a cure for wellness

У Уэнсдей Аддамс кожа по обыкновению холодная, даже ледяная — такая, будто кровь не течет по телу вовсе, будто сердце в груди не бьется, будто Уэнсдей — труп, научившийся ходить и думать. Глаза-опалы, черные, будто прожженные — Уэнсдей никогда не моргает; морозная острота в тоне голоса. У Энид все наоборот — она всегда горячая, всегда краснеющая и до того энергичная, что аж бесит. Точнее, бесила раньше. Сейчас Уэнсдей, сама не понимая, почему, уже куда более снисходительна к ней — больше не матерится и не шлет ей вместо слащавых, какие они по обыкновению бывают, сердечек подробные угрозы: где, как и когда Уэнсдей ее наконец-то расчленит. И уже не «наконец-то» — теперь Уэнсдей огрызается вяло на очередной наитупейший ее вопрос, который, по ощущениям, был еще тупее предыдущего; нерушимый айсберг в отзвуках становится талым снегом — смягчается под давлением палящего солнца. Просто Энид такая — Энид яркая, Энид эмоциональная, Энид сентиментальная, в конце концов — ангелочек в волчьей (буквально) шкуре. Энид — это солнце, Энид для Уэнсдей все равно что ослепительно яркий прожектор прямо в глаза. Энид — самое трудное испытание за пережитые шестнадцать. Уэнсдей одно время казалось, что Энид ей послана наказанием не пойми за что; теперь же Уэнсдей боится, что сможет назвать ее своим спасением. Энид для Уэнсдей — все равно что лекарство от здоровья. Самообман, граничащий с сумасшествием. Наивное желание быть рядом, которое никогда не делало ее жизнь лучше. Точнее сказать, этого желания никогда и не было ни с кем, пока не появилась Энид. Собранность, стойкая невозмутимость, аскетичность и безапелляционные логика, анализ — для Уэнсдей все равно, что быть здоровой. Так она чувствует себя собой, чувствует, что саму себя знает. И Энид ломает все критерии жизнедеятельности Уэнсдей Аддамс по очереди, звонко разбивая все внутри на части, броско, ярко, задорно. И это так необычно, что восхищает, что Уэнсдей тянется к ней за теми чертами, на которые сама не способна — неосознанно пытается интегрироваться с Энид хоть в чем-то. Чем-то задним понимает, что тогда уже не будет собой. Ее личная стагнация — ее удобный образ жизни, принимаемый, понятный, комфортный, в конце концов. Даже если не приводит к прогрессу. А Энид все утягивает ее за собой, будто бы вынуждая меняться, проходя через те болезненные метаморфозы, которые не сделают Уэнсдей Аддамс здоровой. И все же она идет за Энид, готовая принимать ее, как лекарство, которое не вылечит, а только навредит. Осознанно и честно. Уэнсдей не привыкла чувствовать — ей чужды классические, будто заученные наизусть, человеческие волнения. Ее лицо всегда непроницаемо, Уэнсдей держит маску, Уэнсдей, как может, старается придать лицу невозмутимый вид в абсолютно любой ситуации. И в этом они с Энид тоже очень разные — луна и солнце, зима и лето, тень и свет. Если Энид хохочет до потери пульса, катается по полу в абсурднейшей из возможных поз, то у Уэнсдей в лучшем (или худшем) случае кривовато поднимутся уголки губ. Еле видно и лишь на мгновение. Но Энид это все равно увидит. Энид просто ее знает. Энид видит и замечает даже малейшие изменения в вечно невозмутимом лице Уэнсдей — Энид сходу улавливает то приподнятые брови, то чуть сильнее приоткрытые глаза, то положение губ. Энид считает Уэнсдей своей лучшей подругой. И Уэнсдей уже не считает разочарованием тот факт, что это взаимно. Они действительно подруги. Они лучшие подруги. Уэнсдей дорожит Энид, как опорой — никто, кроме Энид, не способен был подобраться настолько близко ко стальному сердцу, никто не способен был подолгу глядеть Уэнсдей в глаза, никогда не моргающие, никто не способен был обнять. Уэнсдей не знает, хорошо это или плохо — но одной лишь Энид Синклер она позволила себя обнять. И более того, сама обняла в ответ. Из-за того ли это, что только-только обратившаяся впервые Энид, рискуя собственной жизнью, спасла Уэнсдей, защитив от хайда? Дала отпор, не побоялась. Отчего же она так? Стало быть, настолько Уэнсдей для нее была важна, настолько Энид боялась ее потерять. Уэнсдей казалось, что ей самой чужд страх потери человека рядом. «Близких» для нее не существовало вовсе. Дружба и любовь — две вещи, которые только стремились отвлечь от работы, две вещи, которые никогда никому не позволяли мыслить ясно. Наивные, ненужные, пустые. Уэнсдей думала так всегда — всю жизнь, все свои шестнадцать лет. И только одна Энид умудрилась изменить ее отношение, что к дружбе, что к любви — правда, только в индивидуальном случае. И в тот момент, когда растрепанная, уставшая, вся кровью перемазанная Уэнсдей разглядела ее из-под свисавшей мокрой челки, когда Энид в шрамах и сырой, незапекшейся крови, в одном лишь розовом пальто на голое тело побежала ей навстречу, внутри Уэнсдей что-то перевернулось. Навсегда. Так, словно шестеренка в механизме, всегда работавшем исправно, вдруг заклинила — и все встало. Энид влетела в нее, зажала в объятиях, и Уэнсдей долгие мгновения гадала, почему не дала ей в тот момент по роже. Уэнсдей пыталась скинуть свою медлительность, нерешительность на то, что она безумно устала, что чуть не умерла во второй раз, что у нее банально сил нет, чтобы уничтожить Энид, но… В тот момент, когда Энид Синклер отстранилась, заглядывая глубоко в глаза напротив, Уэнсдей уже и сама не выдержала — Уэнсдей на мелочное ничего приняла себя со своим абсолютно нелогичным, даже детским желанием обнять ее в ответ и не отпускать. И Уэнсдей сама прижала ее тело к себе, даже не поняв, что сделала, не поняв, зачем. Ей просто очень захотелось. Хотя для Уэнсдей не бывает «просто», и свои «хочу» она разграничивает с тем, что «надо» или «нельзя». Но в тот момент Уэнсдей ей сдалась — окончательно и бесповоротно. Бастион пал, айсберг растопило солнце, крепость разрушилась — осада от имени Энид Синклер была успешно завершена. Тут любая защита бы не устояла, даже те барьеры, которые старалась построить Уэнсдей — все рухнуло даже не в тот миг, когда Уэнсдей обняла в ответ, а в тот, когда она секундой позже натурально ощутила, как в груди разлилось непривычное, первобытное словно тепло. Уэнсдей близилась к этому осознанию маленькими шажочками — даже тогда, когда согласилась учавствовать в идиотской команде с идиотским названием, плыть на лодке сначала без глупого флага, потом уже с ним, и ведь даже не столь из желания позлить Бьянку, сколько из желания помочь Энид. Уэнсдей согласилась пойти с Энид в магазин, даже если свернула прямо у входа и разрешила Энид повыбирать себе платье на бал без нее. Даже когда Уэнсдей надела связанный ею снуд. Даже когда ей, в конце концов, стало обидно только от того, что они с Энид поссорились, и Уэнсдей снова осталась одна. Слезы скапливались на ресницах, Уэнсдей сидела у наполовину цветного круглого окна, обняв свои колени и усердно старалась удержать свои слезы — но об этом она Энид не скажет никогда в жизни. Ее прогрессу закономерно мешал Тайлер Галпин — Уэнсдей действительно казалось, что ей нравится монстр, псих и