решился. — Как ты понял, что это тот компас? — спросила она, наконец подняв на Ген Су взгляд. И вот тут его гениальный план дал трещину. Юноша неловко облизался, стыдливо увёл глаза в небо, будто пытаясь срочно выудить из облаков хоть что-нибудь умное, и понял, что не знает, что говорить. Рука сама почесала затылок – там, где под банданой уже отсырела на жаре линия волос.  Он протянул только короткое «эм», всё так же кусая губы, старательно не глядя на Сэ Ми, и запнулся окончательно. Потух, съёжился, сжался – и лишь с виноватым лицом чуть отступил голову назад. Девушка подняла брови вопросительно, всё так же держа компас крепко, будто это был не пустяк, а инструмент допроса. В её взгляде мелькнул интерес – но почти сразу лицо стало злым, колючим и отчуждённым. Она цыкнула. Ген Су съёжился ещё больше. Мин Су наконец обошёл её и стал сбоку – словно щитом, хотя щит из него сейчас был так себе. — Он мне на… самое желанное показал, — тихо сказал он, смущённо пожав плечами. Говорил он нарочно сухо, упуская факты, аккуратно обходя детали, чтобы случайно не выдать то самое желание и не умереть тут же от стыда. Но одно только воспоминание о том, как красная стрелка компаса с бешеной решительностью ткнулась в неё, прямо в сердце его тайной мечты – это вызывало в Мин Су такую бурю чувств, что дышать становилось тяжело. Щёки у него вспыхнули не просто красным – бордовым, как будто его жарило лихорадкой. Сэ Ми кивнула сдержанно. Крышка компаса щёлкнула – и миру показался циферблат. Мин Су тут же поёжился, будто увидеть её истинные желания было чем-то пугающим до дрожи. Ген Су же наоборот тянулся глазами, как кот, который вот-вот сунет морду не туда, куда нужно. Стрелки в руках Сэ Ми ходили ходуном, дрожали, пытались найти направление, но срывались, словно бились о невидимые стены. Она недоверчиво скривилась, поджав губы. Мин Су, заметив это, тихо прокашлялся – и продолжил, теперь уже увереннее: — Они так… потому что вы, наверное, не знаете, чего хотите. Предположение было смелое. Но для Мин Су – почти очевидное. Ему самому оно казалось настолько логичным, что он выдал его без единой дрожи в голосе. Сэ Ми кивнула. Захлопнула крышку компаса – коротко, решительно. Отметила про себя, что позже проверит его куда тщательнее, чтобы понять принцип работы этой странной вещицы. Но сейчас её интересовал другой вопрос. Она снова перевела тяжёлый, режущий взгляд на Ген Су – тот тут же отшатнулся на шаг, выставив руки вперёд, будто защищаясь от удара. И её вопрос прозвучал с таким надрывом, что ответ был, по сути, не нужен. Но ей хотелось, чтобы этот лжец признал всё лично. Чтобы сказал то вслух, что и так повис в воздухе. — Так, — протянула она ледяным голосом, — кто нашёл компас? Ген Су сглотнул комок, и испарина на лбу проступила уже не от жары – от липкого, стягивающего кожу ужаса перед хрупкой, ледяной девушкой, что смотрела на него так, будто готова была четвертовать прямо на месте, срубить голову одним движением. Стало мерзко и тесно внутри, будто кто-то пальцами сжал горло. Взгляд сам метнулся к сопляку Мин Су, маячащему за её спиной, как какой-нибудь молокосос за матерёной юбкой. И от одного вида этого тихого слабака что-то внутри у Ген Су переклинило – из раздражения вырвался глухой, резкий выплеск злобы, слова сами сорвались с языка, не обдуманные, но рьяные, почти срывающиеся на крик. — А что я?! — взвился он, выпрямляясь по стойке, будто на армейском плацу, так резко, что Сэ Ми пришлось голову чуть запрокинуть, чтобы продолжить жечь его взглядом. — Я его забрал, потому что этот… этот как истукан стоял и пялился! — голос задребезжал на хрипе. Рука сама метнулась в сторону Мин Су – того уж сковало, губы поджаты, взгляд метается, и только он знает, как бешено надеется, что безмозглый Ген Су в своей тирадe не брякнет про то, что Мин Су залипал вовсе не только на компас… Иначе Сэ Ми всё поймёт. Она же не дура. И тогда Мин Су, пожалуй, со стыда бы и правда застрелился, лишь бы не видеть её осуждающего лица. Ген Су, впрочем, ни черта этого не замечал – его понесло: — Кто знает, может он его вообще к рукам прибрать хотел! Может он крыса! — Сэ Ми дернулась раздражённо, пытаясь его заткнуть, Мин Су метнул в него злые искры, но Ген Су лишь распалился, переходя от раздражения к подлинной ярости, снова неучтиво тыча пальцем в юношу у неё за плечом: — Все ж знают, что ему на корабле не место! Может, он это… решил сам сокровища найти, чтобы стать… кем-то… Или вообще нас кинуть! Уплыть с другим кораблём! Чё он так долго втыкал на компас, а? Госпожа, вы вообще видели его? Чёрт знает, что у него в башке творится! Он выдохнул резко, обжигающе, будто ободрал себе горло словами, и грудь рванула от судорожного вдоха – похоже, он действительно выплюнул всё, что копилось о Мин Су, за один залп, чтобы уж точно не осталось сомнений, насколько паршивого он о нём мнения. — Ген Су! — рявкнула Сэ Ми. Одним шагом она подлетела к нему и ударила кулаком в грудину – глухо, резко, так что его повело назад, заставило кашлянуть и осесть, глядя на неё снизу вверх, как побитый щенок. Нижняя губа дрогнула, брови взлетели домиком, собираясь в мелкие складки на лбу. — Думаешь, если он слабак и ничего не может, это повод над ним издеваться? Оскорблять? — Ген Су съёжился сильнее, поджал хвост. Она фыркнула, схватила его за ворот рубахи, дёрнув на себя, и рявкнула ниже, жёстче, прицельнее: — Отвечай.   — Никак нет, мисс, — пробубнил он, жалобно, почти скуля, мгновенно подчиняясь тому ледяному, непререкаемому приказу, что прозвучал в её голосе. — То, что он никчёмный и размазня, — прорычала Сэ Ми, нависая над ним так, что шея сама выгнулась дугой, мышцы под кожей перекатываясь плотными верёвками, — не даёт тебе права издеваться над ним. Как и всем прочим ублюдкам на корабле. То, что вы сильнее – вас достойней не делает. Усек, Ген Су?! Он пискнул – унизительно, тонко, вжал голову в плечи, будто хотел раствориться в собственной рубахе. Её рука шаркнула по его воротнику, дёрнула вниз, и он едва не вскрикнул, уже заранее ощущая на коже удар, которого ещё даже не было. — Я спросила, усек?! — повторила она так, что воздух дрогнул. — Да-да, мисс! Усек! Усек! — залепетал он срывающимся голосом, зажмурившись, будто брал на себя полный залп орудий. И только тогда её хватка ослабла. Она фыркнула – зло, разочарованно – и хлопнула его по щеке. Не больно, но резко, возвращая его в реальность. Ген Су дёрнулся, пискнул ещё разок, Сэ Ми же выпрямилась во весь рост и смерила юнца взглядом сверху вниз, как будто решала: стоит он вообще чего-то или только место зря занимает. — Дружкам своим передай, — бросила она. Ген Су тут же энергично закивал, пересохшими губами пытаясь изобразить хоть подобие понимания. Она уже собиралась отойти — довольная своей работой, выдохшая лишнюю ярость, но её вдруг дернуло изнутри, как струну, натянутую до звона. По позвоночнику прошёлся холод, пальцы дрогнули, а за лопатками расползлись мерзкие мурашки. Мин Су шагнул ближе, несмело, будто боялся нарушить пространство, что сгустилось после её крика, и тихо сказал, хрипловато: — Никчёмный… слабак? Её будто ударили. Сэ Ми ещё с малых лет знала этот свой язык – острый, как обломанное стекло. Сначала режет, потом думает. Если вообще думает. Большую часть жизни ей это помогало: называть вещи так, как они есть, без сантиментов, без лишней шелухи. На Салмаре она могла перекричать кого угодно: мат стоял такой, что у самых закалённых штормами моряков уши вяли, а торговцы крестились, чтоб не услышать вторую часть её тирады. Кулаки, конечно, тоже помогли – но это отдельная песня. Она всегда говорила резко. Правдиво. Местами жестоко. Это позволяло не быть «бабой на корабле», а стать кем-то, кого слушают, кому верят, кого боятся. Но вот сейчас – сейчас она готова была вырвать себе язык с корнем. Потому что сказала то, что не имела права произносить. И сказала ему. И впервые за долгое время ей стало действительно стыдно. Мин Су смотрел на неё так, будто внутри него одновременно стояла буря и осыпалась старая штукатурка. Разочарование, досада, усталость – всё скопом, в этих его огромных, блестящих под солнцем глазах, которыми любой театрал бы целый акт строил, лишь бы повторить эту вымученную трагедию. Он голову чуть вбок уронил, как будто мысли его давили тонна за тонной, и внутри, за расширенным грустью зрачком, мигало что-то ещё – не только печаль. Что-то острое, красное, жгучее, как перец, как соль, которой пересыпали рану. Что-то живое, чувственное, то самое, что потом ночью в темноте идёт эхом по черепу и не даёт заснуть. Она сглотнула, шагнула к нему, рука потянулась – почти, только кончики пальцев, мягко, осторожно, будто боялась моргнуть и потерять его навсегда. — Мин Су, я…  Он отшатнулся. Резко. Чуждо. Так, как он никогда от неё не отходил. Шаг назад, взгляд – волчий, губы поджаты, как будто любое её прикосновение сейчас обожгло бы кожу. Пальцы её сами сжались в кулак, а слова застряли в горле, словно её перекинули через виселицу, и это был последний, несказанный крик. Она вдохнула резко, пытаясь хоть что-то сказать – но он не дал. — Не надо, — оборвал он всё: и её попытки говорить, и думать, и двигаться. Опустил глаза, собирая по кускам своё побитое самолюбие, плечи дрогнули неровно, а когда поднял взгляд обратно – он был слишком блестящим. Слишком честным. Сэ Ми сама невольно шагнула назад, врезавшись лопатками в грудь выпрямившегося Ген Су, но тот даже не шелохнулся. — Я всё понимаю, — сказал Мин Су, и в голосе мелькнула такая кривоватая усмешка, как будто он пробовал прикрыть боль осколками юмора, но они только резали ему язык. — Вы ж не первая, кто мне так говорит. Он неопределённо махнул рукой, и всё в этом жесте было таким вымученно-язвительным, что Сэ Ми захотелось отдёрнуть плечи. И он продолжил – голос сорвался на что-то липкое, тяжёлое, обидное: — Я, конечно, знал, что вы меня считаете слабаком… но чтоб никчёмным, — он почти прошипел, обида скрипела как сухой песок на зубах. Он сглотнул, тыкая подбородком вниз, будто не хотел, чтобы она увидела, как горло дергается. — Тогда я, право, не понимаю вашего… рвения… за мной везде таскаться. Хотя… — он криво улыбнулся, резанул словами, как стеклом, — наверно, за щенками всегда забавно наблюдать. Эти его слова – пересушенные, хрустящие, как мешок с песком – поскребли по внутренностям. Сэ Ми поморщилась, отвернула голову вбок, потом резко вернула, впиваясь ногтями в свою щёку. Попыталась заговорить – но он снова перехватил инициативу, будто только этого и ждал. — Или, я не знаю… может, вы по приказу капитана за мной следите? — выдохнул он яд, раздражающий, жгучий, словно горло ему заливали кипятком. — Чтобы я нигде не напортачил? Может, вы тоже считаете, что мне на корабле не место, а я просто дурак и не вижу? Он развёл руками – жест уставший, бессильный, и от этого ещё более режущий. Сэ Ми прикусила внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовала вкус крови. Медный, горячий. Она медленно выпрямилась и, будто собираясь с остатками воли, выдохнула: — Мин Су, я так не думаю… — Ну да, конечно, — его слова прорезали гул улицы так резко, будто нож прошелся по натянутой коже. Крики чаек, гомон лавочников, тяжелое дыхание города – всё будто смолкло, утонуло под стеклянным куполом. Остались только они трое и их собственный, вязкий, личный ад. Сэ Ми поджала губы, и  впервые за долгое время – словно осела. Вся её угловатая уверенность, колючая стойкость, привычный вызов миру провалились сквозь пол. Она почти неосознанно навалилась на стоявшего позади Ген Су, будто тот был теперь единственным, что держит её на ногах. Ген Су не посмел коснуться – хотя пальцы зудели опустить руки ей на плечи, вжать в себя, отметить победу. Он сдержался. Но ухмылка – тонкая, ядовитая, неприятная – всё равно расползлась по лицу. Мин Су это заметил. И лицо его мгновенно потемнело, будто туча прошла прямо по зрачкам. Раздражение, обида и что-то уже не детское, острое, как ржавый гвоздь, пронзило взгляд. — Я слышал, что вы думаете, — огрызнулся он, разворачиваясь не полностью, а будто наполовину уходя, наполовину – бросая вызов. Грусть, что висела на нем всё это время, сорвалась и полетела вниз, уступив место злости, горячей, раскалённой, как расплавленный металл. Эти слова не просто ранили его – они заливались в грудь как кипящая руда, прожигая сердце, застывая в лёгких, так что казалось: вдохнёшь – и всё, задохнёшься. Он слышал подобное тысячу раз. С детства. От экипажа, от соседей, от чужих, от своих. О том, что он обычный. Серый. Слабак. Никто. И он глотал это, как битое стекло. До крови. До хруста. Привык. Но от неё – от Сэ Ми – те же слова звучали как смертный приговор. Хуже любого яда. Хуже пения русалки, что тянет на дно. Хуже рыка дьявола, когда он уже решает, в каком котле тебя варить. Мин Су скривил нос, и лицо его дернулось, перекосилось – гримаса была не столько отвращением к ней, сколько к самому себе. Плечи взвелись, шея напряглась. Всё тело требовало одного: бежать. Сейчас же. Пока не поздно. Потому что диалог давил на грудь, душил, как верёвка, затянутая слишком туго. Надо было уйти. Спрятаться. Хотя бы на минуту. Подумать. Вернуть дыхание. Сэ Ми увидела это – и сорвалась к нему почти рефлекторно, сердце ударило в рёбра. Но снова…  Её остановили. Мин Су вскинул руку. Резко. Чётко. Как ножом отрезал. — Я сказал не надо, — хрипло, грубо, срываясь на что-то ломкое. Он будто толкал её прочь словами, лишь бы она не увидела блеск в его глазах – тот самый, от которого щиплет нос и горит горло. Лишь бы она не увидела, как у него дрожат пальцы. Лишь бы не стояла близко – так близко, что если сердце разорвёт грудь, то её точно заденет осколками. По коже Сэ Ми пробежала дрожь – мелкая, бессильная. И она… впервые… послушалась мужчину. Замерла. Смотрела на него, растерянная, почти испуганная, будто сама потерялась в собственных словах. Мин Су отвернулся, повёл плечом, делая шаг от них, выбирая – уйти, просто уйти, пока не поздно. Пока его не сорвёт окончательно. Пока она не увидит, как по-настоящему больно.  Но Сэ Ми – заметив этот разворот, почувствовав намерение, всё понял – бросилась последним, отчаянным, хриплым выдохом, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и выпалила: — Мин Су, куда собрался?! — отчаянно прорезала воздух её команда, резкая, как хлыст, корабельная, привычная до костей. В голосе – та самая штурманская бравада, та самая жёсткость, которой она привыкла удерживать мир на месте. Как шавку, которую можно схватить за загривок голосом. Глупая, но рабочая тактика. По крайней мере – в её холодном, честном мире. Он лишь сильнее сжал губы. Лицо снова приняло оттенок усталого, надломленного разочарования – словно все эмоции вытекли, оставив только серый осадок. — Прогуляюсь, — сухо отрезал он, с налётом ленивого, колющего сарказма, будто саму необходимость отвечать считал унизительной. И в этом “прогуляюсь” было больше смелости, чем ему когда-либо приписывали. Потому что все вокруг орали о его трусости, о его бесполезности – а он сейчас перечил. Не кому-нибудь. Ей. Сэ Ми. Таких было мало. Кроме капитана, конечно – с которым они могли сцепляться каждый божий час, особенно в море, особенно когда оба считали себя правыми. Но вот теперь и Мин Су оказался не таким уж послушным. Он оказался не таким уж сломанным. Ген Су тихо фыркнул, закатив глаза. Не воспринял это всерьёз – скорее, как очередное сценическое представление для палубных пустоголовых. Всё равно, мол, без них отсюда не уйдёт. Не уплывёт.  И вдруг – спокойно, даже неожиданно для самого себя – опустил тёплую ладонь ей на плечо. Без наглости. Без насмешки. — Пусть идёт. Перебесится. Она медленно подняла голову. Запрокинула её назад так, что затылок лёг ему в грудь. Волосы рассыпались по шее, алые губы приоткрылись от неожиданности. И где-то внутри себя она вдруг поймала странную мысль: серьёзность Ген Су… идёт ему больше, чем вся та клоунада, которой он пытался заслужить чей-то взгляд. Вот таким – он выглядел опаснее. Настоящее. Жёстче. Может, тогда бы его и правда воспринимали. Она выдохнула, заставляя сердце сбавить бешеный бег. Опустила взгляд туда, где спина Мин Су уже почти растворилась в толпе – тёмной, чужой, шумящей. И начала, мучительно, неумело, складывать у себя в голове слова. Те самые, извинительные. Пронзительные. Те, которые она никогда не умела произносить. В этом они с Таносом были до боли похожи. Вдох вышел судорожным. Лицо вспыхнуло от солнца. Она сильнее сжала в ладонях проклятый компас. Медленно повернулась к Ген Су, мягко убрала его руку со своего плеча – не резко, а тихо, благодарно. И устало, почти шёпотом, опустив взгляд на вещицу, сказала: — Пойди… сбегай за Таносом. Надо ему показать компас.

*** 

Песок между пальцами ощущался как что-то слишком родное, почти забытое – будто кусок тела, который когда-то у него отняли. Он был горяч настолько, что обжигал ступни до крови, но всё равно был лучше тяжёлых сапог из грубой кожи, что сжимали кости в тиски, грозя переломать их, словно хрупкое стекло. Чулки, не натянутые до конца, сбившиеся у самой нежной кожи, будто специально оставили там складки, чтобы давить, терзать, напоминать: ты не здесь. Лазурное море шумело совсем близко. Волны тяжело приползали к берегу, срывались пенной жадной кромкой, и так же рвано откатывались назад – звали. Тянули. Обещали. Их глухой, плотный шёпот бился о его тело, как родная речь: возвращайся, возвращайся, возвращайся. Дом был здесь – в солёной глубине, в мягкой пульсации воды, в прохладной тёмной ласке течений. Небо над ним раскинулось безжалостно чистым – ярко-голубым, пустым, как выжженные глаза пирата из чужих снов. Солнечные лучи рассыпались на белые, острые блики, били в веки, в зрачки, стреляли теплом, будто напоминая о себе каждую секунду: не расслабляйся, не забывай чужое тело, бойся сгореть. Ветер трогал его осторожно. Перебирал волосы, гладил шею, скользил по скулам – игриво, почти вежливо. Он флиртовал с ним, южный, солёный, влажный, раскрывая у самого уха шёпот муссонов. И внутри от этого хотелось не смеяться – таять, распадаться, как мягкое мясо в воде. Нам Гю шёл по белому берегу там, где песок становился влажным – прохладным, липким, живым. Он прилипал к коже мелким бисером, будто точками памяти, оставляя следы, которые тут же смывала вода. Запах моря – солёный, сладкий, йодистый – заполнял его изнутри, забирался в слизистые, в горло, в глаза, так, что слёзы подступали сами собой. Когда волны касались его ступней, кожа там становилась будто светлее – вымытая лунной водой, прозрачная, тонкая. Но всё ещё человеческая. И всё ещё чужая. Ему хотелось дышать глубоко. Жадно. Так, чтобы весь этот бриз остался внутри, застрял в лёгких, не отпускал. Солёный, плотный, прохладный – даже под палящим солнцем. Хотелось, чтобы он смешался с запахом Су Бона. С миндальным маслом. С пеплом. С острыми специями. Чтобы всё это осталось на коже – тонкой, липкой плёнкой памяти. Чтобы застыло сладостью на губах. Чтобы язык помнил вкус пиратской крови. Он втянул воздух сквозь зубы – резко, до жжения. Внизу живота скрутился тугой узел, как будто что-то внутри него искало выход, билось, скреблось плавниками по внутренним стенкам. То ли от этого странного глухого жара в груди, из-за которого сердце начинало долбить по рёбрам, стоило лишь на мгновение представить лицо одного наглого, невозможного, слишком красивого для этого мира капитана – гордую линию носа, ленивую ухмылку, руку на эфесе сабли, – то ли от глубинного, вязкого голода, который поднимался изнутри как тина со дна, тянулся к горлу солёными щупальцами, доводя до тошноты и мелкой колючей дрожи в пальцах. В животе глухо заурчало. Слюна собралась во рту, густая, солёная, почти чужая – и Нам Гю судорожно сглотнул, будто проглатывал собственную слабость. Он уткнулся взглядом в линию горизонта – туда, где море сходилось с небом так тихо, как сходится дыхание с дыханием перед поцелуем. Туда, где было его настоящее место. Туда, где он мог бы забыть и голод, и имя Су Бона. Руки сами обняли его плечи – не по-человечески, неуклюже, будто он пытался удержать себя изнутри, не дать распасться на соль и пену. — Если б знал, что ты захочешь на пляж, взял бы какое-нибудь покрывало, — голос Дэ Хо проломил эту тишину сзади, тёплый, тяжёлый, земной. — Пикник могли бы устроить. Он подошёл неуклюже, пыхтя, будто песок был ему врагом, и широко улыбнулся, легонько коснувшись худого плеча Нам Гю. От этого прикосновения тот вздрогнул всем телом – резко, как от укола гарпуна, и вынырнул из моря собственных мыслей, где только что плавал между зубастыми тенями голода и лицом капитана с голосом, который иногда слышался ему даже во сне. — Так… тоже неплохо, — выдохнул он тихо, голос получился стеклянным. Нехотя отступил от мокрой кромки берега. Вода, словно почувствовав измену, рванулась следом – волны сильнее ударили о песок, рассыпались пеной, будто тянули к себе за щиколотки: вернись. Он ушёл. Вернулся туда, где песок уже был сухим и горячим, где пахло не солью, а чужим потом и солнцем. Там его ждал Дэ Хо – слишком тёплый, слишком плотный, словно выплавленный не из воды, а из раскалённой пустыни. Он протянул руку – открытую, горячую, уверенную. Нам Гю улыбнулся – мягко, правильно, почти ласково, как учили. И вложил свою ладонь в чужую. Его пальцы утонули в широкой грубой ладони, и этот контакт был не неприятным – просто… не его. Как чужая рубашка, ещё тёплая, но пропитанная не тем запахом. Дэ Хо потянул его за собой, уводя дальше от воды, туда, где волны уже не доставали даже мыслей. Помог усесться на горячий песок – почти по-джентльменски, даже бережно, и сам завалился рядом, вытягивая ноги, подставляя лицо солнцу. После ленивого зевка потянулся к сумке и начал там что-то искать. А Нам Гю остался сидеть, всё ещё ощущая на коже прикосновение волн, которых уже не было, и солёное эхо имени, которое он никогда не произносил вслух. Он смотрел на Дэ Хо, будто это было единственным способом не сорваться с края. Не смотреть в море. Не слышать его голос. Не слышать, как вода дышит в нем. Он изучал лицо юноши, медленно, жадно, как исследуют добычу – не сразу съесть, а сначала понять, где тоньше кожа, где быстрее бьётся тепло. Голову склонил, чуть неестественно, как морская тварь, принюхивающаяся к береговой плоти. Поры, веснушки, следы соли на висках. Дэ Хо был красив – это было несомненно. Загар лег на него плотной коркой, будто солнце долго вылизывало его кожу. Скулы – резкие, горячие. Язык Нам Гю невольно напрягся, будто уже пробовал их, и сразу стало сухо во рту. Глотка обожглась собственной слюной. Лоб – высокий. Нос – широкий, живой, будто умеющий дышать не только воздухом. Подбородок – крепкий, плотный, как кость, которую долго грызли бы. Глаза – медовые, тёплые, слишком мягкие, чтобы быть пищей… но достаточно живые, чтобы хотелось попробовать. О таком мечтают султанские дочери.  …Но Су Бон красивее. Эта мысль отозвалась внутри как рваная струна. Нам Гю стиснул губы. Больно. Зло. Пусто. Его взгляд медленно сполз на шею. Там кожа была натянута, как у молодых рыб – гладкая, чистая. Вены вздувались под ней, тёплые, пульсирующие, как живые нити. Он видел, как там ходит кровь. Как она ищет выход. Как она устаёт от жара. Мясо. Сытное, живое. Лучшее – всегда внутри. Но мышцы… мышцы тоже были достойны. Плечо у Дэ Хо – плотное, широкое – хрустнуло бы на зубах идеально. Его челюсти невольно напряглись. Язык дернулся. Он придвинулся сам, не заметив. Песок заскрипел под ладонями. Запах ударил в нос – пот, тепло, соль кожи, капли масла. Мускус. Горьковатый. Настоящий. Его тело отозвалось мгновенно. Кадык дернулся. Жаберные шрамы вспыхнули алым, как раны. Живот сжался в плотный, голодный узел. Он забыл, как дышать воздухом. Только глотал его, как воду – судорожно, жадно и неправильно. Он облизывался. Уже не скрываясь. Это была пытка. Издевательство. Медленное. В голове – пустота. В животе – урчание. В теле – желание разорвать, разломать, вжиться зубами. — Будешь? Голос Дэ Хо ворвался в него, как удар веслом по поверхности воды. Резко. Грубо. Выбивая его из марева. Дэ Хо уже держал раскрытый бумажный свёрток – запах сладкого ударил в нос. Кокос, сок и сахар? Нам Гю моргнул – тупо, растерянно. Словно пустотой изнутри застлан. Небольшие цветные кубики – плотные, рыхлые одновременно, облепленные кокосовой стружкой так, будто их засыпали снегом. Внутри – цельные миндальные орехи. Еда. Человеческая. Сладкая. Но в его горле всё ещё стоял вкус… теплой кожи, пульса, живой плоти. — Что это? — он вопросительно приподнял бровь, лениво опираясь на руку и сам того не замечая подался ближе, так, чтобы холод кожи начал чувствовать чужое живое жаркое дыхание тела. Улыбка легла на губы слишком красиво, слишком выучено – нарисованная поверх мыслей, которые он старательно гнал прочь. — Рахат-лукум, — Дэ Хо пожал плечами легко, почти беспечно, словно совсем не чувствовал опасной тишины между ними, тоже улыбнулся и протянул ему свёрток. — Иностранцы от него в восторге… подумал, тебе тоже может понравиться. Бумага тихо зашуршала в его руках. Кубики внутри мягко перекатывались, ловя солнечные блики – матовые, тёплые, липкие. Слишком свежие. Слишком аккуратные. Такие не лежат долго. Такие берут ещё до рассвета, выстаивая очередь в лавке, пока город только дышит солью и сыростью. — Попробуешь? — повторил парень и, не дожидаясь ответа, неловко закинул один кубик себе в рот, быстро разжевал, как ребёнок – жадно, неловко. Нам Гю ответил ему вымученной, мягкой улыбкой – такой, что не принадлежала ни сердцу, ни животу. Тонкие пальцы подцепили кубик. Он оказался упругим, плотным, будто внутри была спрятана чужая жизнь. Стружка тут же облепила кожу, прилипла к подушечкам пальцев. Медленно. Слишком медленно. Он поднёс его к губам, прикусил половину. Белые хлопья посыпались на алую пухлость, застряли на влажной коже, слюна собралась в уголках рта, тёмными блестящими каплями. На вкус – сладко. Терпко. Плотно. Миндаль хрустнул на зубах – сухо, почти как кость.  И… пусто.  Сладость распалась, как песок. Ни тепла. Ни крови. Ни насыщения. Живот сжался и заурчал, словно тело обозлилось за обман. Он провёл языком по губам, собирая кокосовую стружку, и та сухо резанула дёсны, оставляя неприятный порошковый след. Губы сжались в тонкую, недовольную линию. Он медленно перевёл взгляд на Дэ Хо – и поймал его. Тот бессовестно залип. На губы. На язык. На влажный блеск слюны, которую Нам Гю даже не пытался скрыть. — Вкусно, — соврал он тихо. Горло предательски село. Дэ Хо вздрогнул, будто его выдернули из воды резким крюком. Смущённо отвёл взгляд, почесал затылок, засуетился. — Прости… я… пялюсь… — неловко хмыкнул, плечи съехали вниз, словно вся смелость вытекла. — Просто… ты такой красивый. Я правда… раньше таких не видел. Трудно не смотреть. Прости… я не хотел тебя смущать… Нам Гю молча смотрел на него. Изучал неловкость, покрасневшие уши, линию шеи. Его смущение было почти вкусным. Вторая половинка лукума исчезла из его пальцев – без мысли, без церемоний. Он просто бросил её в песок. Не захотел доедать. Губы расплылись в тонкой, заговорщеской улыбке – и ему пришлось слизать её с себя, как след преступления, выдохнуть тяжело, с надрывом. Голова опустела, утяжелилась, как будто кто-то вычерпал из неё мысли, заменив их чем-то древним, глубинным, чужим – инстинктом. Старым, как солёное дно. Тем самым, что затапливал его зрачки дымкой, гасил свет в радужке, оставляя вместо живых глаз чёрные колодцы – без дна и без жалости. Тем самым взглядом моряки смотрят в гибельные омуты Русалочьей бухты, прежде чем их кости, вылизанные солью, лягут украшением на вечное дно. Повисла тишина. Плотная. Слишком слышная. Дэ Хо сглотнул, машинально потянулся к новому кубику лукума – просто чтобы занять рот, руки, себя. Пережевал. И, сам не понимая зачем, снова поднял взгляд на лицо Нам Гю – и по задней стороне шеи пробежали тонкие, мерзко-сладкие мурашки. Как тогда, когда случайно заглядываешь в тёмный каллифaрский переулок, и из глубины слышится звон, будто там кто-то шевелит цепи. Мысль была глупой. И липкой. Он попытался отогнать её. Ему правда нравился Нам Гю. Не только за лицо – слишком красивое, чтобы быть честным. И не только за движения – мягкие, как течение. А за что-то глубже, мутнее, теплее – то, что тянуло внизу живота и отзывалось в груди тупым, приятным теплом, как после слишком долгого плавания. Он выпрямился, расправил плечи. — Так… я до сих пор не понимаю, — сказал он, с силой прожёвывая слова, будто сам их выдавливал из себя, — как ты вообще попал на корабль… к тому пирату? Вопрос звучал осторожно. Как шаг по тонкому льду. Они редко говорили о чём-то настоящем. Их разговоры были чаще пустыми, мягкими, как водоросли на волне – цеплялись за тело, но не резали. Это было ближе природе русалок: скользить, не погружаться. Нам Гю поморщился, будто его кольнули иглой под рёбра. И всё опять вернулось к нему. К капитану. К его лицу. К его рукам. К его проклятому запаху. Словно весь мир существовал только вокруг этой наглой, вечно ухмыляющейся рожи. Плечи русалки осели. На мгновение он стал почти человеком – слишком тяжёлым, слишком уставшим от собственного тела. Он убрал выбившуюся прядь за ухо, пальцы дрогнули. В голосе Дэ Хо была тревога. Неприкрытая. Почти нежная. — Серьёзно? — Нам Гю тихо, устало усмехнулся, и в этой усмешке сквозила соль. — Хочешь о нём поговорить? Дэ Хо пожал плечами, чуть склоняя голову вбок. Слишком честный жест. — Просто… интересно, — он понизил голос. — Ты не похож ни на пирата, ни на моряка. Ты… как будто тебя из дворца выкрали. И… — он сглотнул, — мне просто до сих пор не верится, что ты добровольно с этим… Он замолчал. Слово застряло. — С Таносом, — спокойно, слишком спокойно, закончил за него Нам Гю – и посмотрел прямо. Дэ Хо кивнул. — Да. С ним. — Я вроде упомянул, — Нам Гю ухмыльнулся так, будто в его улыбке было больше воды, чем воздуха. Его слова не ложились – они расползались, как туман по чёрной глади, как лунные дорожки, что дрожат на пульсе волн. — Он меня из пучины выловил. Он растянул это «выловил» с нарочитой загадкой, будто речь шла не о спасении, а о какой-то старой игре, где никто не был жертвой, только участниками. Дэ Хо, разгорячённый, прямой, человеческий до кончиков пальцев, вскинул руки, наконец сложил недостающие куски картины. — Я так и знал! — выпалил он, поворачиваясь к Нам Гю. В его взгляде мелькнула не радость – тревога, тёплая и неуклюжая, как плохо зашитая рана. — Корабль… потерпел крушение? Да? И он тебя… спас? — последние слова заскрипели в горле, будто песок на зубах. — И поэтому ты с ним? Слушай, тебе не обязательно оставаться с этими… пиратами. Мы можем обратиться к властям, тут есть люди, которые помогают… тебя могли бы вернуть домой, тебе не пришлось бы… Он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что если остановится – перестанет верить сам. Нам Гю рассмеялся. Звонко. Русалочьй смех – как бьющиеся о камни капли, как треск льда под солнечными лучами. У Дэ Хо щёки вспыхнули, он отвёл взгляд, не понимая, в чём ошибся. — Спас? — Нам Гю провёл пальцем под глазом, будто стирал несуществующую слезу. Жест был нарочитый, театральный, почти издевательский. — Меня? Он повернулся к нему, и в улыбке стало больше соли, чем тепла. — Это я его спас. Сказано было легко. Почти горделиво. И в то же время – словно это была старая шутка, которую никто, кроме него, не понимал. Дэ Хо моргнул. Один раз. Второй. — Я не понимаю, — выдохнул он, и в его голосе впервые не было бравады – только чистое, уязвимое удивление. — Ты… его спас? Как? Нам Гю лишь кивнул, тихо захихикав снова. Он склонил голову набок, и его взгляд – тягучий, голодный, лениво-опасный – снова пополз по напряжённой линии чужой шеи. Неторопливо. Почти ласково. Будто запоминая. — Не дал горящему обломку пробить ему голову на берегу, — протянул он почти небрежно, поднимая на Дэ Хо взгляд из-под ресниц, тело лениво изгибая, словно сам этот жест был частью ответа. В словах слышалась лукавая простота, будто история и без того очевидна, будто торговец давно уже все знает и только притворяется незнающим. А Дэ Хо, наоборот, смотрел широко, беспомощно, с тем странным смешением непонимания и живой заинтересованности, которое ему было свойственно. Логичный вопрос сорвался с его губ почти автоматически – так, как вырывается дыхание после долгого молчания: — Зачем? Слово упало между ними тяжёлым камешком. Нам Гю сморщился так тонко, что это можно было принять за движение ветра. В голову поползли мысли – тихие, липкие, как водоросли в глубокой воде. Он подтянул ноги ближе, ступни утонули в тёплом песке, поясок на бёдрах звякнул серебристо; руки сомкнулись вокруг острых колен, и русалка… стушевался. По скулам медленно расплылся нежный розовый отсвет, будто кто-то провёл кистью. Вопрос больно царапнул в груди, пробуждая то чувство, которое он обычно прятал где-то глубоко, под толщей солёной воды. Почему он спас? Почему именно его Почему тогда? Он помнил всё – как моряк на берегу дышал жадно, рвано, как пёс, который только что переплыл пол-бухты кипящей крови. Как лицо Чхве было перепачкано песком, как лунный свет ложился на его скулы, смешиваясь с алостью, как волосы блестели сапфировыми отблесками. И как обломок мачты, вырванный взрывом, летел в него, резал воздух. Слова застряли в горле. — Мне понравилось, как он пел, — выдохнул он почти неслышно. Настолько тихо, что ветер должен был унести звук прочь, растворить в приливе. Но Дэ Хо сидел слишком близко, смотрел слишком внимательно – и услышал. Это было странно. Абсурдно. Будто из какой-то древней сказки, где чудовища спасают тонущих капитанов, потому что те поют им что-то важное. Фантазия Дэ Хо попробовала сложить образ – но ничего, кроме лазурного ночного берега и холодного лунного света, не сложилось.  Слова Нам Гю были как дым, как тайна, которую и сам юноша не спешил разворачивать. Торговец смягчил взгляд. Солнце ласкало русалкин силуэт, отчего тот казался почти прозрачным, живым и хрупким, как тонкая морская пена. — Ладно, — тихо сказал Дэ Хо, почти шёпотом, прочитав без слов, что дальше давить не стоит. В его голосе было то самое тёплое, доброе принятие, которое могло согреть кого угодно – даже морское существо. — Ещё успеем поговорить… и про капитана, и про всё остальное. Он сказал это мягко, по-человечески, с той наивной заботой, которая будто бы обнимала Нам Гю за плечи, не вторгаясь, а просто… будучи рядом. Дальше лицо Дэ Хо снова смягчилось, и он почти улёгся на тёплый песок, наивно раскинувшись под ласковым солнцем. Он повернул голову к Нам Гю и снова заговорил с той же беспечной лёгкостью, будто их разговор не петлял между опасными темами. — Кстати… я так и не спросил. Ты откуда? — вопрос простой, тот, что следовало бы задать ещё в первую встречу, во время их прогулки у воды. Но Дэ Хо почему-то озаботился им только сейчас – может, потому что разговор сам вывел к этому. Нам Гю тоже расслабился, как только тема ушла от Таноса. Призрачная тень Чхве Су Бона перестала чудиться в песке; небо уже не резало взглядом пирата. Фигура Нам Гю снова стала текучей, вылепленной плавными линиями, будто статуя музы, оставленная на берегу богами. И на его лице появилась та самая улыбка – мягкая, пустая, стеклянная, нарисованная. — Издалека, — он слегка дёрнул плечом и коротко рассмеялся. Говорить торговцу правду было бы чистым безумием, разрушением всей той тонкой сказки, что он плёл вокруг Дэ Хо. Да и ещё одно неосторожное упоминание Су Бона – сердце бы тут же сорвалось куда-то в горло. — Да это понятно, — Дэ Хо тоже улыбнулся, а затем тихо рассмеялся, грудь его задрогнулась. Нам Гю скользнул по нему взглядом – долгим, прожигающим – и незаметно облизнулся. — Но откуда именно? — уточнил Дэ Хо, пряча смех в низком грудном выдохе. У русалки брови сошлись на переносице тонкой складкой; он наклонился чуть вбок, так что рубаха сползла, обнажая резкий изгиб ключиц. С той же хрупкой, пустой улыбкой он ответил загадочно: — Ну… там холодно. И довольно темно. Что ещё он мог сказать? На духу рассказать про подводные ущелья глубже марсианских впадин, про шторма и редкие лучи, едва достигающие дна; про стайки серебряных рыб, про крадущихся по песку осьминогов, про кораллы и рифы? Всё это прозвучало бы нелепо.  