убийца. До безумия хороший, скромный и отзывчивый — такими же маленькими шажочками смог влезть в сердце Уэнсдей, заставить ее, Уэнсдей Аддамс, подумать, что она тоже хочет быть «не просто друзьями». И, чего уж греха таить, Уэнсдей сама его поцеловала. И все это было до ужаса романтично, что-то слабенько трепетало в груди, его губы были теплыми, жглись на холодной коже Уэнсдей, и все было хорошо. Ровно до того момента, когда Уэнсдей совершенно случайно увидела, что первый парень, которого она решилась поцеловать — хайд, которого она так долго преследовала. И сейчас Уэнсдей понимает, что к нему не чувствовала, можно считать, ничего — что то, что отзывалось в ней на Тайлера, сейчас слишком бурно реагирует на Энид. Реакция тела не идет ни в какое сравнение. Только Энид способна вызвать в ней по меньшей мере, ураган, если сопоставлять эмоциональность среднестатистического человека и Уэнсдей Аддамс. Энид важна, Энид дорога, Энид хочется защищать, Энид — ее лучшая подруга. И сейчас это уже никогда не станет вопросом. Это данность, такая, какая есть. И Уэнсдей это принимает. Уэнсдей не знает, о чем она думает. И все же каждый раз на задворках ее сознания всплывает глупое желание, чтобы Энид думала о ней. Хотя бы раз в день, Уэнсдей больше и не надо. Уэнсдей даже задумывается на секунду: почему так колет в груди, стоит лишь представить, вообразить, как Энид думает о ней, ее вспоминает? Уэнсдей даже сама себе не может ответить на этот вопрос. Иногда ей снятся кошмары, в каждом из которых Энид непременно умирает по вине Уэнсдей. С вероятностью в среднем в двадцать процентов ей снится, что Энид вдруг резко ее возненавидела, переехала в другую комнату и обещала больше никогда в жизни с Уэнсдей не разговаривать. Они до того реалистичные, что Уэнсдей просыпается в холодном поту, напуганная, взволнованная — и тут же оборачивается на кровать Энид. А Энид сопит себе спокойно, завернутая в одеяло и чем-то жутко довольная. Уэнсдей тяжело выдыхает. Проходит месяц с начала второго года в Невероморе. Пока Уэнсдей возится со своими расследованиями, Энид начинает сближаться с оборотнем из своей компании, которую зовет стаей, и сам этот факт Уэнсдей почему-то жутко бесит. Она его помнит — он чуть задержался в тот самый день, когда Уэнсдей впервые за три месяца вновь зашла в их с Энид комнату и с тщательно скрываемым ужасом обнаружила, что их дверь, во-первых, обклеена рисунками и сердечками. И ладно бы для Энид, но ведь нет: Уэнсдей теперь местная суперзвезда, окруженная толпами поклонников, что приводит ее в ярость. Комната, уже во-вторых, выглядела не лучше будки для собак. Причем никто не постеснялся зайти на половину Уэнсдей — на ее кровати две псины вот-вот занялись бы сексом, на балках под крышей повисло по меньшей мере три человека, и все носились, шумели и безумно раздражали. Комнату потом дня три пришлось проветривать, чтобы на стороне Уэнсдей просто ничем не пахло. И это был далеко не тот прием, на который Уэнсдей рассчитывала. И новый любовный интерес Энид ей тоже не понравился. Она Энид об этом не говорит, но про себя думает: он слишком высокий и слишком широкий, у него длинные неухоженные патлы на голове. От него прямо-таки воняет псиной. Да, он оборотень, но ведь Энид тоже, а от нее пахнет пусть и чересчур сладкими духами, норовящими уничтожить рецепторы Уэнсдей изнутри, но даже эти духи куда лучше, чем запах шерсти, слюней и грязи. Уэнсдей чувствует от него какую-то необъяснимую, скрытую опасность, думает, что в нем обязательно есть какой-то подвох. И что же такого Энид в нем нашла? Могла бы влюбиться в кого-нибудь поприличнее. Да даже Уэнсдей на его фоне — словно выигранная всухую партия в шахматы. Уэнсдей хотя бы умная, Уэнсдей хотя бы следит за собой, от Уэнсдей хотя бы не пахнет собакой, Уэнсдей… Вдруг Уэнсдей Аддамс ловит себя на абсолютно неуместном сравнении себя с потенциальным парнем Энид. Отсюда начинается отсчет. С каждым днем Уэнсдей становится все сложнее контролировать и упорядочивать свои же мысли. Чем больше она думает об отношениях Энид, которые, к слову, ее вообще волновать не должны, тем больше убеждается, что будь она на месте этого ее Бруно, то была бы попросту лучше. И каждый раз, когда в прежде ясную голову начинают лезть лишние, порочные и отвлекающие мысли, Уэнсдей все чаще воображает себя вместо него. Воображает, как лежит с Энид в обнимку, подолгу болтает обо всем подряд и, что еще хуже, целуется. По коже мурашки идут, стоит только представить себе такую картину. Точно не с Энид. Вскоре ей в первый раз снится кошмар не про смерть Энид и не про их ссору. Для Уэнсдей он куда хуже. Уэнсдей, стараясь обходить стороной любые скопления людей и, что самое главное, не обращать внимания на то, что на нее все смотрят, как на какую-нибудь знаменитость, чуть ли не влетает на лестничный пролет и, перешагивая через ступеньки, приближается к двери, за которой никто уж точно ее не найдет. И там будет Энид — а уж с ней можно будет о чем-нибудь поговорить, отвлечься… Уэнсдей только поворачивает ручку двери, как слышит за ней возглас. Такой, который стоит услышать — и уши сводит от того, насколько он неприличен. Уэнсдей, еле отойдя от ступора, открывает дверь — и ясно видит существо, которое издает эти ужасные звуки. За широкой смуглой спиной Уэнсдей не может разглядеть Энид, но знает, что там она. И Уэнсдей действительно рада, что ей не приходится видеть такое. И все же они… занимаются сексом буквально в комнате Уэнсдей и Энид. Уэнсдей едва ли в дрожь бросает от осознания того, насколько они оба наглые, насколько это все мерзко. В воздухе повисает запах еще хуже простого запаха собаки — Уэнсдей слышит их тяжелые выдохи, наблюдает за дрожью тел, хотя секс никогда не был и не станет ей предметом для изучения. Но такой удивительно неприятный запах может исходить, наверное, только тогда, когда кто-то действительно занимается сексом. Как же отвратительно. Стоит Уэнсдей попятиться назад в желании сбежать, все забыть и больше никогда подобного не видеть, как Энид выглядывает из-за спины Бруно и, кажется, замечает-таки присутствие Уэнсдей. И выглядит она поразительно не похожей на себя настоящую, такую, какой знает ее Уэнсдей. Она вся красная, вспотевшая, своими разноцветными когтями царапает плечо парня, а на Уэнсдей смотрит, как на заклятого врага. Так и она еще совершенно голая. Фу. Уэнсдей вздрагивает и просыпается, снова вся в поту, снова напуганная, и ей становится все страшнее, стоит задать себе один-единственный вопрос: почему ей приснилось именно это? Чтобы Энид… делала такие отвратительные, мерзкие вещи прямо на глазах у Уэнсдей… Неприемлемо. Пошло. Порочно. Чуть больше, чем сам факт полового акта в их с Энид комнате, в ярость ее приводит наличие в этом половом акте Бруно. Ужасно грязно. И действительно ли секс именно такой? Такой, что вызывает в горле Уэнсдей нестерпимое желание блевать. Стало быть, все именно так. Энид не просыпается. Уэнсдей усаживается за стол в надежде хоть что-нибудь написать, чтобы отвлечься. В