Значит – завуалировать. Уйти в сторону. Дэ Хо этот ответ вполне устроил; он лишь вновь улыбнулся и не стал рыться дальше. — Север, получается? Нам Гю коротко кивнул. — И там… красиво? — Просто невероятно, — протянул певуче Нам Гю, растягивая каждую гласную так, будто перекатывал её на языке. Голос его заструился маревом, влажной сказкой, обволакивающей, как подводный туман. В словах скользила русалочья магия – тонкая, липкая, как серебристая паутина, что ловит взгляд и мысль.  Тело его изогнулось лениво, но соблазнительно, будто он потягивался в тёплой воде, показывая всё самое хрупкое, острое, манящее. Дэ Хо не мог отвести глаз: румянец расползался по скулам, дыхание упиралось под рёбра. Изгиб плеча, подчеркнутый белым шёлком рубахи; узкие бёдра, под которыми чёрные лёгкие брюки мягко стекали к линиям таза; лицо – красота такой чистоты, что светлый мир не видел прежде. А голос… он будто тянул за тончайшие лески где-то под сердцем, и единственное, что оставалось – дышать часто, неровно, захваченно. Юноша придвинулся ближе. Нам Гю, довольный собой, лишь чуть-чуть дрогнул – не отстралясь, а наоборот, подался навстречу. Их плечи почти задели друг друга; воздух стал душным, густым, словно застоявшаяся жара в подводной расщелине. Нам Гю склонил голову на бок, открывая соблазнительный изгиб шеи – бледной, гладкой, как отполированный мрамор. Дэ Хо взглядом скользнул по этой хрупкой линии, сглотнул резко, болезненно, и наконец выдавил: — Может, и мне когда-нибудь удастся там побывать… Голос прозвучал чуть хрипло, с растерянным теплом, и взгляд – влажный, тяжёлый – снова поднялся к русалочьему лицу. Кадык дёрнулся. Нам Гю продолжал улыбаться – мягко, медленно, будто расправлял плавники. — Обязательно, — промурлыкал он сладко, почти ласково. И тут же голод полоснул его изнутри: резкий, острый, как удар хвостом. Слюна собралась во рту, живот болезненно свело от голодного напряжения. Пульс на шее торговца бился так близко, так вызывающе, что становился почти священным, прекрасным. Ещё чуть-чуть – и он бы точно сорвался. Но Дэ Хо смущённо потупил взгляд, выдыхая тяжело, шумно, ноздрями, как перепуганный жеребец. Нам Гю тихо, еле слышно, раздражённо цыкнул – почти беззвучно – и уже в следующую секунду Дэ Хо разродился сбивчивой речью о пустынях, караванах, султанских дворцах и огнях, что видел своими глазами. Он говорил, говорил, пытаясь заговорить собственную неловкость, сжечь её словами. Русалочьи глаза сами собой закатились в пренебрежительном жесте – но, к счастью, торговец этого не заметил. Он говорил – по ощущениям, целую вечность. Нам Гю даже успел смертельно заскучать: он растёкся на тёплом песке, лениво изучая лазурную линию берега, следя, как солнечные зайчики скачут по брызгам, как вдалеке ползут в горизонте крошечные кораблики с пёстрыми парусами, как медленно плывут по небу облака. В какой-то момент его слух просто выключился. История Дэ Хо – о походах, золоте, диковинках, о каких-то господах Пак или Чон, он честно не разбирался, — рассыпалась в воздухе пустым звоном. Всё это меркло рядом с пиратскими байками Таноса, от которых у Нам Гю перехватывало дыхание. Те истории хотелось слушать жадно, безмолвно, всем существом – и дело было, конечно, исключительно в историях, а никак не в том тёплом, медовом комке, что зажигался в груди стоило вспомнить смех и глаза Су Бона. Он резко мотнул головой, отгоняя образ. Солнце тем временем медленно сползло с горячего зенита; небо вздрогнуло и окрасилось в акварельный розовый, рассыпав по песку хрупкие световые нити. Белый песок засветился мелкой искрой. Тени вытянулись – длинные, плотные, словно пальцы ночи, рвущиеся поскорее ухватиться за землю и укрыться, как уставшие звери. Море качнулось и пропело низко, глубоко; Нам Гю заслушался, тонул в этой песне. — О, Аллах! — внезапный вскрик Дэ Хо вырвал его из зыбких мыслей. Голос торговца на миг поднялся над пляжем, звякнул тревогой и тут же утонул в шуме волн. Дэ Хо резко засуетился – и Нам Гю повернул голову, мягко, лениво, скользнув взглядом по встревоженному лицу, задав безмолвный вопрос одним движением ресниц. — Я же обещал господину Паку, что уйду только на полдня… — торопливо пояснил Дэ Хо, заметив его недоумение. Нам Гю моргнул, напряжение пробежало по телу, он опёрся ровнее на руку. Торговец тем временем уже складывал свёрток с остатками рахат-лукума, застёгивал сумку, нервно усмехаясь. — Смотри на тени – уже за полудень. Нам Гю лениво перекинул взгляд к редкому сухому кусту на краю пляжа, проследил удлинённую тень, нечёткую и холодную. Затем снова посмотрел на Дэ Хо – медленно, с лёгкой, отстранённой вопросительностью. Тот рассмеялся, смягчая неловкость. — Давай я провожу тебя до корабля. И мне уже пора в лавку. — Как в лавку? — Нам Гю ожил мгновенно, будто в его груди щёлкнул скрытый замок. Глаза заблестели влажным, почти хищным свечением, губы поджались в недовольной, тонкой линией. Он поднял взгляд на Дэ Хо снизу вверх – укоризненно, слегка сердито, почти капризно – и тут же замер, поняв: добыча уходит. Просачивается сквозь пальцы. Непростительное расточительство. Да и всё это – бесконечная пустая болтовня, смущённые взгляды в сторону, румянец на скулах – уже начинало раздражать его. Человеческое трепыхание, человеческая нерешительность. Лицо Нам Гю на миг стало острым, раздражённым, но тут же растворилось в наигранной мягкости: глаза вспыхнули мокрым блеском, нарочито печальным, губы дрогнули, как у ребёнка, потерявшего любимую игрушку. Он уверенно подался ближе, уже не играя в случайность, и положил ладонь прямо на горячую кожу руки Дэ Хо. Холодные пальцы коснулись его запястья – и по коже торговца взвился рой мурашек, будто ледяная россыпь пробежала по кровотоку. Он застыл, поднял взгляд на русалку, едва понимая, что происходит. Нам Гю надувал губы – капризно, слегка игриво, – склонил голову на бок, и голос его выдохнул шелковым ворохом: — Так рано уходишь? Перед тем как ответить, Дэ Хо только ртом щёлкнул – воздух стал вязким, мысли спутались. — Я… мне правда нужно в лавку… Мы завтра сможем ещё погулять, — заторопился он, слова путались, дрожали, вываливались как-то слишком быстро. Нам Гю же продолжил наступать – скользящим движением, медленным, но стремительным по сути. Пальцы его скользнули выше по предплечью, едва касаясь кожи, поднимая каждый волосок, будто не пальцы – а шепоты, скользящие под кожей. Дэ Хо напрягся телом, но не отпрянул. Послушный. Тёплый. Податливый. Именно такой, какой был нужен. — Но если сегодня пираты решат отплыть… — пропел Нам Гю, наигранно драматично, чуть сводя брови домиком, губы поджимая в притворной тревоге. — Я не думаю… — пробормотал Дэ Хо, но голос его предательски упал.  Глаза сами, будто не по человеческой воле, снова скользнули к ключицам русалки – бледным, точёным; затем к малиновым губам, влажным, избыточно притягательным; к изгибу плеча под белым шелком. Он сглотнул. В такой близости думать стало невозможно. Хотелось только брать – целиком, полностью, без остатка. Мысли сжались в тугой комок, дыхание сбилось, в ноздри ударил запах свежего моря, жемчуга, соли, прохладной глубины. Кожа Нам Гю казалась такой желанной, что по шее торговца пробежала сладкая, ломка мысль: коснуться губами, попробовать вкус. Пальцы дрогнули. Нам Гю улыбнулся – сдержанно, почти лениво, наблюдая, как на скулах юноши вспыхивает жар. Как пульс на шее дергается всё чаще. Как человек растворяется. И тело его выгнулось мягкой, податливой дугой – сладкой, зыбкой, будто выточенной из самого запретного сна. Холодная ладонь уверенно скользнула выше, цепляясь за крепкое плечо торговца. Плечо было широким, тёплым, и под кончиками пальцев вздрогнуло почти греховно, предательски. Он вцепился сильнее, корпус лениво двинулся вперёд, грациозно, как хищная кошка, что знает, что добыча уже не убежит. Лёгкий взмах ноги, тень движения – и в следующее мгновение он уже сидел у Дэ Хо на бёдрах, оседлав их уверенно, притягательно, так естественно, словно делал это всю жизнь. Началась мягкая, вязкая, почти музыкальная игра. Грудь Нам Гю изящно выгнулась, прижалась к чужой дрожащей, и он с кошачьей лаской потерся о Дэ Хо, будто отмечая его. Холодные пальцы сначала сомкнулись на шее, проверяя, насколько податливое тело под ними, а потом скользнули ниже, исследуя. Мускулы под ладонями оказались такими – горячими, плотными, туго натянутыми, – что у Нам Гю сладко закружилась голова. Он изучал его грудь, медленно, неторопливо, играючи, откидываясь назад, чтобы видеть лицо Дэ Хо. Улыбался уже грязно, откровенно, со смелым намёком, снова плавно поёрзав на зажатых между его бёдер напряжённых бёдрах торговца. На горячую щеку упал влажный, тягучий поцелуй холодных губ – медленный, будто росчерк. Дэ Хо застыл. Словно оглушённый. Пальцы его вцепились в песок, как в последнюю спасительную поверхность, будто через него медленно утекал остаток рассудка. Дыхание сбилось не то что в комок – в судорожный, горячий срыв. Мышцы свело, сердце забилось так бешено, что, казалось, вот-вот проломит ребра изнутри. На шее вспухла тонкая набухшая жилка, глаза заметались по лицу Нам Гю – ошарашенные, испуганные, ничего не понимающие. Скулы медленно залило багровым жаром. А его член – предатель, враг, – от каждого скольжения узких, мягко прижимающихся бёдер напрягся резко, быстро, как у взволнованного неопытного мальчишки. — Что ты делаешь? — сорвалось у Дэ Хо. Голос – почти шёпот, горячий, сорванный. Он сглотнул, не смея отвести взгляда от довольного, хищно-пошлого лица Нам Гю. Грудь его вздымалась судорожно, слишком быстро. А Нам Гю только чуть сильнее улыбнулся. Его руки продолжили скользить по чужой жаркой коже, мягко, будто ненавязчиво, но внутри – точечно, уверенно. Ладони проникли под ворот блузы, холодная кожа на мгновение смешалась с горячей. Пальцы медленно поднимались вверх, вдоль шеи, к волосам, перебирая их, чувствуя каждый дрожащий мускул под собой. А его бёдра – мягкие волны – то и дело плавно покачивались на чужом напряжённом достоинстве, вызывая у Дэ Хо срывающиеся, почти болезненные вздохи. В голове у Нам Гю упорно билось только одно: Это не Танос. Он наклонился ближе, так близко, что дыхание его стало тенью на коже Дэ Хо. — А на что похоже? — мурлыкнул он ему в ухо, нежно, лениво, почти невинно. И тут же скользнул губами по чувствительной коже под ухом – медленно, тепло. Языком лизнул раковину, цепляя мочку зубами, чуть оттягивая её и выдыхая в неё мягкое «ммм…», чувствуя, как под ним всё тело Дэ Хо дрожит, как струна, тремор возбуждения накатывает волнами, готовый вот-вот сорваться. — Прекрати… — сорвалось у Дэ Хо сиплым, сломанным, будто не его голосом вовсе, в тот миг когда тело, совсем не спрашивая разрешения, дернулось вверх бёдрами, требовательно, жадно, в ответ на сладкую, текучую власть, в которую его окунул Нам Гю. И это движение – беззащитное, открытое, почти умоляющее – само врубилось в русалочьи расставленные ноги, плотью невольно трусь о плоть, будто два зверя нашли друг друга в пещере, полной ласковой темноты. Первый гортанный стон вылетел у торговца так внезапно, что тот будто испугался самого себя – пальцы впились в песок до боли, до хруста, будто он цеплялся за берег, пока весь медленно тянулся в пучину. Он уже был на грани – натянутый, возбужденный, обессиленный – но руки всё ещё не поднимались, застыв по бокам как заклятые: боялись позволить себе тронуть, боялись признать собственное желание, боялись сорваться окончательно. — Я… не могу… — его голос уже был словно раздавленный между рёбер. — Ты… мы… почти не знакомы… — слова осыпались, ломаясь, будто песочные статуэтки под чьей-то ногой. Нам Гю едва удержал смешок – тягучий, насмешливый, как капля мёда на жале. Он провёл пальцами по линии напряжённой челюсти, медленно, со знанием, как именно прикоснуться, чтобы чужое тело дрогнуло ещё сильнее. А затем губы. Холодные, влажные, опасные. Они скользнули вниз, туда, где шея переходила в череп, где кожа тоньше и горячее, чем воздух пустыни, где каждый нерв жил собственной жизнью. Вкус пота, соли, юности, горячей крови под кожей – всё это накрыло Нам Гю, и он на миг прикрыл глаза, чтобы не зарычать прямо в эту дрожащую впадинку. Он прошелся поцелуями глубже, ниже, ближе к биению пульса, к той вибрирующей жилке, что стучала словно отданная ему в зубы живая струна. И каждый этот удар был как глоток – пьянящий, манящий, почти священный. И всё же: Это не капитан Чхве. Проклятая мысль, как нож в подреберье. — Расслабься… — промурлыкал он почти ласково, почти заботливо, почти нежно, но каждый звук был пропитан хищной сладостью, как подслащённый яд. Его дыхание обжигало красное, пылающее ухо Дэ Хо, а пальцы – длинные, артистичные – разминали напряжённые плечи, заставляя тело предаваться всё глубже. Он скользнул ниже – по дрожащей груди, через вздымающуюся ткань рубахи – едва-едва царапнув ногтями, так чтобы это больше ласкало, чем ранило. Провёл вдоль рёбер, по бокам, по натянутым дугам таза, словно изучая, как построена эта добыча, по каким линиям она ломается сладко, покорно. Дэ Хо задрожал, заробел, но не отстранился – наоборот, ещё сильнее утонул в собственном тупом, тягучем возбуждении. Голова сама откинулась назад, оголяя русалке больше кожи, больше тепла, больше живой, бьющейся страсти. И Нам Гю жадно, неторопливо, методично продолжил заклеивать эту шею поцелуями, маленькими укусами, тёплыми влажными касаниями – как хищник, который уже выбрал, где будет рвать. — Я… а~ах… я не хочу делать что-то, что ранить твоё достоинство, — выдохнул Дэ Хо, захлебнувшись горячим воздухом, когда Нам Гю сомкнул губы на мягкой, солоноватой коже под плечом. Его поцелуи сыпались, как мелкие молнии: быстрые, влажные, оставляющие на ключицах торговца узор из огня и соли. Сердце у Дэ Хо грохотало так, будто пыталось вырваться наружу и броситься к этим жадным, бесстыжим губам, и Нам Гю слышал этот стук – отчётливый, сбивчивый, слабый. Он чуть не рассмеялся, давясь сладостью. Бёдра снова качнулись – плавно, почти лениво – и чужой горячий стон расплескался по песку, как вино по белой скатерти. Дэ Хо дрогнул, будто его ломало изнутри; голова кружилась от жары, от запаха моря, от грубой, липкой правды происходящего. Песок под ногтями уже резал, будто наказывал за малейшее движение – и всё равно руки не поднимались. Он держал их прижатыми к земле так, будто боялся, что, стоит отпустить, сорвётся и сделает что-то не обратимое, не прощаемое. — Я не против, — промурлыкал Нам Гю у самого уха, обдавая кожу влажным дыханием; от этого у торговца по позвоночнику пробежала дрожь такая сильная, что плечи чуть поднялись сами. Русалка отстранился, с ленивым, плотоядным удовольствием рассматривая, как в тёплых, некогда честных медовых глазах тихо тухнет совесть – как будто пламя, погашенное росой. Зрачки раздулись почти до черноты, и теперь в них отражался только он: изгиб русалочьего тела, тонкая талия, губы, которые просили греха. Нам Гю потянулся вперёд, спина выгнулась мягко, подчиняясь току воды, и он лизнул его в губу – не целуя, не лаская, просто метя, как хищник, который наконец решил тронуть добычу зубами. Язык скользнул по приоткрытому рту – неторопливо, с нажимом, оставляя тягучий, липкий след. Русалка улыбнулся уголками, накручивая прядь густых волос Дэ Хо на палец, и сладко, почти насмешливо пропел: — Я не кусаюсь, Дэ Хо. Юноша сглотнул громко, почти болезненно, и его руки наконец оторвались от песка – осторожно, будто проверяя вес собственного греха. Пальцы дрогнули, коснулись острых, упругих колен под лёгкой тканью. Один раз. Второй. Медленно. Испуганно. Он будто щупал мираж, который может испариться, если дотронуться слишком смело. Нам Гю довольно выдохнул, прижимаясь ближе, проводя губами по шее, оставляя влажные, горячие дорожки. Бёдра вновь прошлись вперёд, надавив сладко, уверенно, и новый короткий стон сорвался с губ торговца – уже гораздо глубже, неосторожней. А в голове русалки, как колокол, как удар по затылку, снова вспыхнуло: Это не Су Бон. — Это неправильно, — последнее, что сумел прошептать Дэ Хо, голосом уже совсем не своим, сорванным о чужую кожу, о горячий воздух, о собственную вину. Его дыхание ласково коснулось тонкой шеи русалки, будто оставляя на мраморе его кожи личную печать позора и покорности. Ещё один вдох – мягкий, дрожащий, смиренный – и юноша прикрыл глаза, отдаваясь этому тяжелому водовороту, этому надрыву, этому сладкому падению. Он ластился под чужие гибкие руки, под тёплые губы, под юркий, наглый, мокрый язык; тело его уже не сопротивлялось, только просило, тянулось, растворялось в чужих прикосновениях, будто сдалось окончательно. Тёплые ладони его, всё ещё осторожные, но уже по-хозяйски жадные, скользнули вверх по стройным русалочьим ногам, зацепив ткань брюк, надавливая пальцами с жадным нажимом. Он ласкал холодную кожу, гладил её, сжимал упругие ляжки – требовательно, растерянно, почти униженно – и прижал Нам Гю ближе, заставляя гибкое тело снова изогнуться и податься вперёд. Трение – ритмичное, плотное, обжигающее – разбило его рассудок окончательно, и Дэ Хо выгнул бёдра вверх, в отчаянной, мучительной попытке получить больше. Нам Гю откликнулся охотно – как будто ему впервые подарили что-то редкое, острое, дорогое. Его бёдра плавно качнулись ещё раз, проведя холодной линией по чужому распухшему достоинству, и улыбка на его лице стала хищной, тёмной, почти звериной. Он жадно вдохнул запах горячей, готовой плоти, и глаза блеснули в тени волос влажным, опасным мраком – голодом, который нельзя утолить ласками. И в этот