голову, кроме раздражающих картинок из сна, ничего не приходит. И Уэнсдей знает, что это все из-за него. Из-за этого Бруно. Почему же ей снится именно это? Почему она обязательно должна на такое смотреть? Почему ей так мерзко от того, что у Энид есть парень? Это чувство не угасает. Каждый раз, когда Уэнсдей видит их вместе, ближе друг к другу, чем на метр, ее охватывает неконтролируемая ярость. И все же она никому об этом не скажет. Она просто не может. Она не говорит с Энид о том, что произошло, когда Энид похитила рыжая невидимка, имя которой Уэнсдей не потрудилась запомнить. И Уэнсдей уже не уверена, не сидит ли она вдруг рядом, не наблюдает ли за тем, как Уэнсдей прожигает глазами их парочку. Связав этих двоих в башне Яго цепями, повесив на ними с полсотни ножей и заставив Уэнсдей разгадывать загадку с книгами, она сделала еще хуже — Уэнсдей в ту ночь даже расхотелось их спасать, стоило увидеть, как они целуются. Мрак. Желание задушить и их обоих, и рыжую сталкершу поминутно растет. И Уэнсдей даже не знает, кого задушит первее. В ту ночь Энид и Бруно почему-то решили, что начнут встречаться. И это было вполне закономерно, Уэнсдей предполагала такой исход — но чем-то внутренним надеялась, что ошибалась. Даже если Уэнсдей никогда не совершает ошибок. У Энид возрастает концентрированная неприязнь к Агнес — спустя неделю Уэнсдей все же запомнила ее имя — и Уэнсдей не понимает, почему. Ну, она, разумеется, до жути наглая и надоедливая, но даже Уэнсдей Аддамс нехотя признает, что от нее есть польза. А Энид все же не понимает. И Уэнсдей действительно в этом виновата — она так и не сказала Энид, что пытается спасти ее от неминуемой гибели. Уэнсдей спасет. Уэнсдей не может ее потерять. Она сделает все сама, так что Энид знать об этом необязательно. Но все же Энид по-детски бесится лишь от того, что Уэнсдей проводит с Агнес, возможно, чуть больше времени, чем с ней, святой ненавистью обрушивается на рыжую каждый раз, когда та выходит из невидимости или появляется в поле зрения. Подсматривать она любит. И копировать Уэнсдей тоже. Так что… Уэнсдей не будет против, если, когда все закончится, и ее лучшей подруге ничего не будет угрожать, Энид собственноручно четвертует Агнес. Пик ярости Уэнсдей выражается именно тогда, когда она, увидев цветную резинку на ручке двери в их комнату, все же отпирает ее, спустив рукав. Уж лучше бы она этого не делала — стоит лишь чуть пройти внутрь, как Уэнсдей видит Энид Синклер в секунде от поцелуя со своим парнем. И все как в ее кошмаре — только еще не дошло до секса. Но это для Уэнсдей сигнал, предпосылка — они уже целуются. И уже в их комнате. И все вот-вот пойдет под откос — Уэнсдей просто отвратительно смотреть, как ее лучшая подруга лезет к этой псине. Почему именно сейчас? Почему именно здесь? Почему Уэнсдей вообще должна на это смотреть? Она никак не реагирует внешне, но всю ее внутри скручивает равно как от желания убежать, предварительно наорав на Энид для профилактики, так и от желания уничтожить и Энид, и Бруно собственноручно. Что-то едкое застревает в горле, Уэнсдей вот-вот начнет плеваться ядом прямо им в лица. И на мельчайшее, незначительное ей начинает хотеться плакать. Просто потому что ей обидно. А ярость от осознания этого факта уже перекрывает желание пролить слезу, так что Уэнсдей никому ничего не говорит и никак ничего не показывает. Оба вылетают из комнаты, стоит Агнес снова стать видимой. Но от понимания того, что они оба просто найдут новое место, где будут целоваться, Уэнсдей легче не становится. Все стремительно катится вниз. И это все доходит до той стадии, когда разозленная своим неучастием в плане Уэнсдей по проникновению в Уиллоу-Хилл Энид сама вдруг резко спрашивает — с упреком, с чувством: — Ты вообще хочешь со мной дружить? — Уэнсдей впадает в ступор. Как же так? Что за глупый вопрос? В мире нет человека, который был бы Уэнсдей дороже, чем она. Конечно, конечно, Уэнсдей хочет с ней дружить. Но Энид неумолима, как скала, стоит перед ней и так напряженно смотрит, выжидая ответа, выжидая, что Уэнсдей скажет ей это прямо в лицо, прямым текстом — так, как она может. Уэнсдей становится некомфортно, когда именно она так смотрит. И еще на нее пялится Агнес справа — и тот факт, что придется объяснять Энид очевидную вещь перед ней, уже начинает злить. — Это никогда не было вопросом, — просто и твердо говорит ей Уэнсдей. И Энид понимает все сама — в глазах читается. Уэнсдей старается всем своим видом (она вообще никак не шевелится) показать ей все то, о чем сейчас решила умолчать из-за присутствия постороннего лица. «Что за глупый вопрос, Энид? Ты же знаешь, что я очень хочу с тобой дружить. И ты знаешь, что я сделаю все, что потребуется, чтобы тебя защитить», — глазами пытается объяснить ей Уэнсдей. Энид наверняка все видит, вот и остывает потихоньку. Уэнсдей продолжает слышать ругань по поводу того, что ей, видите ли, Агнес важнее, чем лучшая подруга. И Энид натурально злит тот факт, что Агнес вообще находится рядом с Уэнсдей, ведь не было ни раза, чтобы Энид не огрызалась на нее, стоило пересечься. Пока есть лишнее время, Уэнсдей решает подумать об этом в багажнике, подпрыгивая и стукаясь затылком о крышку на каждой кочке, любом ухабе. Неужели Энид ревнует? Уэнсдей подобное чувство незнакомо, но его всегда трактовали, как «ощущение злости, возникающее, когда любимый человек дарит свою любовь кому-то другому, но не тебе, и представляющее из себя смесь страха потери, неуверенности от недостатка внимания и агрессивного желания устранить третье лицо». И до Уэнсдей как-то несвоевременно доходит, что это ощущение — один в один то, что Уэнсдей испытывает, стоит ей хоть на секунду увидеть Бруно с Энид рядом. Неужели… она тоже ревнует? Быть такого не может, Уэнсдей ведь не такая. Она ведь не цепляется за людей, не цепляется за Энид, не жаждет приватизировать ее и уж точно не думает, что все сто процентов внимания Энид должны отдаваться только ей одной и никому более. Или думает? В следующий раз Уэнсдей удается задуматься об этом только в коме. Вдруг она действительно умерла? Неужели она вот так вот подвела Энид? Неужели больше не сможет взглянуть в ее глаза? Неужели больше не сможет наблюдать за ней исподтишка, когда Энид красится или лежит на своей ярко-розовой кровати и что-то строчит в телефон? В момент Уэнсдей одолевает ужасающее желание снова оказаться рядом с ней, сказать все то, что не сказала раньше. И даже ее яркая, цветная половина комнаты, раньше раздражавшая, настолько приторная, что болели глаза, становится для Уэнсдей чем-то родным, чем-то желанным — как похороны, как мертвые, как гробы. Ну или что-то около этого. Уэнсдей просто хочет побыть рядом с ней. Но перед ней директриса Уимс, вокруг густой лес, посреди которого лишь что-то сродни ее кабинета. И высокая женщина перед ней, назвавшаяся ее новым духовным проводником, лишь смеется над Уэнсдей. И Уэнсдей это совершенно не устраивает. С тех пор Лариса Уимс преследует ее везде, хотя помощи от нее не больше, чем от матери. Лариса Уимс появляется только в самые неудобные моменты, и никто, кроме Уэнсдей, ее не видит. Только мама может чувствовать. Ужасно. И снова, как всегда — все происходит одинаково. Энид снова с Бруно, понявшая, что Уэнсдей жива, здорова и снова функционирует — за нее ведь можно уже и не волноваться. И Уэнсдей это ужасно бесит. Она действительно ревнует? И каждый раз стоит увидеть их за общим столом, вжатых тесно друг в друга, обнявшихся прямо у всех на глазах — и Уэнсдей чуть не выливает двойной эспрессо себе на руку, зажав стаканчик. Просто ужас. Зубы скрипят, брови сводятся к носу, а пальцы отбивают по столу «Зиму» Вивальди. — Ну и ну. Мисс Аддамс ревнует? — Уэнсдей тут же успокаивается, стоит Ларисе Уимс появиться рядом. И снова она над ней подшучивает. Честно говоря, уже достала. — Я никогда не ревную. — Сейчас вы ревнуете. Так хочется занять его место? — улыбается Уимс самой ехидной из своих улыбок. Кажется, она специально подобрана только для таких моментов. — Лучше утопиться, — ядовито отрезает Уэнсдей. Нет. Она не может встречаться с Энид. И не будет. И целоваться с ней тоже не будет. И секс… Этого тоже никогда не будет. И Уэнсдей не может ее ревновать. Не может. — К вашему сведению, я знаю, о чем вы думаете, мисс Аддамс, — Уимс облокачивается на стол и заглядывает Уэнсдей прямо в глаза, всем видом намекая, что она в выигрыше, она права. — Думать об этом совершенно бесполезно и иррационально, — Уэнсдей приходится признать перед ней свою слабость, чтобы это сказать. — Но вас это не останавливает. Такие мысли не в первый раз посещают вашу голову, — продолжает давить на нее Уимс. Она — игрок опытный, может соревноваться с Уэнсдей, особенно в таких вопросах. Уж касательно человеческих взаимоотношений она явно больше осведомлена, нежели Уэнсдей. — Вы боитесь признать, что хотите быть с ней. Бедное влюбленное дитя! — Исчезни, — Уэнсдей махом встает из-за стола, осушив стаканчик с кофе двумя глотками. Горько. Горчит даже не эспрессо, а то неприятное осознание, что Уимс, возможно, права. Уэнсдей уходит к себе, стоит Уимс действительно исчезнуть и долго, долго думает. Она уж точно не влюблена. Она не может, она не умеет. Но иначе почему ей хочется, чтобы именно Бруно не было рядом с Энид? У Энид ведь куча подружек, но на них Уэнсдей так не реагирует. Может, это от того, что Бруно действительно слишком быстро забрался выше позиции друга? Энид ведь даже с Аяксом порвала, чтобы быть с ним. Для Энид Уэнсдей — лучшая подруга, но никогда не выше. Никогда Энид ее бы не поцеловала, никогда бы на нее не смотрела тем же взглядом, каким смотрит на Бруно. Неужели Уэнсдей в списке идет после этой собаки, с которой Энид знакома от силы месяца четыре? И почему это так ее волнует? Почему она не может быть для Энид важнее и ближе? Потому что не сможет выполнить все те функции, которые выполняет Бруно? А какие именно? В голову Уэнсдей приходят только поцелуи — этого они с Энид не делали. Но они обнимались ведь — да, один раз, но ведь такое было. И Уэнсдей могла бы обнять ее еще раз. Или вся проблема действительно в нелюдимости Уэнсдей, в ее отрицании, побеге от любых физических контактов? Если бы Уэнсдей сама пошла на контакт, изменилось ли бы что-нибудь? Сейчас уже точно нет, головой надо было думать еще месяца на два пораньше. Сейчас уже в этом смысла нет. Ни в чем, кроме спасения Энид. Но Уэнсдей так хочется в себе наконец разобраться, хоть как-то структурировать свои мысли, хоть где-то озвучить, что уже не знает, куда себя деть. В голову приходит лишь одна блестящая идея — может просто об этом написать? Это же не станет частью книги, это ненастоящее — просто Уэнсдей нужно отдохнуть. «У Эвелин появился парень, и все ее приторно-радужное внимание моментально сосредоточилось на этом ничтожном комке шести и мускулов. Вайпер безумно раздражал тот факт, что Эвелин больше на нее не смотрела, и с большой неохотой, которая бывает, когда приходится идти кому-нибудь на уступку или кому-то подчиняться, пришлось признать, что Вайпер приревновала. Это минимальным образом складывалось во внешних проявлениях, а уж тем более — на работе, однако Вайпер ощущала раздражение, стоило этому парню появиться где-то рядом, ближе к Эвелин, чем было дозволено. Вайпер не сразу поняла, что на самом деле могла его заменить, и была бы лучше, успешнее. Она могла обеспечить Эвелин ту защиту, которую ей бы не дал никто. Она была умнее, хитрее, мыслила трезво, анализировала четко, безошибочно. Лишние чувства не могли стать для Вайпер помехой — однако теперь ее сознание занимала первобытная неконтролируемая злость, которая росла и копилась в силу отсутствия места, человека или вещи, на которых можно было бы ее выместить. Вайпер порой представляла себя на его месте. Статистически она была бы куда более успешным выбором, однако Эвелин все равно выбрала не ее. И Вайпер постоянно мучили как и факт ее беспочвенной ревности, так и факт того, что она не могла быть с Эвелин на том же уровне, на каком находился ее парень. И Вайпер неохотно признавала, что, наверное, хотела бы этого. Она была бы не против лежать с Эвелин на одной кровати, держать ее за руку, гладить пальцами ее скулы и крашеные волосы. Вайпер бы хотела обнимать ее. Вайпер бы, возможно, хотела касаться ее губ своими. Вайпер не видела в этом романтики, но ее пугающе тянуло к Эвелин. Порочные, отвлекающие мысли могли только негативно повлиять на работу, на общий успех, но Вайпер никак не могла от них избавиться. Ей виделось, как Эвелин подолгу смотрела ей в глаза, как подвигалась неуверенно ближе, как скрещивала на ее талии руки и посекундно сбегала глазами к губам. И в этих видениях Вайпер не понимала куда себя деть, готова она к такому или нет, и он все еще неприемлемый. Однако Вайпер никак не могла отказаться от ее действий и те слова, которые застывали на приоткрытых губах, не вылетали наружу — Вайпер не могла заставить себя говорить и открыто выражать нежелание делать подобные вещи. А Эвелин приближалась к ее губам мучительно долго, неумолимо, словно неизбежная катастрофа готова была обрушиться на планету — настолько сильно Вайпер всю свело, что она никак не могла даже знака подать, что они не могут. Они столкнулись лбами в этом невыносимом ожидании, Эвелин задела ее нос своим, и, кажется, просто не выдержала — слегка наклонилась, чтобы действительно поцеловать Вайпер. Вайпер не ответила. Удивление застыло на широко распахнутых глазах, ожидаемый исход выдал неожиданный, первородный испуг, и стало слишком тяжело думать, анализировать. Эвелин сминала ее губы, делала несколько попыток добиться чего-то, примерно походящего на взаимность — но Вайпер от боязни и несвойственной ей неуверенности не смогла сделать вообще ничего, даже когда еще более неуверенная Эвелин, разочарованная что в себе, что в Вайпер, отстранилась и взглянула на нее своими большими грустными глазами. Перевернулось все: Вайпер еле-еле пыталась осмыслить произошедшее, уместить этот лезущий из краев переизбыток эмоций и чувств, вытеснить все ненужное