миг. Боль. Резкая. Стремительная. Бессмысленно-жестокая. Такая, что мир вспыхнул белым огнём. Она прорезала тело до костей, так стремительно, будто могла унести сознание за один удар сердца. По мышцам пробежала судорога – хлесткая, жгучая – и Дэ Хо с хрипом вдохнул, выгибая спину, будто его пронзили насквозь. Плоть на плече разошлась мгновенно, под острыми, жемчужными, голодными зубами. Горячая кровь рванулась наружу – напористо, густо, сладко. Она хлынула вниз по плечу, пропитывая ткань блузы жгучей лавой, стекала по локтю, разбивалась каплями о песок, который тут же настоялся кровавой влажностью. Глаза Нам Гю закатились в белое от удовольствия. Он жадно глотнул этот жгучий сок человеческой жизни, позволив ему пролиться в рот, стечь по языку, по зубам, вниз по горлу – сладко, тяжело, обречённо. Но этого было мало. Совсем мало. Голод вспыхнул сильнее, с дикой, звериной яростью – и где-то там, в глубине этого голода, мелькнула короткая больная мысль о Чхве Су Боне, тонкая, как порез. Живот заурчал, сладко, опасно. Грудь сжалась. Воздух вырвался из ноздрей горячей струёй. Русалочьи зубы сомкнулись глубже, прорезая плоть по линии между шеей и плечом. На этот раз – без жалости. Они разорвали кожу, разодрали мясо, и Нам Гю, резко дернув головой, вырвал желанный кусок – тёплый, живой, дрожащий. Кожа треснула, растянулась в кровавые нити. Мясо рванулось, пульсируя болью, и оказалось у него на языке. Немой крик застрял в горле Дэ Хо. Он едва смог дышать. А Нам Гю – наоборот – задышал глубже. Голод, удовольствие и похоть в нём слились в одно дрожащее, вибрирующее пение, будто сама морская бездна раскачивалась внутри его груди. По выгнутому позвоночнику пробежало липкое, настойчивое тепло, когда он начал пережёвывать ещё теплейшее, всё ещё живое, трепещущее человеческое мясо, будто смакуя его как декадентский фрукт. Плоть таяла на языке горячей тухлой сладостью, чавкала влажно, и хрустела на зубах, когда он перекусывал плотную, упругую, чуть тянущуюся, как жвачка, загорелую кожу, а затем проглотил – медленно, почти с лаской – чувствуя, как в него вливается солёная мощь жизни. Мир дернулся. Расширился. Захлебнулся тёплым светом. Нам Гю вдруг захотелось рассмеяться – тихо, радостно, как ребёнку, получившему наконец запрещённую конфету. Грудь сжалась от блаженства, от переполняющей, бездонной силы, что поднялась из живота к горлу – и он засиял улыбкой. Настоящей. Хищной. Обнажённой. Красной до липкости. Улыбкой зверя, который помнил о своей природе каждую секунду, – существа глубин, где нет милосердия, только голод, и вечное чёрное давление воды. Хотелось ещё. Он выгнулся дугой, гибкий, грациозный, как морской уж, и прильнул снова ближе – так близко, что его перепачканное кровью лицо почти касалось пепельного, бледнеющего лица Дэ Хо. Когти впились крепче в широкие плечи, и он рванул вниз острыми пальцами, как кошка, заигрывающаяся с добычей, оставляя на коже длинные бордовые рытвины. Ткань одежды разошлась под его руками с хрустом, будто поддаваясь ему с удовольствием. Кровь текла щедро, вязкая, тягучая, и капала с его подбородка на собственную шею, рисуя алые дорожки по груди и животу. Нам Гю слегка запрокинул голову, ловя эту кровь языком, и снова впился зубами в разорванный рваный край раны – глубже, грубее, вгрызаясь так, будто хотел вырвать саму суть человеческого тела, его мягкое, восхитительно податливое нутро. Чавканье стало громче, мрачнее, он рвал, кусал, заглатывал, и каждая новая порция тёплого, влажного мяса падала в него, как в бездонный колодец. Дэ Хо же был уже пустой оболочкой, живой только наполовину, дрожащей так мелко, что казалось – сейчас рассыпется на куски вместе с песком. Боль была такая, что резала слух изнутри, будто собственная плоть кричала. Глаза затуманились, дыхание рвалось в оглушённых, коротких, обезумевших вздохах. Он не понимал. Не мог понять. Слёзы скатились по щекам, горячие, слабые, но руки его всё равно бессильно лежали в песке, как у куклы, которую сломали в суставе. Нам Гю снова чавкнул – тягуче, сыто, почти интимно. Дэ Хо ответил ему тихим звуком; даже не стоном, а скорее обрывком дыхания, которое не успело стать словом. — Ну не смотри так на меня, — мягко, почти ласково хохотнул русалка, отстраняясь ровно на столько, чтобы поймать взгляд юноши. Одним пальцем он снял с губ плотный сгусток крови с крошечным волокнистым клочком мяса и, не отрывая взгляда, медленно, неприлично жадно облизнул палец, сокрушая остатки языка. В глазах его танцевали сладкая жестокость и восторженное, настоящее удовольствие. Лицо Дэ Хо исказилось, но не в отвращении – в немой, детской, необъяснимой обиде, будто мир нарушил какое-то неписаное правило. Но русалка, весь в крови, сияющий хищной радостью, не дал этому выражению прожить долгую жизнь. Он рванул остальную ткань на груди, обнажая горячие, дергавшиеся от боли мышцы, и наклонился ниже, обгладывая сладкое человеческое мясо уже без изящества – по-звериному, глубоко, с мясистым хрустом, рвя его чередой коротких, ненасытных укусов. И на этот раз крик всё же прорвался. Глухой, рваный, почти беззвучный – словно его выкрали у воздуха на вдохе. Кровь пошла новой, густой и горячей волной. Тело дёрнулось в последнем, бессмысленном протесте, скорее инстинкте, чем воле. Силы выскользнули вместе со спутанным сознанием, утёкшим куда-то в горячий песок. Нам Гю навалился сильнее, зубами глубже входя в плоть, и Дэ Хо, потеряв всякую стойкость, рухнул на бок, а потом полностью завалился на спину. Песок обжёг его, разорвав свежие порезы, липко вошёл в них, приклеился к коже, смешался с кровью в серебристой мути боли. Перед тускнеющими медовыми глазами раскинулось голубое, слишком нежное небо – чистое, девственное, будто не отсюда. Не из той реальности, где его тело уже перетянуты в рваные клочья, разделано зубами, открыто когтями до самой сути. Всё вышло бы даже красиво, если бы жизнь не текла из него неумолимой струёй – медленной, мучительной. Но Нам Гю заговорил, словно легко, и даже немного обиженно: — Эй. Не умирай. Он сел ровнее, вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони, глаза блеснули раздражением. Пальцы схватили Дэ Хо за лицо, длинные костяные когти царапнули по скулам. Нам Гю встряхнул его голову, будто силой загоняя остатки сознания обратно в череп. — Я не люблю тухлое мясо, — капризно бросил он, перекосившись с искренней брезгливостью. И затем улыбнулся – жадно, безумно, почти счастливо – и снова опустился вниз, прогнувшись в гибкой спине, чтобы сорвать очередной кусок плоти с груди. Дэ Хо застонал, и Нам Гю, удивительно мягко, почти ласково, погладил его по щеке – как награду за стойкость. Рука скользнула ниже, будто нарочно задевая рваные края раны; горячие пальцы лезли под кожу, вызывая рой болезненных искр. Боль вспыхнула такой силой, что казалось – тело горит изнутри. Дэ Хо дёрнуло новой судорогой, но он всё ещё был жив, и для русалки это было куда важнее всего остального. — Сейчас будет очень больно, — издевательски прошептал Нам Гю, улыбаеясь так, будто до этого боли не существовало вовсе. Он сполз по телу ниже, устраиваясь у колен. Рука надавила на живот – тугой, поджатый в последнем животном страхе. Пальцы продавили плоть до самого пупка, затем поднялись чуть выше, словно ласково поглаживая. Дэ Хо смотрел пустым взглядом в сияющее небо. А Нам Гю, всё так же мило улыбнувшись, когтями вошёл в живот. С наживой. С живой отдачей. Кожа разошлась лоскутами, мышцы треснули, и русалка мастерски, одним жестом, рванул вниз, распорол юноше брюхо. Тело – уже едва ли Дэ Хо – забилось в конвульсиях. Кишки блеснули на солнце влажными тугими петлями; слёзы катились по вискам и исчезали в песке. А Нам Гю, не церемонясь, засунул руку внутрь. Роясь в плотных, горячих внутренностях, раздвигая их когтями, ища что-то своё – как ребенок, увлечённо перебирающий игрушки в коробке. Кровь залепила его до локтя – густо, липко, горячо – измазав до последнего изгиба пальцев, будто намеренно отмечая его истинную суть, первородную, русалочью, хищную. Она подсыхала на коже быстро, оставляя багровые полосы, и при каждом движении трескалась, словно сама плоть воздуха не выдерживала его касаний. Когда Нам Гю, оскалившись, наконец вынырнул из тёплого дрожащего нутра, кровь взвилась вокруг него алым росчерком – солнечным дождём, рассыпанным по песку. Тягучие струи стекали вниз с его руки, с его губ, с его груди. Дэ Хо почти не дышал. Перед глазами у него плавали мерцающие круги, размытые пятна цвета, которые то растворялись, то возвращались, будто мир пытался удержать его хотя бы тенью. Небо сверху было нестерпимо ярким, синим до белизны, и это чистое небо казалось издевательством – слишком живым для того, кто лежал под ним. Всё сузилось до боли: глубокой, выворачивающей, бесконечной. И до вкуса крови, сладко-горькой, поднимающейся изнутри так резко, что он начал захлёбываться – солёной, чужой, обжигающей глотку; каждый вдох отдавался влажным хрипом, будто в груди плескалась вода. Нам Гю довольно повёл плечом, опираясь на остатки тела так привычно, будто это был просто камень на берегу. В его тонкой, чуждо-изящной руке темнела блестящая печень – гладкая, подрагивающая, всё ещё теплая. Он поднёс её к губам, вдохнул, будто нюхал цветок, и медленно втянул первый кусочек, позволяя нежности органа мягко растечься по языку. Откусил снова – чуть глубже, чуть жаднее – изредка бросая пьяноватый взгляд на дрожащие остатки Дэ Хо, будто проверял, жив ли зритель его пиршества. — Будешь? Лучше твоих сладостей, — протянул он игриво, почти певуче, показывая юноше наполовину съеденный кусочек. Улыбка мелькнула, тонкая, как разрез ножа. А затем он расхохотался – звонко, надрывно, с той пугающей легкостью, что бывает у того, кто давно не считает смерть чем-то серьёзным. Дэ Хо уже не слушал. Словно звук мира утонул у него в ушах, оставив только далёкое шуршание воды и отсчитывающий время стук собственной умирающей крови. Нам Гю театрально пожал плечом немного разочарованный зрителем, который не смог оценить представление, и снова принялся за своё. Он доел печень – быстро, жадно. Рука вновь скользнула в разорванные живые ткани; влажный звук, будто кто-то с силой окунул ладонь в глубину колодца, пронзил воздух. Дэ Хо дёрнулся – не человеком, а чистым рефлексом – глаза закатились, тело судорожно выгнулось. Жизнь почти ушла из него, расплескавшись, как вода из разбитой амфоры. А Нам Гю, с тем же аппетитом и щенячьей радостью, что в нём просыпалась от всякого «лучшего куска», вырвал почку, поднёс к губам, с наслаждением впился зубами. Дальше русалка наклонился глубже – обеими руками, быстро, без паузы, почти танцуя движениями – когти распарывали остатки плотских перегородок, раздвигали, открывали, давали доступ к новым тёплым слоям. Всё происходило стремительно, красиво и ужасно, как если бы хищник разбирал огромный фрукт, от которого невозможно оторваться. Он запихивал куски в рот так жадно, что порой даже не успевал прожёвывать – просто глотал, позволяя теплу скользить в него целиком, будто впитывая жизнь прямыми глотками. Голова у него шла кругом, приятно, тяжело, будто волна наконец-то ударила в правильное место, и он впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему сытым. Невыносимый, рвущий кости голод отступил, растворился теплой пеленой, и пришло то редкое блаженство, что бывает только после живой, горячей плоти. Обгладывать Дэ Хо до костей он, конечно, не собирался – это было бы некрасиво, – но насытиться так, чтобы не чувствовать жажды ближайший месяц, хотелось. Кожа под когтями порвалась снова, эластично, с влажным хрустом, и кровь хлестнула на раскалённый песок густыми сгустками, превращая землю под телом в тёплый, вязкий бульон. Красные нити стекали по его предплечьям до самых ступней, и Нам Гю, не обращая внимания на липкость, с лёгким, почти ленивым удовольствием пережёвывал очередной кусок плоти. Дэ Хо снова затрясся – резко, бессвязно, как будто тело пыталось вспоминать, что такое жизнь. Его сокращали судороги почти смертельной агонии: разодранный в клочья, он уже не был собой, оставаясь лишь пустотой рыхлой, распоротой плоти. Он умирал – медленно, слепо, тяжело. Зрение ударило во вспышку, белую и глухую, а затем так же тихо стухло – как уголь, залитый морской водой. Мрак чистой, холодной смерти обрушился на глаза, заполнил их до краёв; зрачки поплыли, стекленели, становились неподвижными, кукольными. Нам Гю наблюдал это с мягким вниманием, будто смотрел, как догорает свеча. Пульс замедлился. Дыхание сбилось, превратилось в булькающий, завязающий звук, а потом остановилось – вышло из лёгких последним, рваным, отчаянным вздохом. Крепкое когда-то тело юного торговца – живое, яркое, гибкое – сначала скрутилось в последнем мышечном сокращении, и Нам Гю с интересом разглядывал, как дергаются оголённые мышечные жгуты, как тянутся, как рвутся. Потом тело обмякло. Пальцы остекленели, расслабились, раскинулись на песке; ноги потянулись и сползли, лишённые силы. Жизнь покинула его, оставив вместо человека лишь порванный мешок костей и мяса. Последняя слеза агонии так и засохла на виске, не добравшись до земли. Русалка только пожал плечами. Дэ Хо, в общем-то, продержался довольно долго.  Любопытно – а сколько бы продержался Су Бон, если бы он разорвал его загорелую грудь когтями? Мелькнувшая мысль была слишком настырной, липкой; он прогнал её, как докучливую мошку, почти раздражённо-детски, не желая, чтобы Чхве опять засорял ему голову. Покончив с интересным, он ел ещё недолго – без прежнего удовольствия и азарта, скорее по необходимости. После смерти плоть быстро становилась твёрдой, жёсткой, неприятно приторной; сладость порчи лезла в нос и в зубы, особенно под этим ярким, сухим солнцем. Тухлятина всегда раздражала его, почти оскорбляла. Поэтому трапезу он закончил скоро – и, больше играя, чем желая вкуса, лениво слизал тёмные следы крови с пальцев, вытянув язык чуть нарочито, забавлялся собственным жестом. После – пришло лишь тягучее блаженство. Тело наконец осело, размякло, будто в нём разжали все потайные пружины; на языке ещё теплился густой сладковатый привкус чужой плоти. Нам Гю вдохнул глубоко, шумно, грудь вздыбилась буйной волной, впуская солнечный жар, и он ощутил, как подсыхающая кровь стягивает кожу в хрупкую, ломкую корку. Воздух резал лёгкие, будто слишком свежий после долгого голода, но от этого лишь сильнее туманило голову – приятным дурманом сытого зверя. Живот был набит до плотной, почти болезненной тяжести – той правильной, желанной тяжести, что гасила голод на самом дне. Юность Дэ Хо растаяла на его языке, размазалась под ногтями тёмными тёплыми ошмётками, отдавала лёгкой истеричной сладостью, как крепкое вино. Он облизал губы; зубы мягко втянулись, сменившись ровной жемчужной улыбкой, а пальцы всё ещё подрагивали от наслаждения – будто он пережил не убийство, а лучший, выматывающе-сладкий секс в своей жизни. Всё тело откликнулось той же оргазменной волной – тяжкой, ленивой, медовым теплом скользнувшей под кожу. Хотелось рухнуть прямо здесь, в тёплый, влажный от крови песок, вытянуться и задремать, растворившись в послеполуденном жаре. Но такую роскошь он себе позволить не мог. Не рядом с этой раскуроченной тушей. На алых простынях Су Бона было бы куда приятнее: в душной, пахнущей морем капитанской каюте, где всё пропитано его запахом. Можно будет даже немного себя побаловать – грязно, лениво, пробуя своё человеческое тело заново, как новую игрушку. Комок подкатил к горлу – нелепый, почти тошнотворный. Стоило лишь вспомнить улыбку Су Бона, как сердце болезненно хлестнуло о рёбра. Нам Гю сглотнул и резким движением отбросил назад слипшиеся от крови волосы, теперь похожие на острые тёмные сосульки. Он поднялся на ноги, шатаясь, опираясь на мясо под собой: почти соскользнул вниз, чуть не ткнулся лицом в песок. Всё его слегка штормило – как палубу в шквал, или будто он действительно осушил бутылку рома залпом. Колени дрожали, дыхание было тяжёлым, ленивым – из-за того самого прожорливого насыщения, что распирало живот; глаза слипались, сон мягко подползал к нему. Но всё равно он выпрямился ровно, гордо, как будто не был весь залит с головы до ступней кровью. Песок, налипший на его штаны мокрыми, багровыми пластами, осыпался к коленям и падал на землю, словно тяжёлые рваные хлопья. Шёлк рубахи промок до последней нити и теперь липко тянулся к коже, грубо облепляя стройный торс; брюки велись так же, но Нам Гю не обратил на это внимания – привыкший жить во всём влажном, липком, морском. Он сладко потянулся – хищно, лениво – бросив брезгливый взгляд на разверзнутую плоть под собой. В воздухе уже проступал первый тонкий запах разложения, различимый только его морским нюхом. Значит, пора сваливать – и чем быстрее, тем лучше, пока от этого тепла и тухлой сладости его окончательно не стошнило. Не удосужился даже сполоснуть руки в море – лишь провёл ладонью по лицу, размазывая подсохшую кровь, и заложил грязные слипшиеся пряди за уши, будто это могло хоть как-то привести его в порядок. На деле – ничуть: выглядел он по-прежнему катастрофически жутко, словно вынырнул из самой утробы кошмара. Но русалку это волновало меньше всего. Он мягко, почти лениво переступил через тело, валявшееся в безмолвии смерти; медальоны на поясе, подаренные Дэ Хо этим утром, теперь тоже перемазанные в алом, дрогнули и тихо зазвенели – будто в ужасе, на высоких сиплых нотах. Песок тонко резанул голые ступни, но о сапогах он давно забыл: они так и остались где-то у входа на пляж, последние чистые вещи в этом мире, последние следы его утекшей человечности. И на это – плевать. Хотелось только спать. Ленивая, тягучая дремота тянула его за ресницы, точно тёплая волна, и Нам Гю, не раздумывая, повернулся и пошёл обратно вдоль берега – шатко, но плавно, будто всё тело покачивалось в медленной зыби. Надо вернуться в город, подняться на корабль, завалиться на алые простыни в капитанской каюте и немного вздремнуть после плотного обеда… ну или сперва довести себя до сладкого, иступлённого возбуждения ласками-фантазиями о Су Боне и его крепких руках – так, словно ничегошеньки не случилось сегодня. Его фигура – стройная, манящая, страшная, вся перемазанная в том, что ещё недавно дышало и говорило – удалялась в лучах солнца, оставляя позади длинную печальную тень. На горячем песке оставалась только боль прожитой смерти, тёмная кровавая каша, медленно оседающая в тишину. В этой груде когда-то билась проворная, упорная жажда жизни – теперь же от неё остался лишь тёплый след, впитавшийся в землю, которая всегда принимает всё.