и оставить простор для четкого анализа ситуации; Эвелин же просто отвернулась, и было похоже, что она попросту обижена. Она вышла из комнаты прежде, чем Вайпер успела хоть что-нибудь ей сказать.» С огромным трудом Уэнсдей допечатывает все то, что идет после «желания Вайпер касаться ее губ своими». Даже Вещи она запрещает смотреть на то, что написала, строго приказывает вообще не заглядывать в этот текст и, даже не успев напоследок перечитать, закрывает его в ящике стола, стоит двери в комнату негромко скрипнуть. Энид не должна знать об этом тексте. И надо бы Вещи сказать, чтоб не позволял ей даже в руки брать этот лист, пока Уэнсдей не успокоится и сама его не выкинет. А то эти две страницы лучше Уэнсдей не сделали, успокоиться никак не помогли, только сильнее нагрузили и вызвали в ней непривычное чувство. Смущение, может быть. Все-таки писать о хирургической разделке живых организмов куда проще, нежели о таких вещах. И Энид, как всегда заметившая, что что-то не так, подходит и спрашивает негромко: — Ты чего? Что-то случилось? — Уэнсдей собирает всю свою волю и выдержку в кулак, что просто покачать головой. — У тебя уши красные! Твоя кожа действительно может пигментировать? — Энид касается ее уже не такого ледяного уха быстрее, чем Уэнсдей успевает среагировать — и от касания ее теплых пальцев уши загораются лишь сильнее, и шея начинает предательски жечься. — Оно еще ярче стало! Что с тобой сегодня, Уэнсдей? — Энид, убери руку, или я уже твои уши оторву, — грозно скидывает с себя ее руку Уэнсдей и делает вид, что у нее «все просто отлично». Ей странно. Вечно собранное, дисциплинированное и легкое тело вмиг становится слишком вялым, неповоротливым, словно состоит из свинца. Даже когда Энид отходит от нее, Уэнсдей не позволяет себе встать с места. Иначе саму себя выдаст. — Как там твой роман? Ты снова пишешь? — Уэнсдей чуть не подпрыгивает на стуле от такого точного вопроса. Она, как может, старается держать себя в руках, но у нее получается, кажется, плохо. — Уэнсдей? У тебя точно все хорошо? Не болеешь? — Все нормально, — Уэнсдей не поворачивается. Выжидает, когда Энид уляжется на кровать, начнет снова переписываться с кем-нибудь из подружек или с тем же Бруно (хотя Уэнсдей максимально против этого), и о ней забудет. Писательство не помогло. Ладно, что еще? Уэнсдей бросает короткий взгляд на виолончель — тоже помогает прийти в себя. Энид она ничего не говорит — просто выходит на балкон через выемку в окне, таща на спине свою, как ее пренебрежительно назвала Энид, «скрипку-переростка», а в руках сжимая стул. Усаживается, раскладывает все по местам. Начинает играть. Поначалу не идет, получается слишком резко, слишком отрывисто — выходит даже не мелодия, а набор отдельно поставленных звуков. Почему она никак не может собраться? Что с ней не так? Неужели все, что наговорила ей Уимс сегодня днем — это чистая правда, и Уэнсдей попросту влюблена в Энид, ревнует ее к ее же парню, хочет быть вместо него, хочет с ней встречаться? Уэнсдей даже сомневается, что это взаправду она, что она вообще себя знает. В последнее время все идет вопреки, все оборачивается непредвиденно, все слишком несвойственно Уэнсдей, ненормально для нее. Уэнсдей пробует наиграть что-нибудь помрачнее еще раз — и у нее все равно ничего совсем не выходит. — Сегодня не идет? — Энид озвучивает ее же мысли, выбираясь на балкон со своей стороны. Уэнсдей ей не отвечает. — Ты какая-то чересчур рассеянная сегодня. Сорян, если на тебя давлю, но… — Я и без тебя знаю, — отрезает Уэнсдей. — Можешь не озвучивать. — Тебе это непривычно. Ты не понимаешь, как действовать в таких ситуациях, правда? Может, поговорим об этом? — максимально нежно и заботливо, так, что у Уэнсдей кровь внутри, скорее, не стынет, а вовсе замораживается, осторожно спрашивает Энид. Думает, что если Уэнсдей сейчас ей все расскажет, то они это обсудят, и станет легче. Но Уэнсдей уж точно не собирается ей ничего говорить. Ни о том, что ревнует, ни о своих чувствах, ни о видении про смерть Энид. Никогда. Энид об этом не узнает. — Мы не будем об этом разговаривать. — Почему? — Энид обеспокоена, она уже почти не обижается на излишнюю грубость Уэнсдей, делает шаг ближе. — Не забивай себе голову, — Уэнсдей отворачивается. На нее становится слишком тяжело смотреть. Хочется развернуться и уйти. Убежать. Где-нибудь спрятаться, переждать — завтра Энид обо всем забудет и перестанет действовать Уэнсдей на нервы. Они и так истощены, не толще струн — готовы порваться от одного лишнего движения, от любого ее прикосновения. Уэнсдей не придумывает ничего лучше, чем сложить виолончель обратно в футляр и перетащить все вещи обратно в комнату. И каждый раз, стоит пересечься взглядами с Энид, ее чистые голубые глаза пробивают Уэнсдей током насквозь. И Уэнсдей вновь ощущает, как едко горят ее уши. Ощущает себя беспомощной птицей в клетке, ощущает, будто она неспособна говорить, ощущает себя не собой. Как будто то, что раньше гордо носило имя Уэнсдей Аддамс, сейчас уже больше похоже на липкую и вязкую соплю, лужу на асфальте, аморфное нечто, больше напоминающее Мортишу. Влюбленную в своего мужа мать двоих детей, хранительницу семейного очага и все по списку. Нет, Уэнсдей точно не станет такой. Ей нужно успокоиться, нужно абстрагироваться и обо всем забыть. Она буквально вылетает из комнаты, оставляя Энид в еще большей растерянности, и идет, сама не зная куда. В итоге не придумывает ничего умнее, чем отсидеться в библиотеке «Беладонны» — два щелчка пальцами, и она внутри. Уэнсдей оборачивается, почувствовав на себе чей-то до ужаса едкий взгляд. Насмешливый, такой, что заставляет почувствовать себя дурочкой, ребенком — пубертатным подростком-дегенератом, которых Уэнсдей так презирает. — Выходи. Я знаю, что ты здесь, — бубнит Уэнсдей себе под нос и оглядывается по сторонам. Не заметить двухметровую Уимс практически невозможно. И она вальяжно выходит из тени. Уэнсдей уже хочет вновь открыть рот, чтобы намекнуть ей, что конкретно сейчас Уимс по-настоящему дефилирует, но не успевает ничего сказать. — Что, мисс Аддамс, хотите признать, что я права? — улыбается Уимс во все тридцать два, настолько довольная, что Уэнсдей хочется собственноручно убить ее во второй раз. — Вы так отчаянно пытаетесь скрыть от мисс Синклер свои чувства, что они лишь сильнее вас выдают. Вы, видно, впервые влюблены. — Замолчи, — Уэнсдей говорит это больше по привычке, нежели от своего желания. Уши снова краснеют. Она правда влюбилась в Энид? Это же даже звучит смешно и по-детски. — Едва ли я смогу хоть чем-то помочь вам, если вы будете так себя вести, — Уимс отчитывает ее, словно дите малое, и от этого у Уэнсдей закипает кровь. — Вы сами понимаете, что конкретно вы чувствуете к ней, но не готовы в этом признаться. И все потому, что для вас это ново и непривычно. — У нее уже есть парень, — выдыхает Уэнсдей, неохотно начиная размышлять. — Ничего не изменится. Если скажу напрямую — не поверит. — Тогда вы можете ей об этом написать. У вас это хорошо получается, — Уимс рождает идею, но Уэнсдей категорически против этого. И по ее лицу это, наверное, очень видно. — В таком случае, вы, мисс Аддамс, должны больше беспокоиться о том, что мисс Синклер может увидеть кошмарно эмоциональный текст, который вы сегодня не постеснялись напечатать. — Она не узнает. Не должна. Никто не должен, — уши и шея вновь загораются, во всем теле начинает покалывать, стоит вспомнить, о чем Уэнсдей там написала. Стыдоба. Насколько низко она пала, раз написанию детектива предпочла несносный романтический отрывок? — Вы усложняете себе же жизнь, мисс Аддамс. Чем дольше вы будете пытаться скрыть ваши чувства и от себя, и от мисс Синклер, тем быстрее они вас поглотят. — И что тогда будет? — Уэнсдей старается казаться равнодушной, но вдруг ей становится невыносимо страшно. — Ничего хорошего, уж поверьте. Мысли роятся и путаются в голове, и их настолько много, что они, кажется, от нехватки места готовы прорвать барабанные перепонки и вытечь через уши. Уэнсдей не может перестать думать ни на секунду, перебирает все возможные сценарии, по итогу которых Энид либо ей не верит и смеется над ней, либо заявляет, что чувства Уэнсдей отвратительны, либо демонстративно уходит к Бруно, озвучив, что на искренность Уэнсдей ей, откровенно говоря, все равно. Сценарии с хорошим концом Уэнсдей, что неудивительно, в голову не идут — Уэнсдей Аддамс ведь, как известно, законченная пессимистка. Ей снова снится сон. Она ничего не понимает, но видит над собой Энид — горячую, красную. Прямо как в тех сценах сексуальных действий, которые ей доводилось наблюдать, пока всего-то сталкерила серийных убийц. И первый вопрос приходит Уэнсдей на ум сразу же: почему из всех возможных вариантов для развития сюжета ее мозг намеренно соединил между собой Уэнсдей, Энид и порнографию? Уэнсдей даже не припомнит, чтобы ей снились настолько абсурдные и сюрреалистичные сны. «Это все ненастоящее», — думает Уэнсдей, когда ей, неведомо почему, становится очень хорошо. Физически. Ее тело будто прошибает током, Уэнсдей почему-то одолевает нестерпимое желание выгнуться, но она старается себя сдержать — и обязательно зажмуривается. — «Это выдумка. Это неправда. Это все ненастоящее». — Уэнсдей… — слышится аккурат возле уха природнившимся, но сейчас животным, озверевшим голосом, и Уэнсдей вздрагивает так, будто ее сейчас прижгли раскаленным металлом. Постепенно Уэнсдей становится только лучше. Чужие руки нагло исследуют ее тело на самых интимных участках, по-собственнически сжимают ледяную кожу, и Уэнсдей ощущает, будто горит у нее все лицо, будто она снова в огне, волочится меж веток с набором листов в руке. Пожар, который ничем не потушить. И снаружи, и внутри. Горит все тело. Оно предельно напряжено, Уэнсдей кажется, что она сейчас умрет в равной мере и от того, насколько это приятно, и от стыда. Стыда за свою беспомощность, за отсутствие воли и неспособность следовать принципам, контролировать себя, слабость перед удовольствием. Все, что она презирала, сейчас доставляет ей неописуемую гамму ощущений, и Уэнсдей перестает ощущать себя собой же. Ей так хорошо, что она уже не может рационально мыслить, не желает открывать глаза, внимает Энид лишь на слух. Почему-то ей очень хочется верить, что это Энид, а не кто-то другой — такого позора даже во сне с кем-то, кроме Энид, она бы не пережила. Но Энид… Энид она доверяет. Уэнсдей не ощущает будто бы ничего, но в то же время ее сводит судорогой, и хочется заорать, зареветь и сделать еще массу вещей, которые Уэнсдей не позволила бы себе никогда. Сейчас, пока это все — ее глупый сон, можно, наверное, так не сдерживаться. Все равно эта Энид, творящая с ней абсурдные и пошлые вещи — придуманная Уэнсдей в бреду. Ведь настоящая Энид такого бы не сделала. Настоящая Энид ее не хочет. В тот момент, когда накопившееся удовольствие достигает крайности, Уэнсдей, будучи не в силах себя перебороть, выгибается, жалобно выдыхает и, разумеется, просыпается. Просыпается она резко — подпрыгивает на кровати, тут же усаживается и втупую пялится в точку перед собой невидящим взором. Ее тело все помнит, даже если это происходило во сне, — по ней током сходит испытанное нечто, обжигает огнем не только уши и шею, но и щеки, нос — да все лицо. Какой ужас. Что с ней происходит? Энид мирно спит на своей цветной кровати, от резкости пробуждения Уэнсдей даже не дергается, никак не реагирует — и спасибо ей на этом. Вот конкретно сейчас Уэнсдей не смогла бы и двух слов перед ней без запинки связать, пытаясь наврать что-нибудь дельное, что-нибудь такое, во что бы Энид поверила. Ведь действительно — когда Уэнсдей Аддамс, вся покрасневшая, взъерошенная, когда ее колени жалобно дрожат и руки не слушаются, врать уже толком нечего. — Вы дошли уже до такой стадии, мисс Аддамс? — и снова она. Разумеется, Уимс снова над ней смеется, никак не помогая; главное — не упустить шанс сделать из Уэнсдей идиотку. И Уэнсдей почти уверена, что она знает, что ей снилось. — Больше похоже на кошмар. — Если брать во внимание внешние проявления, то вы определенно получили от этого удовольствие, — Уэнсдей густо краснеет, сама не понимая, почему вдруг. И ведь сказать «нет» она тоже не сможет. — Сочту за свое личное посмертное достижение, что могу сейчас наблюдать подобное многообразие несвойственных вам признаков. — Как от этого избавиться? — спрашивает Уэнсдей, уже не надеясь, что получит удовлетворяющий ее наивный интерес ответ. — От снов? — уточняет Уимс. — От всего, — озлобленно бубнит Уэнсдей себе под нос, но знает, что Уимс ее слышит. — Не хочу ее любить, если люблю. И вот так унижаться перед собой тоже не хочу. — Вряд ли я смогу вам с этим помочь. — Скорее, тебе просто хочется посмотреть на то, как мне плохо, — Уэнсдей оббегает глазами комнату, в надежде найти такой предмет, которой было бы не жалко в нее швырнуть. Со всей силы. — Ты с кем там разговариваешь опять? — сонно зевает Энид, а Уимс исчезает, словно по щелчку пальцев. — Блять, Уэнсдей, пять утра! Ты можешь хоть немного поспать, а? Или тебе обязательно нужно опять что-то расследовать, кого-то искать? Умоляю… — Хватит, Энид, я поняла, — Уэнсдей вроде и пытается огрызнуться, сказать что-нибудь едкое, ядовитое ей в ответ — а получается все равно как-то беззлобно, нежно даже. Уэнсдей от самой себя противно. — Спи молча. — Ты тоже спи, — Энид, правда, стоит отвернуться, засыпает обратно вмиг, оставляя Уэнсдей наедине со своими мыслями. Заснуть, как Энид, Уэнсдей уже точно не сможет, так что приходится подминать колени и начинать размышлять. Ей приснилось, как они с Энид занимаются сексом. Из всех снившихся ей кошмаров с участием Энид этот можно определенно признать самым худшим. Или с конца? Уэнсдей ведь, в конце концов, приснилось то, что она, возможно, хотела увидеть. Но даже это — весьма относительное суждение. Видеть во сне, как Энид вытворяет подобное с Бруно было просто невыносимо — не зря Уэнсдей презирает секс, как, во-первых, плотское желание, ранее ей неведомое, так и в качестве проявления чувств, от которых