*** 

— Ну и как ты поняла, что это тот компас? — пробормотал Танос, развалившись полупьяно на шатком стуле. Он лениво потянулся к глиняной чаше, подцепил сухими ловкими пальцами зажаренную, крупную, мясистую креветку и отправил её в рот. Хитиновый панцирь приятно хрустнул на зубах, сок обдал нёбо горячим, ароматным вкусом, и перец распухшей волной обжёг язык. Щёки у капитана тут же запылали ещё сильнее. Кабак гудел. Они выбрали его намеренно – шумный, яркий, насквозь пропитанный чужими голосами, так что их собственная болтовня тонула в общем реве. Здесь никто не станет прислушиваться к странной пиратской компании: каждый занят своим делом, своими сделками, своими тайнами. Стол они заняли в стороне, у витражного окна полу-подвального этажа, где тёплый расходящийся закат дробился в деталях мозаики. Воздух пах настоящей восточной сказкой. Тонкие струйки благовоний путались с сухим жарким ароматом пустыни; в углях кальянов тлела сажа, густой табачный дым поднимался белой, молочной пеленой под потолок. Сюда же примешивался запах людского пота – тех, кто валился сюда после знойного рыночного дня, – терпкие травяные духи, выветрённая кожа сапог, нежный аромат шёлковых платков, которые привлекательные иностранки покупали утром на торговых рядах. Стены из рыхлого песчаника впитывали в себя медовый, плотный свет ламп, и тот разливался по ним будто патока. На лепнине и пёстрых витражах плясали тени, а на редких колоннах красовались смелые рисунки – полуразмытые мазки Камасутры, пожелавшие удачи путнику. Сладкая выпивка щекотала нос. Сэ Ми одним движением опрокинула в себя бокал пряного вина – терпкого, густого, из редкого бурого винограда, – шумно поставила его обратно и нависла над столом, уткнувшись в Таноса прямым, настырным, тоже изрядно выпившим взглядом. Алые капли блеснули на её губах, и она медленно слизнула их, не отрываясь от капитана. — Смотри сюда, — легко, дерзко бросила она, даже не ухмыльнувшись, а кинув на стол настоящий вызов, бойкий и яркий, как удар кабацкого ножа. Сэ Ми бесстрашно схватила компас, вертнула между пальцами – блеснул латунный обод, зацепил свет витража, – и так же ловко перебросила его картографу, лениво махнув рукой. — Мистер Ча, покажите ему, — пропела она, уже тянуясь обратно к бокалу, где на дне густо блестели остатки вина. Картограф едва заметно поклонился – вежливо, сухо, с той джентльменской строгостью, которой он, похоже, держался даже посреди самых развязных кабаков Востока. Щёлкнул крышкой, развернул компас, и стрелка, дрогнув, закрутилась бешеным кругом… пока не замерла, упёршись точно в Су Бона – в Легендарного Таноса, капитана, который всё ещё расслабленно растекался по шаткому стулу. Танос нахмурился, поднял взгляд, сначала на стрелку, потом на картографа – тот оставался непроницаемым, будто резным каменным идолом – и только после этого капитан расплылся в кривой ехидной улыбке, мягко подсвеченной тяжёлым винным румянцем. — Боги… мистер Ча, вы, выходит, мечтаете обо мне? — раздалось у стола, пьяно-весёлое, почти мальчишеское. Картограф лишь сильнее сжал губы, как будто реплика Таноса была оскорблением его ремеслу. Сэ Ми же наклонилась вперёд так резко, что кубок задребезжал о дерево, и кажется, будь она трезвее – хлопнула бы капитана по голове. Но вместо этого влепила пощёчину только словами: — Идиот. Да нахрен ты ему сдался. Су Бон медленно повернул к ней лицо – мокрый взгляд, мутный блеск глаз, брови домиком, нижняя губа трогательно выпячена, будто он собирался всхлипнуть. Настоящий театр. Она цыкнула, как строгая мать на непутёвого сына. — То, что у тебя в кармане, Танос… — протянула она уже ниже, туманнее, словно слова сами сползали с её языка медленным дымом. Каждое растянутое слогом дыхание будто заставляло даже табачный туман вокруг замолкнуть в ожидании. Танос прикусил внутреннюю сторону щеки – улыбка слетела с лица так резко, будто её сорвал внезапный ветер. В глазах промелькнуло что-то похожее на трезвость, болезненную, как удар студёной водой; ром горько отозвался в горле, торопливо сдавая свои пьяные позиции. Он выровнялся по струнке, ладонь сама хлопнула по груди, точно по условному сигналу, – там, где внутренний нагрудный карман сидел у сердца, и где уже почти месяц лежал тот самый камешек, греющий его лучше любого огня. — Ага… — выдохнула Сэ Ми, жадно следя за каждым движением, за каждым дрожащим мускулом его лица. Её ухмылка вспыхнула, кольцо в носу сверкнуло разноцветной искрой – дерзкой, как приманка удильщика, яркой, как маяк охотнику за чудесами. — Русалочий камень… Прости, конечно, что растрепала, но надо же было как-то проверить… — Нет, нет, — Танос перебил, вскидывая руку, будто хотел не дать словам разлететься дальше. Движение получилось резким, неправильным, но Сэ Ми всё равно молча осела на стуле, сделав большой глоток вина и довольно фыркнув, словно своё уже сделала. Он медленно повернулся к картографу, протягивая ладонь раскрытой вверх – жест просьбы, почти мольбы, с той лишённой гордыни откровенностью, что бывает лишь у моряков, ищущих путь. Мистер Ча, ни слова не говоря, вложил компас ему в руку – бережно, будто передавал не прибор, а чью-то судьбу. Су Бон сглотнул так громко, что сам его звук резанул тишину. — Быть не может… — просипел он и опустил взгляд. Компас лежал на его ладони – тяжёлый, как обещание, тёплый, как чужое сердце. Волшебный. Настоящий. У него дрожали пальцы, когда он провёл ими по шероховатой поверхности тёмного дерева: лак местами сточилcя, словно артефакт прошёл сквозь больше бурь, чем любой человек в этой комнате. Су Бон ощущал каждой косточкой внутри: это чудо. Настоящее. Из тех, от которых в груди поднимается мальчишеский крик, как у счастливого всадника, впервые схватившего лучшую лошадь в жизни. Губы пересохли. Он щёлкнул крышкой, будто боялся дотронуться к тайне дольше, чем позволено. Но стоило взгляду упасть на циферблат, как стрелка сорвалась и закружила бешеным, слепым вихрем, – так быстро, что отражённый свет распался на кольца. — Что с ним? — брови Су Бона мгновенно сошлись, лицо померкло. Он встряхнул компас раз, другой, ищущим, почти отчаянным движением, как будто от этого могло что-то измениться. — Бывает, у меня тоже так, — спокойно отозвалась Сэ Ми, перекатывая бокал в пальцах так лениво, словно говорила о погоде, а не о внезапно ослепшем компасе. Её голос прозвенел мягкой сталью, тянущей внимание к себе. Су Бон вскинул голову – послушно, почти по-собачьи, как тогда, когда она звала его по имени и он был уверен, что она – единственный человек на свете, который точно знает, что делать. Но сейчас она лишь пожала плечами, и это бесило. Сухо. Недостаточно. Как глоток воды, которого не хватило, чтобы утолить жажду. — Бывает? — раздражение дрогнуло в его губах, стянуло их в тонкую, злую полосу.  — Вы, может, не знаете, чего хотите? — лениво, но неожиданно внятно подал голос Ген Су, до этого развалившийся у края стола, как выброшенный штормом морской котик. Он уже до конца прикончил вторую бутылку и теперь глядел мутновато, но с каким-то странным азартом. Су Бон рванул взглядом на него – резко, дико, зверем, как будто матрос только что осмелился потрогать его по рёбрам копьём. Сэ Ми тут же метнула в юнца взгляд, который обычно получают дети, схватившие что-то острое. Ген Су сжался плечами, но духу хватило буркнуть: — Это Мин Су придумал, если что… не бейте. — Всю жизнь знал, чего хочу, а тут вдруг… позабыл, — сухо, жестко, почти с треском отозвался Су Бон, будто кого-то отчитывал на палубе под свист ветра. И, судя по выражению лица, пропустил мимо ушей последнюю фразу о Мин Су. Ген Су только неопределённо пожал плечами, отвернувшись к своему недопитому кубку. Было видно – хотел что-то добавить, но ни смелости, ни глупости больше не осталось. — Ну а может… у вас в жизни что-то поменялось, капитан. Вот вы и не знаете теперь, — вдруг совсем уж осмелев, промямлил он, жестом обводя воздух, как будто пытался нарисовать круги новых обстоятельств. Су Бон фыркнул. Неприятно, коротко, как пёс, которому наступили на хвост. Звук зубов щёлкнул в воздухе. Но – не возразил. Как будто где-то под грудью что-то кольнуло слишком честно. Как будто стоило только заговорить – и вывалится вся та мутная пучина, что с недавних пор поселилась в нём… тёплая, беспокойная, живущая своим биением… напоминающая о себе ночью, когда он закрывал глаза и видел – не глаза людей. Нет, не сейчас, – оттолкнул он этот образ, будто его можно было сбить ладонью, как мошку. Но не получилось: ощущение оставило след, тянущее, нелепо-тоскливое. Су Бон махнул рукой, отгоняя весь разговор, юнца, мысли, самую реальность. — Чёрт с ним, — глухо выдохнул он, захлопывая крышку компаса. Маленький щелчок почему-то прозвучал так, будто он собственными руками запер клетку с чем-то, что лучше не выпускать. Волшебное сокровище исчезло в его кармане – рядом с камнем, рядом с теплом, рядом с той странной надеждой, что жила в нём уже почти месяц. И он понял: если думать дальше – утонет. Он резко выпрямился, поднимая бокал выше головы, возвращая себе тот самый нагловато-дурашливый, полупьяный вид, который годами служил ему бронёй и стягом. — Тогда за сокровища, господа! Сэ Ми! — пророкотал он, криво и весело ухмыляясь. Он хотел, чтобы подняли бокалы все – и поднялись вместе с ним. Чтобы никто не заметил, что рука у капитана чуть дрогнула. И что в глубине его взгляда что-то нового, теплого и тревожащего мигнуло, едва он вспомнил, кто в последний раз смотрел на него так, будто видел не капитана, не хвастуна, а… что-то другое. То, чего он сам ещё не смел назвать. Сэ Ми резких перепадов его настроения, к счастью, не заметила – иначе потом издевалась бы до тех пор, пока он не посинел от злости. Она лишь усмехнулась, заглянув в мутноватое нутро бокала, и тут же махнула им перед его лицом, привлекая внимание. Затем подхватила бутылку и опрокинула её горлышком вниз над кубком. Из неё лениво скатились всего две последние капли, глухо, почти насмешливо стукнув по меди – яснее намёка и быть не могло: тост она бы с ним разделила охотно, да вот только выпивка за столом окончательно вышла. — Бухло кончилось, — сказала она грубо, дернув плечом. Су Бон недовольно выругался сквозь зубы и опустил свою чашу, поднимаясь с насиженного места без лишних слов. Кивнул ей коротко и ясно – понял – и, не раздумывая, вылез из-за стола, направляясь к бару за новой порцией горячительного. Повод был весомый: тайный компас, ещё один шаг к сокровищам, и пусть шаг этот был крошечным, почти смешным – Таносу уже чудилось, будто он держит золото в ладонях, чувствует его тяжесть, его обещание. Он прорвался сквозь толпу полупьяных лиц и широких плеч, лавируя между столами и дымными завихрениями, пока не добрался до стойки. Лохматый бармен за ней оживлённо трещал с каким-то посетителем на ломаном английском, размахивая руками и разгоняя густой кальянный дым. Локти Су Бона тяжело, почти устало оперлись о гладкое, плотное дерево стойки – тёмно-красное, благородное, отполированное чужими ладонями. Рука махнула сама собой, привычным жестом намекая повторить заказ. Бармен в ответ лишь коротко, почти незаметно кивнул и, закончив разговор, побрёл к ящикам с вином и прочим алкоголем. Танос расслабил плечи, склонил голову, тяжёлую от мыслей, и позволил себе короткий, спокойный выдох, на мгновение уходя в себя. Но длилось это недолго – слух снова зацепился за ломаную английскую речь. На этот раз разговор показался ему слишком уж занятным, чтобы пропустить его мимо ушей. — …да, его рыбаки нашли где-то часа три назад, на пляже, — мужчина арабской наружности, в смешной, чуть съехавшей на бок феске, с редкими волосами, тронутыми сединой, наклонился ниже, почти заговорщически понизив голос. Танос, не привлекая внимания, подался ближе – лениво, будто просто искал удобнее место у стойки, ровно настолько, чтобы каждое слово долетало ясно и отчетливо. — Ну так и что, э? — хохотнул второй, узкоглазый, подтянутый, с рублеными скулами, ломая фразы на чужом языке. Он резко глотнул вина и беспечно пожал плечами. — Каллифар. Тут за золото режут каждый день. — Ты погоди, — первый нервно дернул плечом. — Я с Османом говорил. Он сказал: если бы просто тело – тогда да. Но тут… о Аллах, — мужчина оглянулся воровато, будто стены могли слушать, и Танос инстинктивно опустил взгляд в стойку, раскачиваясь пьяно, почти нарочито, разыгрывая того, кому сейчас хоть шепчи про переворот – все мимо ушей. — Он говорил, это был кошмар. Его будто драли. Рвали, — голос снова опустился до хриплого шепота, и собеседнику пришлось наклониться ближе. Танос сделал то же самое, почти зеркально. — Но не зверь. Нету таких зверей здесь. Говорят… — пауза повисла густо, — чудище. Только оно так могло. У Су Бона внутри что-то сжалось, медленно, тягуче, как перед надвигающимся штормом. Нутро скрутило узлом, в горло кольнули тонкие, ледяные иглы. Он поджал губы, пальцы на краю стойки напряглись, побелели. Предчувствие было мерзким. Осознание – ещё хуже. — Так а кого нашли-то? — уже без смешка, осторожно спросил второй, отставляя бокал. — Хоть имя есть? Танос замер. — Да этого… мальчишку, что у Пака в лавке работал, — ответил первый тише, почти устало. — Совсем юный. Жалко. Мир качнулся. В нос вдруг ударил резкий запах тины и соли, будто море дохнуло прямо в лицо. Су Бон резко выпрямился, кулаки сжались на дереве стойки так, что хрустнули суставы. Он сорвался с места, даже не дождавшись бутылок, оставляя за спиной шум, дым и голоса – все это перестало иметь значение. Через толпу пьяниц и просто посетителей кабака он на этот раз прорвался стремительно, без всякой вежливости и украшений – будто сам был штормовым ветром, сорвавшимся с моря, или буйной волной, что не разбивается о берег, а сметает всё подчистую. Он расталкивал людей плечами и локтями, почти не разбирая лиц, торопясь, спеша, будто каждая лишняя секунда могла стоить слишком дорого. Стулья скрипели, столы опасно качались, кто-то ругался, кто-то отлетал в сторону, словно мелкий камень под колесами тяжёлой кареты. К своему столу он навалился резко, обеими руками, грубой тучей, с тяжёлым, сбитым дыханием – будто после короткого, яростного бега, хотя на самом деле его гнала тревога. Она жгла изнутри, поднималась к горлу, втыкалась под сердце, заставляя вдохи комкаться и рваться. Пустая посуда жалобно звякнула от удара, медь и глина отозвались тонким, тревожным звоном, и этот звук мгновенно привлёк внимание. Сэ Ми, уловив перемену в нём, в один миг протрезвела. Улыбка сошла с её лица, взгляд стал цепким и настороженным – она поняла сразу: что-то случилось. Что-то плохое. — Нам надо обратно на корабль. Срочно, — быстро, почти выдохом бросил Су Бон. Брови его дёрнулись в коротком спазме, челюсть напряглась. Он махнул рукой – резким, командным жестом. — Подъём. Сейчас же, — рявкнул он вполголоса, так, чтобы не привлекать лишних ушей. Сэ Ми сорвалась первой – как всегда, его правая рука. Она даже не взглянула на пустые кубки, только подошла ближе и взяла его за предплечье, крепко, уверенно, так, как умела только она. Одним лишь взглядом подняла с места Ген Су, и тот послушно, без обычных шуточек, подчинился. — Что случилось? — спросила она тихо, сдерживая тревогу, губы поджаты. Но Танос был слишком взведён, слишком натянут, чтобы объяснять. Он раздражённо дернул плечом, подхватил треуголку, до этого небрежно висевшую на спинке стула, и одним движением нахлобучил её на голову. — По дороге объясню. И, не дожидаясь остальных, уже двинулся к выходу, разрезая толпу, уверенный, что его команда пойдёт следом – как всегда, повинуясь голосу капитана. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма, будто вот-вот вырвется наружу, пока они почти бежали – быстрым, нервным шагом – по вьющимся улицам Каллифара, уже остывающим от дневного жара и рыночной суеты. Закат медленно стекал по каменным фасадам, вытягивал тени, делал город глубже, уже не таким приветливым. Они шли среди закрывающихся прилавков, опрокинутых корзин, свернутых тентов, стараясь не привлекать внимания – хотя внимание, казалось, само липло к коже. Стража на перекрёстках выглядела иначе. Острее. Слишком внимательно. Их взгляды задерживались на лицах прохожих чуть дольше, чем нужно, будто искали кого-то конкретного – пустые, звериные глаза, что не отражают света. Су Бон ловил себя на том, что и сам оглядывается слишком часто, будто надеясь – или боясь – увидеть за спиной знакомую худощавую тень. Ту самую. Лёгкую, ленивую, словно случайную. С кучей блестящей дряни за пазухой и вечной насмешкой в движениях. Будто он вот-вот появится – стоит только повернуть голову. Но тени были чужие. Тяжёлые. Недобрые. Они тянулись по стенам и мостовой, словно знали о нём что-то такое, чего он сам ещё не осознал – и делиться этим знанием не собирались. Песок, поднятый вечерним ветром, лез в глаза, скрипел на зубах. К ночи пустыня всегда холодна – но Су Бон не мог понять, что именно вызывает дрожь: воздух или паника, липкая, навязчивая, уже подбирающаяся по позвоночнику, медленно, почти ласково, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. Он сглотнул ком. До порта они добрались меньше чем за час – время сжалось, расплылось. Солнце уже утонуло за горизонтом, оставив у кромки моря лишь алый росчерк, будто день подписался напоследок. Его галеон возвышался впереди почти жутко – тёмная, массивная фигура из мрачного дерева, гроза морей, покачивающаяся на волнах с тревожной, живой нетерпеливостью. Су Бон шумно выдохнул, подходя к трапу, расправляя плечи, словно готовил себя к удару. — Вы не можете быть уверены, что это он, — сухо, почти хрустяще прозвучал за спиной голос мистера Ча. Су Бон поморщился. Ему не хотелось думать. — Конечно, это он! Кто ж ещё?! — вспыхнула Сэ Ми рядом, злая, как молния, бьющая в одно и то же место. Она нарочито громко ударила сапогом по трапу, взлетая наверх. — Мы не знаем, — резко отрезал Су Бон, стараясь остудить её – и себя заодно. Догадки были слишком быстрыми, слишком острыми, но вера в них пугала ещё сильнее. — Просто… найдите его. Он бросил на команду жёсткий, капитанский взгляд, поджав губы. — А почему вы думаете, что он на корабле, капитан? — неуверенно спросил Ген Су, хмуря брови. Этот вопрос грыз его ещё с дороги. — Просто знаю, — сухо ответил Су Бон. Потому что знал. Нутром. Сердцем. Потому что слишком хорошо представлял, куда именно потянется русалка после своих проказ – и где его стоит искать. Они поднялись на корабль. Все разбрелись по углам. Танос же лишь тревожно поджал губы и проводил тяжелым взглядом, как тени растворяются на палубе, пока та не опустела. Смахнув с себя панику – грубо, как стряхивают воду с рук, – он быстрым шагом направился к своей проклятой каюте, будто туда его тянула липкая, глубинная магия, не оставляя выбора. Ком в горле пришлось глухо откашлять в кулак. Дверь заскрипела почти святотатственно, когда он распахнул её и скользнул внутрь – в тишину и темень, не тронутую даже скудным лунным светом из кормовых окон. Пахло кожей, воском и железом – знак нехороший. Воздух был густой, тяжёлый; ладан и его миндальное масло тянулись плотным шлейфом, будто их нарочно пролили на ковёр всего несколько минут назад, и теперь ткань навсегда пропиталась маслянистой, ореховой сладостью. На губах оседал привкус терпкой меди. Глаза медленно привыкали к темноте, зрачки раскатывались в холодной голубизне радужки, и Су Бон начал различать очертания: стол, стулья, отблески золота в ночи. Всё – родное, привычное, любимое. И всё – чужое. Под ложечкой сосало дико; сердце билось где-то в горле – не от страха, от неизбежности. По шее пробежали мурашки. Он поморщился, грубо почесал кожу пальцами и тяжело выдохнул. — Рыбка, ты тут? — голос сорвался в сиплый хрип, и Су Бону снова пришлось прокашляться, прочищая горло. — Рыбка, если да, то я не настроен играть в прятки, — добавил он всё с той же нарочитой, уверенной лёгкостью, будто внутри у него не бушевал шторм. Кулаки, впрочем, предательски оставались сжаты. Он обернулся, медленно осматривая жутковатый мрак собственной каюты. — Рыбка… дьявол. Нам Су! Последнее имя он рявкнул почти гортанно; брови съехались на переносице. Злость вспыхнула резко – и так же резко угасла, стоило знакомому тембру прорезать тишину. — Ты долго, — мурлыкнул Нам Гю из тени, лениво поднимаясь с мягкого стула. Он сладко потянулся, разглядывая сбитую с толку фигуру Су Бона, который, в отличие от него, не обладал ни звериным зрением, ни чутким чутьём. Пират обернулся слишком резко, почти испуганно, и липкий, издевательский смешок скатился с русалочьих губ. — Блять… Это вырвалось из Су Бона глухим, почти беспомощным выдохом – когда ледяная луна, наконец вынырнув из-за рваных туч, пролила на каюту бледный, мертвенно-чистый свет. И мир сложился в картину, достойную худших морских сказаний – тех, что шепчут в портах по ночам, понижая голос, будто сами боятся услышать ответ. Нам Гю стоял перед ним во всей своей русалочьей истине. Бледный – не как кожа человека, а как мрамор, вымытый северным течением. Неживой. Холодный. Его тело ловило лунный свет и отдавало его обратно – гладкой, водяной синевой, будто по коже медленно скользила рябь. Темные глаза – пустые и глубокие – тянули в себя, как в самую сердцевину пучины, туда, где ломаются мачты и глохнут крики. В них не было человеческого отражения. Ни тени сомнения. Ни капли стыда. Улыбка – пьяная, чуть безумная – сверкала жемчугом слишком ровных зубов. Су Бон мог бы поклясться, что видел, как под розовыми деснами холодно блеснули клыки. По позвоночнику прошел ледяной ток. Красота – чуждая, чрезмерная, опасная. Такая, что не предназначена для берега. Она цеплялась за темные пряди волос Нам Гю, путалась в них, как тина, и от этого Таносу стало дурно, будто море вдруг шагнуло в каюту. Но хуже всего было не это. Он был залит кровью. Не свежей – уже схватившейся, подсохшей, потемневшей до густого багрянца. Она легла на него коркой, потрескавшейся, как тонкий дорогой фарфор. Облепила его, словно сладкая глазурь, сделав из русалки отвратительно прекрасное украшение для чьего-то пира. Лицо, волосы, жалкие обрывки одежды, руки, ступни с налипшим песком – всё было испачкано, всё пахло смертью и чем-то ещё, о чём Су Бон отчаянно не хотел думать. И его действительно затошнило. — И ты… так по городу шёл?.. Вопрос вырвался почти шёпотом – будничный, нелепый, жалкий. Глаза Су Бона метались по фигуре напротив, цепляясь за детали, пытаясь собрать реальность по кускам. В голове гремело, как перед штормом. Нам Гю был прекрасен в своей жестокости. И в то же время – омерзителен. Сердце Таноса сбивалось с ритма, пропускало удары, и он с ужасом понял, что уже не может сказать, почему оно всё ещё бьётся так, будто выбирает его. — Меня никто не видел, — беззаботно пропел Нам Гю, пожав плечами. Будто говорил о пустяке. Будто всё это – кровь, плоть, страх – не имело никакого значения. Просто звуки. Просто запахи. Просто мясо. Слишком земное для того, кто родился в течениях и вихрях, кто знает только голод и песни глубин. Улыбка на его пухлых губах расцвела почти беспечно. А Су Бона накрыла злость – резкая, яркая, искристая, такая, что перед глазами на мгновение вспыхнули огни. — Иди сюда! — рыкнул он, срывая горло, и вся его спесь, вся капитанская собранность, вся ярость, до этого дрожавшая где-то под кожей, в один миг стеклась в кончики пальцев. Мир будто щёлкнул, встал на привычные обороты. Танос пересёк каюту в два точных, стремительных шага, вцепился в запястья Нам Гю сухими, жёсткими пальцами, сжал до боли, так что тот тихо шикнул и недовольно скривился. Но Су Бон уже дёрнул его на себя, не церемонясь, потащил к ванной комнате, почти волоча. — Раздевайся! — рявкнул он командным голосом, взвинченный до предела: до стоящих дыбом волос, до стучащих зубов, до бешеного жара под кожей. Он запихнул русалку в узкий проём, захлопнул дверь за собой – резко, глухо. А Нам Гю всё ещё улыбался. Лениво, игриво, будто происходящее было лишь забавной игрой, не более. Он изучал бешеный, перекошенный злостью профиль капитана из-под полуприкрытых ресниц, словно не до конца чувствуя напряжение сцены, словно не понимая, где именно пролегла трещина. Его пальцы медленно скользнули к перламутровым пуговицам рубахи, расстёгивая их с нарочитой плавностью, так, будто он соблазнял скучающего лорда в полутёмной гостиной, а не стоял перед взбешённым пиратом. Он прикусил губу, выгнулся, склоняя голову почти греховно, предлагающе. — Да ты издеваешься… — выдохнул Су Бон сквозь зубы. Он резко отвернулся – и тут же снова шагнул вперёд. Челюсть клацнула. В один жёсткий рывок он стянул с худых плеч Нам Гю рубаху, почти болезненно, с сухим хрустом ткани. Пуговицы зазвенели по полу, рассыпались по дереву, а рубаха полетела в угол, брошенная как ненужное, испорченное тряпьё. Обнажилась заляпанная пятнами кожа – бледная, холодная, чужая. И только тогда на лице русалки дрогнуло что-то новое. Улыбка сползла. Губы поджались. Брови нахмурились – неуверенно, почти растерянно. — Ты… злишься за меня? — спросил он осторожно, пробуя слова на вкус. Су Бон уже лихорадочно стягивал с него блестящий пояс – тот звенел теперь глухо, почти похоронно, – следом брюки, которые он сдёрнул одним резким движением и швырнул туда же, в кучу. — Нет, я охренеть как рад, — огрызнулся Танос. Он грубо усадил Нам Гю на табурет. И это был первый раз, когда обнажённое тело русалки не отозвалось в нём привычным, хищным желанием, не потянуло за собой мысли, не сжало нутро похотливым узлом. Либо он слишком злился. Либо между ними действительно что-то сдвинулось – глубже, резче, больнее. Не думая об этом, он отвернулся. Подошёл к седому чайнику и печи, выбил огнивом искру, поставил воду. Ванная наполнилась тёплым, жёлтым светом – Танос зажёг ещё пару масляных ламп, чтобы лучше видеть объём работы. Мысль была до смешного человеческой, почти глупой, и от этого странно тёплой где-то под рёбрами. Скрыть улики. Сначала отмыть Нам Гю. Потом сжечь его одежду. Убрать всё лишнее, всё, что могло оставить след. Потому что Су Бон был уверен: расследование будет. И оно будет жестоким. Чайник взвыл так резко и пронзительно, что Нам Гю дернулся всем телом, словно от выстрела. Он все это время исподтишка изучал напряжённую спину пирата, пытался на ощупь понять его настроение, выловить хоть крошку смысла – и совсем не ждал этого визга, ни клубов пара, рванувших из носика. Губы русалки сжались в тонкую линию, плечи едва заметно вздрогнули. Танос молча сорвал с себя треуголку, провёл ладонями по взъерошенным волосам – те встали жёсткими, фиолетово-чёрными колючками, – и аккуратно повесил её на крюк. Камзол отправился следом, чтобы не стеснять движений. Рукава рубахи он закатал до локтей: синие вены тут же вздулись раздражённой сеткой, расползлись по предплечьям – живая, злая мужская красота. Нам Гю сглотнул. Пальцы судорожно вцепились в кромку табурета, будто тот мог удержать его на месте. Страх тонко дрожал где-то в горле, липкий и непривычный. Су Бон взял чайник за ручку, перелил кипяток в медный таз – в ванной сразу стало душно, влажно, жарко, – затем разбавил воду несколькими ковшами ледяной пресной. Натёр мыльную стружку, взбил её в лёгкую пену. В воздухе смешались дёготь и роза – странный, почти интимный запах. Русалка поморщился, сел ровнее. Молчание капитана давило сильнее любых слов. Он на каком-то древнем, зверином инстинкте сжал колени плотнее, пытаясь прикрыть наготу, которой прежде никогда не стеснялся. Танос ногой подтолкнул низкую табуретку и маленький столик, водрузил на него таз. Из шкафа достал чистое полотенце. Сел напротив — на уровне сжатых, тонких колен Нам Гю. Намочил ткань в тёплой воде, отжал – и без лишних церемоний прижал к его коже. Вытирал резко, с болезненным надрывом, словно пытался стереть не только кровь, но и сам факт произошедшего. — Горячо! — тут же зашипел Нам Гю, дёргаясь, уходя от прикосновения. Он вскинул на Таноса обиженный, почти детский взгляд. Су Бон нахмурился ещё сильнее. Схватил его за челюсть – не до боли, но так, что стало невозможно отвернуться, – и подтянул обратно. — А ты как хотел кровь растворять? — бросил он с упрёком, низко, сквозь зубы. Нам Гю закапризничал, попытался выкрутиться из пиратской хватки, не желая продолжения этой горячей пытки. Танос в какой-то момент зло выдохнул и опустил его лицо, переходя на грудь. Русалка снова зашипел, заёрзал, дыхание сбилось. — Успокойся, — впервые тихо, сдержанно, с хрипом. — Рыбка… да успокойся ты, — во второй раз, надломленно. — Успокойся сейчас же! — в третий. Слова сорвались вместе со звоном опрокинутого табурета. Танос резко поднялся, навис над худым телом, злой, раскалённый, дышащий тяжело – и в этой ярости было куда больше страха и заботы, чем он сам был готов признать. — Оно. Горячее, — недовольно процедил Нам Гю сквозь зубы, вскинув на него голову. Он резким движением отбросил назад грязные, слипшиеся волосы – так, будто был не пойманным чудовищем, а капризным принцем, которого оскорбили неуместной заботой. Взгляд – надменный, губы поджаты, вся его поза говорила о возмущённом достоинстве, и это почти злило. Танос только цыкнул, коротко и зло, и подался вперёд. Руки вскинулись сами собой, а губы растянулись в дерганой, ядовитой усмешке – не весёлой, не злой, а усталой до дрожи. — Конечно, горячее, — процедил он, наклоняясь ближе. — У тебя кровь уже коркой вросла в кожу, как, по-твоему, я её растворять должен? Он даже не дал себе паузы, слова полились дальше, срываясь, хлеща: — Я, может, и рад был бы ванну тебе набрать, — фыркнул Танос, раздражённо мотнув рукой в сторону его худых ног, — да только ты тогда снова станешь наполовину рыбой. И когда стража вломится сюда искать чудище, я его им прямо на блюде и подам. С ленточкой. Он шумно выдохнул через нос, резко, как будто сдувал собственную злость, и опустился обратно – сперва на корточки, потом, уже устав бороться, просто на колени. Напряжение в плечах осело, будто его придавили невидимым грузом. — Так что потерпи, — добавил он тише, с кривым, почти ласковым сарказмом. — Неженка. Он потянулся к ладоням Нам Гю – неуверенно, не властно, будто сам не знал, что именно делает: пытается ли успокоить его или удержать себя. Русалка тут же раздражённо вырвал пальцы и скрестил руки на груди, всем видом демонстрируя недовольство. Но всё же, после короткой паузы, подался вперёд и подставил лицо. Полотенце коснулось кожи – тёплое, влажное. Нам Гю поморщился, но не отсранился, только недовольно кривил губы, пока Танос осторожно стирал запёкшуюся кровь со щёк и висков. — Я же просил, — голос Су Бона вышел глухим, сжатым, будто он держал его зубами вместе с тканью в пальцах, — без шума. Без суеты… — пауза была короткой, вязкой, и он добавил тише, почти на выдохе: — Я же говорил тебе – не привлекать внимания. Нам Гю на это демонстративно закатил глаза, но всё же послушно поднял подбородок, когда Танос перешёл к шее. Руки снова легли на край табурета – напряжённые, но неподвижные. — Какого чёрта ты его убил? — вырвалось у Таноса почти без злости, больше с усталой болью. — Я был голоден, — спокойно ответил Нам Гю, пожав плечами. Он снова вздрогнул, когда тепло воды коснулось кожи, но не отпрянул. Слова его были простыми, почти наивными – как факт, как закон природы, в котором не было ни оправдания, ни раскаяния. — Ну так сказал бы мне. Я не знаю… у меня экипажа на судне – хоть отбавляй. Половина из них – лентяи и пропащие души, я бы тебе нашёл, кого можно съесть, — ворчал Су Бон, почти по-стариковски, не прекращая оттирать с бледной русалочьей кожи тёмные, въевшиеся пятна. Полотенце скользило по телу, будто по холодному мрамору древней гробницы, спрятанной под багряными, выжженными песками. Кровь сдавалась неохотно: расползалась ржавыми разводами, стекала по ключицам розоватой водой, когда он сжимал ткань сильнее, до боли, до упрямства. Губы Таноса сжались в тонкую, досадливую линию – волосы были отдельной бедой, и плана, как с ними быть, у него не было вовсе. — Ты сам на пиратском острове резню устроил. Перебил кучу народу, — заметил Нам Гю ровно, почти без укора, словно аккуратно подставляя себя под чужие крепкие руки и одновременно защищаясь. В словах мелькнуло что-то лукавое, почти обвиняющее. Су Бон нервно фыркнул, коротко усмехнувшись: — Это было на Салмаре. На Салмаре, — подчеркнул он, будто в этом названии заключалась вся разница мира. — Там всегда кого-то режут. Постоянно. Грязь, кровь, не люди – отребье. Там всем плевать, кто кого прикончил. Нам Гю нахмурился, медленно, по-детски сосредоточенно, словно пытаясь ухватить смысл. Он откинул голову, чуть прогнулся в спине навстречу всё ещё неприятно жгучему полотенцу, позволяя Су Бону добраться до груди. Круговые движения стали мягче, почти неосознанно; дыхание Таноса утяжелилось, сбилось, хотя сам он этого будто не заметил. — А тут, — продолжил он глухо, — тут с законом всё жёстче. Они точно полезут искать, что за тварь это сделала. Нам Гю поднял на него мутный, задетый взгляд и тихо хмыкнул – слово «тварь» царапнуло, оставив след. Су Бон пожал плечами, не отводя рук. — Я образно. Пауза повисла между ними густой, тягучей массой, будто воздух в тесной ванной комнате загустел и стал тяжелее для вдоха. Су Бон снова смочил полотенце в тёплой мыльной воде – та уже окрасилась в нежный, водянистый алый, – и отжал его одним резким движением, разбрызгивая капли по медному борту таза и на пол. После вновь потянулся к Нам Гю. Дыхание его оставалось глубоким, глухим, он прижал влажную ткань к острым ключицам русалки, прошёлся ниже с нажимом. Нам Гю дёрнулся, шумно выдохнул носом, но не отстранился – лишь напрягся, позволив прикосновениям продолжаться. Су Бон вытер плечи чётко, почти механически, стирая тёмные разводы, затем снова опустился к груди, задержался там чуть дольше, чем было нужно, ведя полотенцем по выступающим рёбрам, ниже – к плоскому, поджатому животу. В жесте безусловного доверия Нам Гю расправил спину, подался вперёд, выставляя себя ближе. Су Бон вдохнул, взгляд его упёрся в бархатную, ещё влажную кожу, и кровь размазалась по животу мягкими, неаккуратными мазками, словно небрежная живопись. Первое полотенце окончательно пришло в негодность – Танос отбросил его к груде грязного тряпья и взял второе, снова погружая в воду. — Ты… ты всё ещё злишься? — голос Нам Гю прозвучал надломленно, тихо. Су Бон мягко развёл его колени уверенным, привычно властным движением, подбираясь ближе, чтобы убрать грязь и с нижней части тела. Он прошёлся по выступающим тазовым костям аккуратно, почти бережно. Нам Гю залился лёгким румянцем и задышал чаще. Его тонкие пальцы потянулись к фиолетовым волосам Таноса, но он тут же одёрнул себя, вспомнив о грязи на ладонях. — Я бы очень хотел, — пробормотал Су Бон, не поднимая глаз, продолжая своё дело, — но у меня не выходит. Нам Гю поджал губы. Впервые – не в капризе, не в дерзости, а в неловком, почти человеческом смущении. — Я не хотел его убивать, — сказал он тише, уже без прежней бравады, и торопливо добавил: — Просто… так вышло. Мы были на пляже… Су Бон замер. Его рука остановилась на чужом бедре – тепло кожи ощутилось вдруг слишком ясно. — В смысле «не хотел»? — он поднял взгляд, мышцы лица напряжённо дёрнулись. — Тогда зачем ты с ним гулял? Нам Гю