Уэнсдей всегда тошнило. Более того, Бруно она терпеть не может — да, допустим, ревнует. Вот только ощущать подобное своим телом, видеть мельком Энид на собой — это совершенно другое. И раз Уэнсдей ни разу не стало противно от самого факта совершения подобных извращений (мерзко было только от своей податливости и от того, что Уэнсдей действительно этим наслаждалась), то, значит, она не против секса, если он затрагивает исключительно ее саму и Энид Синклер. Для Уэнсдей это — новая переменная, еще одно исключение из правил, принципов и норм, очередная неустойка, выбивающая из колеи. И Энид — живой и относительно прямоходящий сборник этих исключений. И неужели ко всему, что Уэнсдей с огромным трудом позволяла ей до этого, сейчас прицепится и сексуальное желание? Со временем Энид начинает все замечать. На то она Уэнсдей и «лучшая подруга» — Энид видит даже малейшие, самые незначительные перемены в настроении Уэнсдей по сведенным к носу бровям, по поджатым губам, по кривизне их уголков и, самое главное, по смыслу, затаившемуся на дне ее глубоких темных глаз. Энид все знает и все понимает, не такая уж и дурочка. До нее только спустя еще неделю доходит, что о том, почему Уэнсдей так остро реагирует на ее парня, можно просто спросить. Уже поздним вечером, сидя на кровати, она и спрашивает — аккуратно, ненавязчиво. Уэнсдей такую разыгровку раскусывает моментально, но чего-то все равно ждет — не смеет ее прервать, не позволяет себе перебить. Энид поначалу просто рассказывает про Бруно какую-то ерунду, которую они обе через минуту забывают, и плавно подводит тему разговора к своему следующему вопросу: — Тебе он не нравится? — Уэнсдей приподнимает бровь и оглядывает ее с головы до ног с безопасной позиции своего стула. Уэнсдей особо ничего и не придумывает — просто кивает, не врет. Не хочет врать. И Энид слегка приобижается, хмурится. — Что в Бруно не так? Чем он тебе не угодил? — Чувствую подвох, — флегматично заявляет Уэнсдей, стараясь обойти стороной все, что связано с ее чувствами. В углу комнаты ей чудится Уимс, будто контролирующая каждое слово Уэнсдей. Вряд ли она похвалит за побег от темы. — И все? Это же не причина! — Уэнсдей гадает, из-за чего Энид бесится сильнее: от образности, нечеткости слов Уэнсдей или от ее нарочно спокойного выражения лица. — Тогда, — у Уэнсдей в голове созревает идея. Ей настолько не хочется напрямую говорить Энид, что она чувствует, что пусть… Пусть Энид догадается сама. Возможно, на эту головоломку уйдет еще пару тысячелетий, но Уэнсдей не скажет самостоятельно ни слова. Впервые ей стыдно разговаривать. Она переходит в наступление — всего лишь один раз, — в чем причина твоей ненависти к Агнес? — В том, что ты проводишь с ней слишком много времени! Я же твоя лучшая подруга, но она тебе намного интереснее, чем я! — Энид моментально взрывается, словно граната, вся такая гиперэмоциональная, что тут же краснеет, и Уэнсдей будто бы видит, как у нее из ушей идет пар. — Мне кажется, будто ты считаешь меня бесполезной. Я же тоже хочу твоего внимания. — Считай, у меня с Бруно точно так же, — Уэнсдей дает наводку. Пусть догадается сама. Уэнсдей не скажет. Она просто не сможет сказать, язык не повернется. — Но это же совершенно разное! Он мой парень, а ты — подруга! Вы важны для меня, но по-разному! — перемешивая в голове Энид понятия «отношения» и «дружба», Уэнсдей не строила планы на то, что произойдет, если она ну настолько не захочет понимать. Энид упрямая, Энид раздражает своей правильностью и недогадливостью. Или нежеланием подумать самой. — Не хочу тебя с кем-либо делить, — Уэнсдей обессиленно выдыхает. Косые формулировки? В ее случае бесполезны. Это же Энид Синклер — ей все всегда нужно говорить напрямую. Уэнсдей ведь всегда так себя и вела и никогда особо ничего не стеснялась. И сейчас Энид привыкла к ее прямоте, непреклонности — и понять неясные сравнения от Уэнсдей Аддамс ей сложнее, чем для той же Уэнсдей — расследовать причину, по которой Энид в конечном итоге умирает. Но тем и интереснее — и Уэнсдей видит блеск в ее глазах. Видимо, ей все же придется открыть рот. — Даже с ним. Не хочу видеть, что ты любишь его больше, чем меня. — Но тут же все в разных смыслах, — Уэнсдей замолкает. Ей невыносимо. Может, Энид все поняла, но строит из себя дуру, гонимая желанием услышать правду из уст Уэнсдей — оголенную, точную. Абсолютную. И Уэнсдей рисует перед глазами чаши весов. Что изменится, если Уэнсдей скажет ей все, как есть? Картинки в голове одна мрачнее другой, и Уэнсдей тоскливо от мысли, что Энид вновь ее бросит. Только бы не опять. А если все пойдет хорошо, то что? Что дальше-то? Воображаемая Уимс все еще стоит над душой, наблюдает, оценивает. И оценивает не шансы, как Уэнсдей, а смелость, готовность сдать Энид свою любовь, как реферат по истории. Она оценивает Уэнсдей строго, линейно — явно не на «А+». Может, скорее, на «С» или «С-». — Для меня — в одном, — Уэнсдей, хмурясь, отворачивается от нее к столу и чувствует, как предательски краснеют уши и шея, как становится невыносимо тревожно, обидно до слез и стыдно вдобавок. — Пойми правильно, Энид. Я не буду это объяснять. Молчание длится еще бесконечную минуту. Руки и ноги становятся ватными, Уэнсдей приходится признать, что она еще ни разу в жизни не чувствовала себя настолько уязвимой и слабой. Стоит лишь появиться желанию встать и уйти, как вдруг перед ней действительно из ниоткуда появляется Лариса Уимс. Она еще и качает головой, одним мизинцем заставляя Уэнсдей забыть о своей идее. Она, конечно же, никак не помогает — испаряется через секунду после того, как Уэнсдей одними губами говорит ей сгинуть отсюда и не подслушивать. За своей спиной она слышит тихие шаги. Если Энид решила пойти прогуляться, то это, наверное, к лучшему — потом Энид точно придумает что-нибудь тупое, чтобы обе забыли о вот этом вот диалоге, и все станет на свои места. И они вернутся к отправной точке. Снова. Хотя, с другой стороны, Энид может и не вернуться вообще. Может навсегда оставить Уэнсдей гнить в одиночестве, плавно и медленно разлагаться на кровати, пялясь в потолок и только сильнее укоряя себя за то, что не смолчала вовремя. Ведь Уэнсдей на слово поверила Уимс — настолько не захотела стать рабом своих же чувств, так пожелала оставаться властной над самой собой, что в итоге все испортила. Своими руками. Не хочется признавать, но иногда все идет именно так. Уэнсдей не оборачивается. Она не слышит скрипа ручки двери, характерных звуков открывания и закрывания обратно. Энид решила поиздеваться над ее беспомощностью? Постоять и посмотреть, как Уэнсдей плохо, пошутить над тем, что Уэнсдей Аддамс сама себе могилу разрыла? И ведь сама туда же легла. Колени сводит судорогой, плечи начинают подрагивать, когда Уэнсдей чувствует на себе ее взгляд. Плохо. Болит голова. Скручивает живот. Побочки от стресса? Тогда насколько сильно, если рассчитывать пропорционально эффектам, она переживает? — Уэнс… — Уэнсдей дергается. Только Энид называет ее вот так. «Уэнс» звучит очень глупо