отвёл глаза, плечи его рвано дрогнули. — Он показался мне… милым, — выдавил он наконец. И в этот миг Су Бон уловил в себе странное, тлеющее чувство – густое, неприятно знакомое. Уголки его губ дёрнулись в кривой усмешке. — Ревнуешь? — мурлыкнул Нам Гю уже привычным, почти игривым тоном. Танос осёкся. — Ты гулял с ним не потому, что охотился? — повторил Су Бон глухо, почти упрямо, снова нахмурившись и сильнее сжав полотенце в руках. Розоватая вода стекала по худому бедру русалки, щекоча бледную кожу, капала на пол ленивыми каплями. У Таноса заиграли желваки. — Нет, — будто не до конца понимая, куда катится этот разговор, Нам Гю пожал плечами. — Мне нравилось, как он меня обхаживал. Он сказал это просто, без тени смущения, сверкнул глазами и медленно облизал губы. Су Бон дёрнулся раздражённо. Он закончил с животом – полотенце скользнуло по впадинке аккуратного пупка, выжимая последние тёмные разводы, – и тут же снова макнул его в воду, уже резче, почти зло. Сдержался на вдохе и рявкнул: — Руку. Он раскрыл ладонь. Нам Гю послушно вложил в неё запястье. Су Бон сомкнул пальцы в плотное кольцо, принявшись мыть чужую руку – тщательно, с нажимом. — Обхаживал… — повторил он тихо, словно пробуя слово на вкус. А потом, резче, с надломом: — Я тебя не устраиваю? Нам Гю сощурился недобро. — Ты? — он передразнил почти ласково, но в голосе уже резала обида. — Кажется, ты сам говорил, что меня было бы неплохо использовать… для утех. Су Бон цыкнул. Его рука сжала запястье сильнее, полотенце с нажимом прошло по ладони. — Он, думаешь, лучше? — в голосе Таноса пробежал ток, сухая злая искра. Глаза потемнели. — Думаешь, он не представлял, как имеет твой мелкий зад? Он дёрнул рукой. — Другую. Нам Гю вложил левую, поморщившись, когда пират снова грубо сомкнул пальцы вокруг запястья. — Нет. Он был не такой, — хохотнул Нам Гю – издевательски, почти сладко. Словно тыкал Таноса носом в его же похоть, в его собственные слова. Су Бон хлопнул полотенцем по ладони сильнее, стирая кровь с пальцев. Злость в нём вскипела новой волной. Плечо дёрнулось. Упрёк он считал чётко – и коротко, зло прыснул смехом. — Не такой? — хрипло усмехнулся Су Бон. — А какой, по-твоему? Думаешь, он все эти побрякушки тебе таскал потому, что ты ему… в душу запал? Яд в голосе был густой, вязкий. Полотенце в его руках отяжелело – мокрое, холодное, будто вобрало в себя не только воду и кровь, но и каждое сказанное слово. Он сжал запястье русалки грубее, не скрывая раздражения. — Нам Су… ты долбаная русалка, — процедил Танос, клацнув зубами. — Это у вас в природе – мужиков с ума сводить. — Нам Гю, — низко и отчетливо поправил его русалка. Он нахмурился, и в темных глазах вспыхнула та самая глубинная тьма – древняя, холодная, нечеловеческая. — Дэ Хо был не такой, — упрямо повторил он, уже не столько защищая мертвого, сколько целясь точно в больное место Таноса. Хватка на его запястье стала еще сильнее, но Нам Гю лишь усмехнулся краешком губ. — Я знаю. Он нарочно облизнул губы – медленно, двусмысленно. — В каком смысле? — Су Бон поднял на него взгляд, тяжелый, темный. Голос осел, стал ниже, глухой, как рокот грозы под палубой. — Нам Гю… в каком, мать твою, смысле ты знаешь? Он сжал пальцы сильнее. Русалка дернулся. — Мне больно, — процедил Нам Гю, пытаясь вырвать руку. — На вопрос отвечай, — рявкнул Танос, и капитанский тон резанул воздух. — Я сказал: мне больно! — вспыхнул Нам Гю, уже зло, с надрывом. Су Бон не отпустил. Подбородок дернулся вперед – так бывало всегда, когда ярость брала верх. Зубы клацнули. — Он что-то делал с тобой? — выдавил он. — Говори. Нам Гю скривился, потом фыркнул, нарочито театрально закатывая глаза. Пальцы побелели в пиратской хватке. — Нет, — бросил он кисло. — Руки к земле прижал и даже дышать боялся. А потом, уже злее, ядовито, почти плюя словами: — Если бы ты был на его месте, пират, ты бы меня уже ломал. Прямо там. На песке. В самых грязных позах. Танос зло скривился; воздух из носа вышел горячий, рваный, будто застрявший в груди. Ноздри раздулись агрессивно. Хватка на тонком русалочьем запястье стала тяжелее – не потому что он хотел причинить боль, нет, а потому что удерживать себя капитану становилось невыносимо сложно. Кожа под его пальцами побледнела ещё сильнее, почти просвечивая. Нам Гю болезненно выдохнул – почти со стоном. Губы сжались в тонкую линию, брови дернулись вверх, ломаясь домиком от боли, а потом тут же сошлись вновь. Лицо исказилось, из груди вырвался глухой, звериный рокот. Он снова дернулся, пытаясь вырвать руку из кольца чужих пальцев, но Танос был слишком взбешён, чтобы заметить это – не то что позволить хватке ослабнуть. Он просверлил русалку взглядом и дёрнул руку на себя. Нам Гю всхлипнул. — Чего ж ты его убил, раз он такой хороший был? — процедил Су Бон сквозь зубы, тщательно подбирая слова, чтобы резать, чтобы бить точно в горло, в гордость. — Инстинкты тебя тупее делают? Как животное? Запястье в его пальцах почти хрустнуло. Боль отдалась волной, когда он снова, уже неосознанно, усилил хватку, сминая кожу. — Больно! — взвопил Нам Гю, не выдержав. Он резко подорвался с места, едва не опрокинув таз с поостывшей водой, выпрямился рывком – и так же резко выдернул руку. Су Бону от неожиданности пришлось осесть назад и ослабить кольцо пальцев. Русалка болезненно шикнул, прижимая запястье к груди. На бледной коже уже распускалась синюшная гематома – чёткая, как клеймо, в форме чужой широкой ладони. Что-то остро кольнуло в груди Таноса. Мысль – резкая, нежеланная – полоснула по сознанию: какой же он всё-таки нежный, хрупкий, несмотря на всю эту звериную, непокорную наружность. В голубых глазах мелькнула дикая, несвоевременная вина. Губы остались неподвижны. Нам Гю поднял на него злой, блестящий взгляд и протянул, с дрожащей яростью, смешанной с обидой: — Животное?! — взорвался он, голос сорвался на хрип, но подбородок он вскинул гордо, упрямо, будто бросал вызов.  — Да ты сам как грязный пёс. Слюной исходишь при виде меня, лапаешь, швыряешь свои похабные слова, будто кости под ноги! — он шагнул ближе, ткнув пальцем почти в грудь. — Пометил. Присвоил. Как вещь. Как будто я твоя сучка! Танос на мгновение распахнул рот – и тут же захлопнул его, словно выброшенная на берег рыба. Злость и растерянность столкнулись в нём глухо, без слов. Он выпрямился во весь рост – широкий, грозный, заслоняющий свет ламп своей тенью, – навис над русалкой, как грозовая туча. Но Нам Гю не отступил. В его глазах больше не было игры. Ни кокетства, ни ленивой насмешки. Глубинная ярость поднялась мутной волной, до самого дна, до костей. Он и сам не помнил, чтобы когда-нибудь злился так – чисто, оголённо, до дрожи. Не раздумывая, он толкнул Таноса в грудь, резко, зло, заставив того отшатнуться. — Что это всё значит, Танос?! Ответа не последовало. Пират молчал. Только взгляд стал тяжелее, темнее, будто налился свинцом. В горле встал плотный ком, не давая словам подняться. Его глаза скользнули по обнажённой фигуре – по следам собственных пальцев на запястье, по тому, как плечи Нам Гю ходят от злости, как грудь вздымается рвано, яростно. По корке подсохшей крови на коленях, застрявшей в мелких ссадинах, превращающей кожу в кровавый мрамор. Он сжал губы. Слова не приходили – ни в голову, ни на язык. Кулаки сжались сами собой, до боли в костяшках. Хотелось отвернуться, перестать смотреть – но взгляд будто прилип. В ванной стало душно. Голова закружилась. Танос мог только тяжело дышать, не зная, что сказать и как не сказать слишком много. Нам Гю тем временем откинул грязные, спутанные волосы назад, сморщив нос в брезгливом жесте. Окинул пирата холодным, оценивающим взглядом – сверху вниз, как чужого, лишнего. Сделал шаг вперёд и толкнул его ладонью в плечо – не из силы, а из презрения, показательно, остро. — С дороги, — сказал он ровно, ледяно. И вышел из ванной, в темноту прохладной каюты. Лунный свет скользнул по его бледной коже искрами, почти насмешливо. Су Бон рванулся следом – взбешённый, оглушённый этой непокорностью, – распахнув узкую дверь так, что та с грохотом ударилась о стену. — И куда ты собрался?! — крик прорезал каюту, рванул тьму, как ножом по натянутой ткани. Нам Гю замер уже у самого выхода, развернулся лишь вполоборота, медленно, почти лениво, и сощурился – гадко, театрально, с тем самым выражением, от которого хотелось либо врезать, либо схватить и встряхнуть до хруста. — Тебе какое дело? — отозвался он высокомерно, с той нарочитой лёгкостью, которой прикрывают усталость и злость, – будто вся эта сцена ему наскучила, будто пират перед ним просто шумит, не понимая сам, почему. Су Бон скользнул взглядом по его фигуре – и это ударило сильнее любого слова. Обнажённый, бледный, чужой и слишком близкий. То, что должно было возбуждать, рвало мысли в клочья, путало дыхание, вызывало отвращение к собственным импульсам. К тому, как он смотрит. Как держит. Как не умеет отпустить. Он шумно выдохнул, провёл пальцами по переносице, будто пытаясь стереть происходящее, собрать себя обратно, и в два резких шага оказался у шкафа, выдёргивая первую попавшуюся рубаху. — Прикройся, мать твою, — процедил сквозь зубы и швырнул ткань в русалку. Нам Гю поймал её легко, с показательной небрежностью, закатил глаза, но всё же натянул на себя – медленно, демонстративно, будто делал одолжение, не ему даже, а самому пространству. Су Бон в это время снова задышал тяжело, неровно, и бросил уже короче, суше: — Мне есть дело. — Правда? — Нам Гю скрестил руки на груди, подбородок вздёрнул. — И какое же? Слова требовали ответа. Обязывали. Давили. — Ты действительно считаешь хорошей идеей идти ночью в город, где сейчас стража рыскает в поисках кровожадного чудовища? — Танос попытался собрать голос, сделать его ровным, капитанским, наставническим, будто объясняет очевидное глухому ребёнку. Но вышло криво: вопросом на вопрос, уходом, не ответом. Это Нам Гю взбесило окончательно. Он шагнул ближе, резко, с рывком, нахмурился так, что тень легла под глаза, и зарычал: — Какое. Тебе. Дело? Су Бон сжал кулаки до боли в костяшках. — К тому же в таком виде, — буркнул он, отворачиваясь наполовину, будто это могло помочь, — грязный, полураздетый… Слова прозвучали жалко. Уходом. Попыткой вернуть контроль, который уже утекал сквозь пальцы. — Какое, Танос? — снова врезался в него Нам Гю, цокнув языком с откровенным раздражением, словно вгоняя клинок в трещину. Зубы клацнули, жабры на шее вспыхнули влажным алым, живым, почти болезненным. Су Бон сглотнул. Смотреть на него таким было невыносимо – и в то же время отвернуться казалось хуже смертной казни. — Блять… а если ты нарвёшься на каких-нибудь ублюдков, — сорвался он наконец, слова вывалились неровно, сбивчиво, как гравий из треснувшего мешка, — и они с тобой что-то сделают… мне… нам потом что делать?! Фраза повисла рвано, без формы, без логики, но сердце предательски пропустило удар, выдав всё раньше, чем он успел себя остановить. Нам Гю расплылся в ядовитой, ленивой ухмылке. — И что? — протянул он, с показной насмешкой. — Думаешь, я не могу за себя постоять? Думаешь, мне нужна помощь какого-то человечишки? Он выпрямился, горделиво вскинув подбородок. — Я сын морей, Су Бон. Я убью любого, кто посмеет проявить ко мне неуважение. Хмыкнул, дёрнул бровями с вызовом. Су Бон поморщился сильнее. Кулаки сжались до боли. Шея Нам Гю – несмотря на весь этот бравадный яд – выглядела в лунном свете пугающе тонкой, почти прозрачной, будто хватило бы одной тяжёлой ладони, одного неосторожного движения, чтобы под пальцами хрустнула чужая жизнь. Воздух застрял в груди. Слова резали слух, как короткие, плохо сбалансированные клинки. Взгляд сорвался вниз, скользнул по фигуре – и Нам Гю это заметил. Губы его тут же поджались, а затем растянулись в новой, ещё более злой усмешке. — А-а, вот оно что… — протянул он, хохотнув резко, без веселья. — Или ты о себе переживаешь? Как же я сразу не понял. Он шагнул словом ближе, каждым звуком. — Эгоист. Мерзкий. Похотливый пират.  Гласные растянулись, стали липкими, унизительными. — Тебе просто невыносима мысль, что я могу быть не твоим, да? Он прищурился, почти с наслаждением. — Помнишь, я говорил, что ты в меня влюблён? — голос сорвался выше, резче. — О нет. Ты не влюблён. Ты одержим. Слова выстрелили, одно за другим. Раздражение вскипело от низа живота до жабр, сдавило грудь. Смотреть на лицо пирата стало почти физически больно. Обида плеснула в голову, к глазам, в уголках предательски защипало – но он не позволил этому выйти наружу. Русалки не плачут. Слёзы – слишком дорогая валюта, чтобы тратить их на пиратов. Зубы сжались, щёка была прикушена почти до крови, и поверх этого снова легла маска – гладкая, уверенная, ядовито-спокойная. Су Бон смотрел на него иступлённо несколько долгих секунд – на эту гладкую, почти ленивую усмешку, на холодные огоньки в глазах, где плясала насмешка и что-то глубже, опаснее. Сказанное било больно, прямо в подреберье, и он сам себе, конечно, не признавался, что именно в русалке так цепляет, почему рядом с ним сердце вдруг сбивается с привычного ритма, почему тянет прикрыть, заслонить, увести за спину, почему хочется укрыть от ветра, от взглядов, от мира – будто это вообще возможно. Думать об этом он не хотел. Русалочья магия, не иначе. Но слова всё равно резанули по самому живому. Взгляд Су Бона заметался по чужому лицу, по изгибу губ, по слишком спокойным глазам, и брови сами сломались в злой, рваный излом. Хотелось шагнуть вперёд, схватить за плечи, встряхнуть так, чтобы перестал нести эту чертову чушь – но он сдержался. Гордость, тупая и ядовитая, взвилась в груди змеёй, обвила горло, сдавила сердце чем-то новым, непривычным, болезненно невыговоренным. И слова сорвались сами. — Да как ты смеешь?! — Су Бон резко дёрнул плечом, голос пошёл хрипом. — Я тебя обхаживаю, все твои чертовы хотелки исполняю, отгоняю всяких мудаков, которые тебя глазами жрут, кормлю, пою, спишь ты лучше принцев, на корабле – почётная персона, хотя по всем законам мог бы гнить в трюме как пленник… — он почти выплюнул последнее, — и ты мне это городишь? Слова отскакивали от стен каюты и липли к коже Нам Гю, как песок к запёкшейся крови – вязко, неприятно, оставляя следы. Лицо русалки исказилось, губы сжались. — Очень изощрённый способ удержать меня, — медленно произнёс он, пережёвывая каждое слово так, что оно будто хрустело на зубах, как мелкие кости, и только потом выплёвывал их обратно в Су Бона – с сарказмом, с усмешкой, с холодной, уверенной ядовитостью. — А что мне, по-твоему, делать?! — взъелся Чхве, сам не заметив, как встал в глухую оборону, будто это могло спасти от правды. — Отпустить тебя к кому-то вроде твоего торгаша, которого ты в итоге прикончил? Или к тем ублюдкам на базаре, что тебя купить хотели? Или, может, к пиратам, которых ты так не переносишь?! Слова снова прозвучали не так, как он хотел – слишком собственнически, слишком рьяно, слишком честно. Су Бон никогда и не отрицал, что в нём живёт тяга присваивать, охранять своё, считать сокровища трофеями. Но Нам Гю был другим. Нам Гю был тем, чего требовало сердце – глупо, яростно, почти до крови. Вот только говорить от сердца Су Бон не умел. У него всегда была лишь горячая голова и злость вместо признаний. — Да всё лучше, чем оставаться с кобелём, который даже имя моё запомнить не может! — Нам Гю сначала прыснул ядовитым смешком, но тот почти сразу сорвался, треснул, рассыпался в хриплый, обиженный вскрик. Кулаки сжались до побелевших костяшек, плечи дёрнулись, а брови сломались в злой, болезненный излом. Су Бон на мгновение поморщился, виновато прикусив губу, будто это слово всё-таки попало куда-то глубже, чем он хотел признать. Но уже в следующий вдох лицо его снова исказила ярость – резкая, защитная, почти паническая. — Ну тогда и убирайся! — вырвалось раньше, чем мысль успела оформиться. Он резко махнул рукой в сторону двери каюты, почти швыряя слова следом. — От тебя всё равно одни проблемы, никакой пользы! Вали туда, откуда вылез! Нам Гю моргнул, осёкся на долю секунды – явно не ожидая удара именно с этой стороны. Но отступать не стал. Напротив, злость в груди вспыхнула сильнее: он подался вперёд, дёрнул плечами, будто стряхивая остатки сомнений. — И кто тебя к сокровищам приведёт, пират? — процедил он высокомерно, с холодным вызовом. Су Бон гадко хохотнул. — Уж точно не ты. Он выудил из кармана проклятый компас, провернул его в пальцах и встряхнул так, чтобы Нам Гю видел блеск металла, стрелку, уверенность вещи. Русалка поджал губы, брови заломились в недоумении, кулаки сжались ещё крепче. — Вот что приведёт меня к Слёзам Моря, — продолжил Танос насмешливо, с нажимом. — А не ты и твои глупые песенки. В Нам Гю что-то сорвалось. Он преодолел расстояние между ними в три резких шага – так быстро, что Су Бон невольно отшатнулся, сжимая компас в ладони. В русалочьих глазах полыхнула тёплая, первобытная злость, глубинная, хищная – такая, что казалось, ещё мгновение, и он вцепится зубами в горло. И всё же, сквозь эту дикость, на краткий миг проступила человеческая обида – острая, жгучая. Су Бон не успел вглядеться. Нам Гю схватил его за запястья – не больно, но так ощутимо, что это нельзя было проигнорировать – и прорычал сквозь зубы: — Чудно, пират. Поздравляю. Наша сделка аннулируется. И скатертью тебе дорожка. Он отпустил руки резко, без церемоний, развернулся и пошёл к двери быстрым, жёстким шагом, не оборачиваясь. — Да пожалуйста! — взорвался Су Бон ему вслед, злой до хрипоты. — Проваливай! Возвращайся в свои чёртовы глубины и будь тем, кем должен, долбанное чудовище! Ответом был только глухой, тяжёлый хлопок двери.

***

Тёплая сладость пролилась в глотку плотными, обжигающе-медленными глотками. Обволокла гортань вязким жаром, стекла по пищеводу в сжимающийся от голода желудок, разливая внутри ленивое, почти утробное тепло. Щёки вспыхнули пьяным румянцем, с уголка губ сорвались липкие капли – скатились по подбородку, защекотали шею, испачкали ворот пропитанной потом рубахи. Что это было?.. Персиковая брага? Или сливовая? Мин Су не знал. Знал только, что она была до одури сладкой – такой, что сводило рот, и крепкой настолько, что хватало пары глотков, чтобы мир начинал плыть. Он вытер губы рукавом и поморщился, когда в нос ударил тяжёлый, густой запах спирта. Весь день он шатался по городу в раздумьях – хотя, если быть честным, никакой цели не было. Голова была пустая и гулкая, расплавленная каллифарской жарой, которая забиралась под кожу туманной дымкой, размягчала мысли, плавила горизонт перед глазами. Ослушаться приказов старших по званию и уйти в свободное болтание по городу – почти бунт. Очень по-пиратски. Стащить у зазевавшегося толстосума, засмотревшегося на красивых и слишком уж потрёпанных рабынь, мешочек с золотом – тоже по-пиратски. Забиться в тёмный каллифарский переулок, спрятаться за ящиками с ненужным барахлом и заливать голову алкоголем, горе – спиртом, мысли – сладкой брагой… Это был, пожалуй, самый пиратский поступок из всех, что Мин Су совершал за свою жизнь. Очередной глоток пошёл с трудом. Кадык дёрнулся, он с усилием проглотил чёртов алкоголь и поспешно прикрыл рот ладонью, чтобы не вернуть всё обратно – на пыльный городской песчаник, вместе с желудочным соком и, возможно, остатками скромного завтрака. Голова кружилась безбожно, сознание распадалось на вязкие обрывки навязчивых мыслей, его вело уже совсем не по-детски. Он сполз по шероховатой стене ниже, осел, вытянул ноги – как последний пьяница, как человек, которому сейчас просто некуда идти. Опрокинул в себя ещё порцию браги. Бледное лицо Сэ Ми вспыхивало перед глазами в разноцветных отсветах городских фонарей – как самая сладкая и самая жестокая пьяная фантазия. Мин Су провёл липкой от пота рукой по глазам, едва не загоняя под веки песок, тяжело выдохнул и отставил бутылку в сторону. Её слова всё ещё звучали в голове, как приговор. Тяжёлые, гулкие, будто набат перед штормом, они накатывали волна за волной, подталкивая к самым мерзким, липким мыслям о собственной никчёмности. Улицы путались в ночи – вязкой, неожиданно прохладной, несмотря на жар, исходивший от нагретых за день стен и вымощенных камнем мостовых. Шум из распахнутых окон и дверей расползался по переулкам: торговцы, попрятав товар от загребущих рук, теперь жадно прожигали заработанные монеты в кабаках и дешёвых забегаловках. В воздухе стоял запах тёплых ужинов, прокисшего вина и чужого семейного быта. И всё же, несмотря на этот обманчивый уют, стража рыскала по углам. Настороженная, живая, злая. Словно что-то действительно случилось – нечто такое, от чего город ещё не успел перевести дыхание. Мин Су скривился и откинул голову назад, уперев затылок в горячую стену. Камень обжёг почти болезненно. Он закрыл глаза. — Я тебе ещё раз говорю, баклан, капитан с катушек съехал. Прокуренный голос разрезал тишину, как нож. Мин Су дёрнулся, резко сел, будто по спине хлестнули плетью, и почти машинально подтянул колени, прячась за ящиками с ненужным хламом. Он высунулся лишь на жалкий дюйм – ровно настолько, чтобы убедиться. Да. Они. Мужики с их корабля. Свои. Матросы. А точнее – желтозубый и его стая, те самые, что вечно донимали всех вокруг, скалились и шептались по углам. Они завалились в переулок, чтобы перекурить купленную у уличного торгаша траву и почесать языки, как последняя крысиная свора. Мин Су вжался в стену сильнее и затаил дыхание, прислушиваясь. По-пиратски. По-настоящему. — Уже месяц как он вернулся из плена, — продолжал желтозубый, смачно сплюнув и прислоняясь спиной к углу. Он чиркнул огнивом и принялся раскуривать слюнявую, плотно скрученную самокрутку с планом. — И что мы делаем? Не грабим, не режем, не жжём. Нихера не делаем, как пираты должны. Он затянулся, медленно выпуская дым. — Он гоняется за призраками. За чем-то несуществующим. За своими грёбаными мыслями. Мы полсвета прошли до Каллифара, шкурами рисковали – и ради чего? Чтобы сидеть на якоре и вести себя, как примерные псы? Желтозубый хмыкнул зло. — А резня на Салмаре? — добавил он, уже тише, но ядовитее. — Бессмыслица. Чистая, чёрт бы её побрал, бессмыслица. — Это всё эта русалка, — тут же вклинился его дружок, сиплый, с сорванным, будто навсегда надорванным голосом, словно связки ему когда-то выдрали и пришили обратно криво. Он выдернул косяк из пальцев желтозубого, жадно затянулся. — Околдовал он его, вот капитан и… Фразу он не закончил – вместо слов многозначительно покрутил пальцем у виска, глаза свёл к переносице, захохотал сипло и закашлялся дымом. В темноте переулка жест вышел особенно мерзким. Мин Су его разглядел не сразу, только когда уголёк самокрутки вспыхнул, и инстинктивно вжался в ящики сильнее, прижимаясь к шероховатому дереву, затаив дыхание. Третий, до этого молчавший, лишь фыркнул – коротко, презрительно, – но в разговор не полез. — Ха, о русалке, — булькнул желтозубый, отмахиваясь от клубов дыма. — Я вам так скажу, парни: с пустыми карманами мы отсюда не свалим. Он вдруг оживился, наклонился вперёд, хлопнул ладонями, будто делился великой тайной: — Я уже покупателя нашёл. У одного господина коллекция редкостей, со всего света тащит, – раритеты, диковины, живые игрушки. Стоило мне только заикнуться про нашу куколку, как он сразу навострился. Говорит, мол, его шейх с превеликим удовольствием украсит свои палаты таким дивным цветочком. Желтозубый криво изобразил чужой акцент, махнул рукой, как жирный вельможа, и тут же оскалился, понизив голос: — Обещал мешок алмазов. И ещё золота – сверх того, сколько рыбка весит без хвоста. Конечно, было бы лучше, кабы он помясистей был… — он усмехнулся, облизывая губы. — Но и так, прикиньте, сколько это выйдет. — Нет-нет, — вмешался третий, до этого державшийся в стороне. Он глухо хохотнул, сдул с лица мешающую прядь и резко покачал головой. — Я к нему и на десять метров не подойду. И вам не советую. Танос узнает – головы всем открутит. Он вскинул руки, будто сдаваясь: — Извиняйте, господа, но я ещё пожить хочу. За это тут же получил толчок в грудь от желтозубого – не сильный, но достаточно унизительный. — Ахтись, ничё нам не будет, — довольно протянул желтозубый, растягивая губы в нагловатую, самодовольную усмешку, — я сегодня слышал, как они собачились на корабле. Да так, что стекла дрожали. Он выдержал паузу, наслаждаясь вниманием, и продолжил, понизив голос, почти смакуя: — И знаешь, что капитан ему сказал? Проваливай туда, откуда вылез. Дружки переглянулись – с интересом, с недоверием, с хищным любопытством. Мин Су тоже не дышал, подполз ближе, затаившись за ящиками, вслушиваясь так напряжённо, что у него звенело в ушах. Брови его изломались резкой дугой. Желтозубый же только распалялся: — Да-да, слово в слово. Так что Танос подумает, будто рыбка слиняла обратно в море. А к тому времени куколка будет уже на полпути к этому богатому извращенцу, — он фыркнул, — любителю редкостей. Он довольно пожал плечами, словно уже пересчитывал чужие деньги.  — А мы – при бабле. Голос его стал ещё увереннее, почти торжествующим: — Считайте, мы всей команде одолжение делаем. Может, как этот исчезнет – с капитана морок спадёт, и мы наконец вернёмся к нормальной, лёгкой жизни. Он хохотнул тихо, мерзко, хлопнул приятеля по плечу. Смех расползся по переулку, как плесень. Мин Су в темноте судорожно втянул воздух и прикрыл рот ладонью. Глаза его округлились, стали пустыми и блестящими, будто серебряные монеты на дне сундука. Зубы сжались до скрипа. Страх, злость, отвращение – всё смешалось в одно липкое, горькое чувство. Они не знали про компас. Не знали про Жемчужные Слёзы Моря. Не знали, кто такой Нам Гю на самом деле. Но это не мешало им быть последними подонками. Продать живое существо. Продать – как вещь. Даже для пиратов это было низко. Плечо Мин Су дёрнулось. Он стиснул губы в тонкую линию и осторожно отшатнулся, пытаясь устроиться удобнее, – и тут же поплатился за собственную неосторожность. Проклятая бутылка с брагой, оставленная у ног, с глухим звоном покатилась по камню. Персиковое бухло выплеснулось, блеснуло в свете фонарей. Эхо ударило о стены, разлетелось по переулку, как выстрел. Мин Су рванулся, попытался поймать бутылку – только добавил шума. Сердце ухнуло куда-то в живот. Он выругался про себя и вжался в стену, словно камень мог его проглотить. — Слышал? — буркнул желтозубый, резко оборачиваясь в темноту и швыряя недокуренный косяк под ноги. — Да это просто крысы, — отмахнулся прямой, складывая руки на груди и демонстративно закатывая глаза, — пойдём. Нам ещё русалку искать. Если он, конечно, уже не уплыл, — хохотнул он напоследок, издевательски, почти лениво. Желтозубый дернулся, вскинул ладонь, призывая заткнуться. Чутьё скребло под черепом, мерзко и настойчиво. Он тихо кашлянул и шагнул вглубь переулка – точно туда, откуда ещё секунду назад доносился звон. Мин Су замер. Сердце ударило где-то в горле, так, что стало трудно дышать. Хотелось зажмуриться, свернуться, исчезнуть – сложиться в складку тени, в грязь между камней. Он вжал колени в грудь до боли, прижал ладонь ко рту, задышал коротко, рвано, будто воздух вот-вот кончится. По виску скатилась холодная капля пота. Тень дрожала, но он молился, чтобы она была достаточно густой. — Да ты прав… действительно крыса, — раздалось совсем близко. Желтозубый оскалился. Мин Су вскинул на него пустые, перепуганные глаза. Улыбка вышла кривой, жалкой – он даже попытался неловко махнуть рукой, будто просто забрёл сюда по нужде. Не успел. Его схватили за грудки и с силой протащили по шероховатой стене. Камень содрал кожу, лопатки с глухим ударом впечатались в песчаник, в голове щёлкнуло, мир поплыл. — Щенок, — выплюнул желтозубый. За его спиной тут же выросли остальные – плотные тени, сверлящие взгляды, хищные и довольные. Желтозубый наклонился ближе, так что Мин Су почувствовал его кислое дыхание. — Подслушиваешь, шваль? — рявкнул он прямо в лицо, брызжа слюной, скаля жёлтые зубы, как голодный пёс. Мин Су всё-таки зажмурился. Губы дрожали, он замотал головой – слишком резко, слишком отчаянно. Враньё читалось без слов. — Лжец поганый, — низко пророкотал желтозубый. За спиной прокатился одобрительный рокот. Он приблизился ещё, почти вплотную. Мин Су распахнул глаза – и мог бы поклясться, что в мутных зрачках напротив плескалось чистое, холодное желание убивать. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Желтозубый улыбнулся шире. Он тряхнул его ещё раз – грубо, со вкусом – и прошипел: — Хоть кому-нибудь вякнешь, что тут услышал, – я тебя порву. А потом скормлю рыбам. Ясно? Мин Су кивнул – иступлённо, машинально, даже не осознавая этого движения. Желтозубый удовлетворённо хмыкнул, отпустил жилет, расслабил плечи, нацепив на себя ленивое, почти дружелюбное выражение. — А теперь… усвоим. Кулак прилетел внезапно. Глухо хрустнул нос. Боль вспыхнула ослепляюще, и кровь хлынула по лицу горячими ручьями, вымывая из головы остатки браги и дурного тепла. Во рту разлился металлический привкус, в висках забился тяжёлый пульс. Он пошатнулся и на ногах не удержался – особенно когда под дых прилетел ещё один удар, выбивая воздух из лёгких, будто из мокрого меха. Мин Су свалился на землю мешком, тяжело, глухо, и тут же, на чистом инстинкте, прикрыл голову руками, свернувшись в дрожащий комок. Ответа ему не дали. Его начали пинать – всей толпой, без разбору, без пауз, весело, с гоготом и оскорблениями, будто это была не живая плоть, а грязный мешок для упражнений. — Ну и где твоя сука, а?! — заорал желтозубый, растягивая слова с довольной ленцой, явно намекая на штурмана. — Где спрячешься, под юбку?! Он ударил особенно сильно – ногой в живот, так, что сам упёрся ладонью в стену, чтобы не потерять равновесие и не грохнуться следом. Мин Су захрипел, скрутился ещё плотнее, кусая губы до крови и давя стон в горле, но это лишь раззадорило. Очередной град ударов обрушился сверху: по почкам, по шее, по плечам, в грудь. Тело горело и ныло сплошным огнём. Каждое движение отзывалось тупой, расползающейся болью. Слёзы сами встали в глаза, предательски, но он всё равно напрягал мышцы, как мог, пытаясь сделать удары хоть на крупицу терпимее. Горло сжало спазмом, воздух давался с трудом – втягивать его приходилось рваными, плотными вдохами через нос, булькая кровью. Мерзко. Униженно. Больно. — Ублюдок мелкий… Когда удары наконец прекратились и он смог вдохнуть – сухо, с хрипом, – это было всё, что он расслышал сквозь плотную, будто водяную толщу в ушах. Перед замыленным взглядом ещё маячили грубые ботинки, а в голове стало пусто и тяжело, словно сознание вот-вот утечёт сквозь трещины в черепе. Желтозубый, отдышавшись, плюнул в него – густой, жёлтой табачной слюной, смешанной со слизью, – и, пренебрежительно махнув своим дружкам, гогоча, направился прочь из переулка. Мин Су этого уже не слышал. Он лишь почувствовал, как тяжёлые шаги удаляются, оставляя его прижатым к земле, одного. Кровь изо рта капнула густой, горячей каплей, когда он с трудом поднялся на четвереньки и тряхнул головой, пытаясь хоть немного прийти в себя. Затем перекатился на спину и вытянулся во весь рост на пыльной земле – просто чтобы дышать, чтобы дать избитым мышцам хоть иллюзию покоя. В ушах звенело. Голова болела почти так же невыносимо, как и всё тело. Нос был забит кровью. А над ним – раскинулось яркое, безмятежное звёздное небо Каллифара, прекрасно видимое из проклятого переулка. Мин Су не знал, что ему делать дальше.

*** 

Шум лазурного моря в тёмной ночи жаркого востока бил почти истошным ревом. Ревом, что звал его домой. Шумным, отчаянным, диким. Волны с яростью бились о пирс, захлёстывая камень, срываясь пеной, и тёмная глубина смотрела на него тепло и по-родному – будто уже звала в свои холодные объятия. Обещала приласкать, успокоить, принять обратно, смыть тревожные, тяжёлые мысли. Течения гладили бы кожу, дали бы наконец вздохнуть в знакомых водах; в волосы вплелись бы ракушки и жемчуг, в его честь поднялись бы шторма и наводнения, обрушив весь гнев океана на землю, что забрала и так долго не отпускала сына глубин. И только потому, что он вернулся. Луна стелила по воде холодную белую дорожку, будто указывая путь. Туда – за горизонт, к родному северу, к ледяным течениям и белым акулам, что щёлкают зубами, кромсая мальков и неосторожных рыбаков. Звёзды, выбравшись из-за туч, пели ему свои песни – тонким, звенящим голосом долгожданной встречи. Всё его естество принадлежало морю: весь его голод, вся неземная красота, вся его порода. Там, в глубине, ждал покой. Подводные леса, обвивающие скалы, цветные коралловые рифы с пёстрой рыбёшкой, затонувшие корабли, разукрашенные яростью моря, истерзанные временем и илом, кости неспасённых офицеров, рассыпанные по дну, золотые сундуки с драгоценностями, о которых не снилось даже самым тщеславным пиратам. Дом был близко. Слишком близко, чтобы не чувствовать его зов кожей. И ему правда хотелось обратно – в беззаботное море, в родной шум волн, в темноту глубоких впадин, в холодные пески и горячий шёпот звёзд, переломленный в отражениях воды. Туда, где не нужно выбирать, где всё давно решено за него. Но почему-то Нам Гю никак не решался сделать тот самый заветный шаг в воду. Будто что-то всё ещё держало его здесь – на сухом камне пирса, остывающем после жаркого дня. Ветер трепал волосы, путал мысли, не давал взвесить их, разорвать и утопить, как лишние сети. А лицо проклятого пирата – и эта чёртова, слишком живая улыбка – не отпускали. Сердце внутри кололо, будто его осторожно, с издёвкой прокалывали иглами морских ежей, и казалось: ещё немного – и он треснет изнутри, как раковина под сапогом. Он кусал пухлые губы почти до крови, терзаемый этим странным, вязким чувством тоски – новым, чужим, человеческим. Тем, которому не было места в песнях глубин. Казалось, стоит только нырнуть – и всё встанет на свои места: природа вернётся, тело вспомнит, кем ему положено быть, а образ Су Бона растворится, сотрётся, окажется слишком приземлённым, слишком сухопутным, чтобы зацепиться за его истинное естество. Но где-то глубже, под этим удобным оправданием, Нам Гю знал – море не избавляет от памяти. Оно хранит. Оно бережёт. И сны о пирате не утонут так легко, как ему хотелось бы верить. От этого знания сердце ныло особенно остро. Нам Гю тяжело выдохнул, оставляя глубине тревожный, почти виноватый взгляд, и присел на корточки, обхватив руками голые колени. Он уставился в горизонт, проваливаясь в собственные мысли так глубоко, что казалось – нырять уже и не нужно. Он и так лежал на дне, в самой тёмной впадине, где не слышно песен и не видно света. Море всё ещё звало. Волны тянулись к нему, настойчивые, почти ревнивые, стараясь утянуть обратно в свои объятия невесомости. Но Нам Гю лишь отмахнулся и поднял лицо к холодной луне, подставляя кожу под её бледный, беспощадный свет. — Ну и что мне делать? — спросил он с тяжёлым выдохом, будто у старой подруги, глядя на неё с вызовом. Луна, как всегда, промолчала. Не заискрилась, не спряталась за облака, не попыталась солгать. Нам Гю усмехнулся криво. — Этот тупой пират сам меня прогнал, — продолжил он, тряхнув головой, отгоняя ветер и навязчивость прилива. — Так чего я не могу уйти, м? Ответа не последовало. Только серебряная дорожка по воде –  ровная, холодная, ведущая прочь. Он раздражённо выдохнул и пробубнил себе под нос: — Как всегда. Су Бон и правда был похож на глубокое море.  На шторм. На буйство прилива – живого, горячего, но при этом будто нарочито отстранённого, театрально холодного, скрытого за маской бравады и вечной резкости. Он тянул за собой, затягивал, обещал опору – и каждый раз ускользал, оставляя после себя солёную пустоту. Нам Гю медленно склонил голову набок. Волосы рассыпались по бледной коже тёмными трещинами, будто тень от волн легла на тело. Он всматривался в игривую рябь воды, а собственные руки жгли, сдавливали, сжимались так сильно, что казалось – ещё немного, и кожа не выдержит, чешуя разойдётся, треснет под пальцами, словно пересохшая кора. Будто если надавить сильнее, можно добраться до сути, до нутра, до самого сердца – вырвать из себя это чувство, вытащить его на свет. Но губы Су Бона… Они были другими. Нежными и честными, тёплыми, податливыми – как прибой у тёплого берега. Как лежать на мягком песке, слушая дыхание воды. Как самый сладкий сон на дне, когда мир наконец замирает. Нам Гю тяжело выдохнул. Пальцы сами собой сомкнулись на тонком запястье – там, где кожа была светлее, где ещё проступал блеклый след от капитанских пальцев. Он погладил себя медленно, почти рассеянно, словно всё ещё ощущал жар чужого прикосновения, и выдох снова сорвался – глубже, глуше. Су Бон был лжив, как чёртово море. Обещал штиль – и в следующий миг извергался гневом, шквальным ветром, так что молнии били в небе и отражались в его темнеющих голубых глазах. Он качал на волнах своей поганой заботы – ласково, трепетно, почти убаюкивающе, – а потом резал грубыми, похабными словами, как ледниками северных вод, будто это ничего не значило. Вся его натура была буйной, непокорной, чистой и пугающе живой – как самый злой и неспокойный океан. И всё же Нам Гю почему-то видел в этом дом. Тёплый. Спокойный. Принимающий. Такой, где можно прижаться спиной, лопатками почувствовать стук чужого сердца и позволить мыслям расплавиться, потерять форму, утечь куда-то глубоко, за грань понимания. Он снова поднял глаза – тёмные, как колодцы, – к луне, будто вновь и вновь пытаясь вырвать у неё ответы. Холодную. Пустую. Безучастную. Он рассматривал, как от её круглых, рыхлых боков отскакивает свет далёких звёзд, как тот тщетно стремится коснуться воды, оставить хотя бы след прикосновения – и печально разбивается о гладь раньше, чем успевает это осознать. Вдох вышел вымученным, глухим, почти тоскливым. А потом – только темнота. Нам Гю не сразу понял, что произошло. Просто темнота рухнула на глаза разом, как если бы его ослепили – резко, без предупреждения. Исчез горизонт, стерся холодный путь луны по воде, погасли поющие звезды. Остался только звук. Шум волн бил в уши набатом, тревожным, сбивчивым, почти истеричным – море кричало, рвало голос, предупреждало об опасности. А потом пришёл запах. Подвальная сырость, плесень, прелый влажный рис, что-то залежалое, мертвое. Грубая мешковина прижалась к лицу, царапая нежную кожу щёк, путаясь в волосах, вжимаясь в рот и нос. Нам Гю дернулся – и в тот же миг его схватили. За худые плечи, резко, без жалости, повалили на пирс, вдавливая спиной в жар камня, будто хотели втереть его в него, как пятно. Чужие руки рванули за запястья, когда он выгнулся, зашипел глухо, зло, сквозь ткань мешка, извиваясь всем телом. Осознание накрыло внезапно, как холодная волна. — Руки ему свяжи! — донеслось из темноты. Голос был глухим, прокуренным, неприятно знакомым – и, возможно, в другой момент Нам Гю попытался бы вспомнить, откуда он его знает. Но сейчас всё его существо было сосредоточено на одном: свободе. И мешке на лице. Грубый канат тут же обвил запястья, впиваясь в кожу остро, до боли, до жжения. Нам Гю выгнулся снова, зашипел, забился, пытаясь стряхнуть чужие руки, когтями нащупать хоть что-то, за что можно уцепиться. Верёвка затянулась, безжалостно заламывая руки за спину. — Эй, осторожнее, не повреди товар! — снова бросил тот же голос, уже с ленивым раздражением. И именно тогда страх по-настоящему поселился внутри. Он скользнул вниз, под ребра, в живот, сжался там тугим узлом. Нам Гю дернулся снова, яростно, отчаянно, зашипел, попытался разорвать хоть что-нибудь – но смог лишь беспомощно взмахнуть пальцами. Верёвка уже обвивала лодыжки, резала бледную кожу над косточками, оставляя жгучие полосы. Сердце сорвалось в бешеный бег. Стало тесно в груди. Невыносимо. Он всхлипнул, дернул коленями, и в этот миг слова Су Бона всплыли в сознании – алыми, резкими, будто выжженными. Они мешали дышать, путались с шумом моря, с болью, с паникой, пока он пытался, отчаянно, яростно, высвободить хотя бы одну конечность. Было бесполезно. Он не видел, что происходит, но отчетливо почувствовал, как его легко, слишком легко отрывают от земли. Двое подняли его, грубо, уверенно – за плечи и за ноги, как вещь. Как груз. И Нам Гю понял: его уносят. Дальше от орущего, взбешенного моря. Обратно в город. В ночь. Страх в груди рос, распирал, становился почти истеричным, когда до него наконец дошло – целиком, без иллюзий, – насколько он сейчас беспомощен в этих чужих, тяжелых руках.