и по-детски, и Уэнсдей просила, заставляла Энид перестать называть себя так, но Энид, конечно же, не слушала. Однако сейчас ее вот это «Уэнс» звучит до того нежно, до того сопливо, что оно и у Уэнсдей отбивается в груди набатом. Никогда она не слышала, чтобы ее имя, даже неполное, могло звучать настолько красиво. — Уэнс, ну… Ну повернись. Уэнсдей, будто заколдованная, поворачивается на нее. Энид тоже вся красная, как и она, только вот-вот прольет слезы, которые здесь ни к чему. Хотя, наверное, Уэнсдей, минуту назад хотевшая тоже зареветь от обиды, за эти слезы ее упрекать права не имеет. Энид долго смотрит на нее, ищет в ее глазах сокровенные тайны, недосказанные слова. Важные слова. Но те три слова, которые она, наверное, так ждет, Уэнсдей ей не скажет. Хочет сказать, но не сможет — и надеется, что слова тут не будут нужны. Уэнсдей ведь не такая — Уэнсдей презирает чувства и эмоции, Уэнсдей ненавидит любовь в любом ее проявлении — но сейчас ее принципы уже несущественны. Все то, от чего она закрывалась на засов все свои шестнадцать лет, сейчас захлестывает ее с головой. И Уэнсдей неиронично кажется, что она вот так вот утонет. Рука Энид дергается, стоит протянуть ее к лицу напротив. И Уэнсдей не смеет отодвинуться, не смеет нарушать это тихое, аккуратное касание. Рука Энид до того горячая, что жжется на ледяной щеке Уэнсдей, но внимания уже не обращает никто — они не смеют оторвать друг от друга глаз, Энид медленно, по сантиметру, наклоняется к лицу Уэнсдей — и Уэнсдей как-то рефлекторно тянется к ней в ответ. Уэнсдей понимает, что сейчас произойдет. Но в голове роятся мысли: как Энид, такая правильная Энид, бросившая Аякса, чтобы начать встречаться со своим Бруно, сейчас собирается целоваться со своей лучшей подругой? Что из этого будет? Энид же не сможет придумать перед ним ничего дельного, ничего не сможет сказать. И в момент, когда их губы действительно касаются, Уэнсдей не перестает размышлять и даже не думает о том, о чем сейчас должна. Она ведь так хотела, чтобы это случилось — но ее мысли заняты лишними тревогами о других людях. И Энид пробует ее губы, соленая от слез и подрагивающая слегка, а ответной реакции не получает — только через пять секунд Уэнсдей вспоминает о том, что ей сейчас надо делать — и, закрывая наконец глаза, непроизвольно тянется к губам Энид сама, хотя от нее уже разочарованно отстраняются. Уэнсдей впервые в жизни окрещает себя полной дурой — она ведь даже писала точь-в-точь ситуацию, и в итоге поступила ровно так же, как поступила Вайпер. Уэнсдей понимает, что выглядит глупо, но в этот раз отказывается пойти против своих желаний. Нет. Не сейчас. Уэнсдей отбрасывает все мысли, бесконечно забивающие разум, перестает анализировать происходящее, моделировать потенциальные негативные исходы — она, чуть ли не вскакивая с места, прижимает Энид к себе обратно, холодными ладонями сжимая ее затылок и ероша волосы. От выкрашенных прядей выступит аллергия — но Уэнсдей все равно. Она не позволит себе разрушить этот момент. И не отступит. Уэнсдей целует ее сама, закрыв глаза снова. Она плохо целуется и сама знает это — но, будто в бреду, смыкает губы на чужих настойчиво, даже слишком эмоционально для себя самой. Энид тут же отвечает ей — и Уэнсдей, Уэнсдей Аддамс, так ненавидящая терять контроль, за неимением опыта подчиняется ей, дает вести. Энид спускает руки ей на талию, обнимает крепко, прижигая кожу своим теплом даже сквозь одежду. Энид опытнее — она нежна, ненавязчива, дает Уэнсдей время на привыкнуть и игриво прикусывает за нижнюю губу клыками. И Уэнсдей нравится это — так, как оно есть. Она старается отвечать Энид вовремя, старается успевать, даже если Энид не торопится, но она чувствует, как Энид пробирает с головы до ног этот животный интерес, животный огонь среднестатистического оборотня — и Энид тоже срывается. Она прижимает Уэнсдей к ее же столу, ускоряется, становится жадной, нетерпеливой. Энид целует энергично и настойчиво, настолько, что Уэнсдей вконец сбивается, неуверенная в себе то ли из-за неумения целоваться, то ли из-за того, что она наглым образом вжата в свой же стол, и отступать особо некуда, свободного пространства откровенно не хватает. А может из-за и того, и другого вместе. Уэнсдей горячо выдыхает в ее влажные губы, не попадает в заданный темп, ведь все слишком быстро, непривычно, и очень уж смущает. Уэнсдей дает себе весьма шумную передышку и отворачивается в сторону, только когда Энид сама отстраняется. Уэнсдей натурально чувствует, как горит все лицо, как ей стыдно за свою неумелость, за свое смущение от пережитого опыта. Сердце, будто гонимое попыткой доказать, что Уэнсдей Аддамс может чувствовать что-то, кроме тоски или злости, вот-вот вырвется из груди, и все это кошмарно странно. Но Энид целует ее в щеку — и из объятий все равно не выпускает. Энид улыбается, сияет своим радужным очарованием и нагло позволяет себе рассматривать покрасневшую Уэнсдей. И Уэнсдей не сразу поворачивается к ней обратно. Ей есть, что спросить — много вопросов вертится на языке, много слов, много непонимания, но Уэнсдей ничего не озвучивает. Просто не сейчас. Не когда они стоят, тесно вжатые друг в друга, жарко выдыхающие друг другу в лица, не когда смотрят так неприкрыто честно, откровенно. Уэнсдей кажется, будто она перед Энид обнаженная, как раскрытая книга, и от этого становится самую малость не по себе. Они ничего друг другу не говорят. Уэнсдей молча целует ее вновь. И все по новой. Мелкие подергивания, контраст горячего и холодного, пламени и льда. Энид — палящее солнце, обжигающее планету под собой, стоит выйти из тени облаков; Уэнсдей — айсберг, что начинает плавиться с ужасающей скоростью, стоит солнцу все-таки выглянуть, ледник растапливается, наполняет океаны, словно это — его тяжелейшая кара и величайшее счастье. Уэнсдей согревается под мягким напором ее, Уэнсдей дрожит, руки Энид блуждают по ее телу, задерживаясь то на спине, то на талии, то на бедрах. Как будто Энид сама не определилась, что ей нравится больше. Уэнсдей, по крайней мере, в данной ситуации устраивает все. Воображаемая Уимс показывает ей палец вверх. Это продолжается еще долго, и в таком же молчаливом унисоне они расходятся по своим половинам комнаты. Им многое предстоит обсудить, но никто не решается ничего сказать. Сейчас не время. И Уэнсдей засыпает с глупой улыбкой на лице, не смогшая прогнать с щек красноту, свое смущение. Уэнсдей не может отрицать, что ей было приятно. Возможно, вся эта приторная подростковая горячка от Энид передалась и ей — но Уэнсдей кажется, будто целоваться с Энид было действительно очень приятно. Наверное, это исключение персонально для Энид — ведь слово «приятно» она ни с кем не может связать, кроме своей соседки. Она действительно любит Энид. — Что теперь будет? — спрашивает у нее Уэнсдей на следующий же день. — Ты о чем? — В плане, с Бруно. Относительно того, что мы делали, — Уэнсдей слегка осекается, и ее уши снова краснеют. Это уже вошло в привычку. — Я не знаю, — сходу перебивает ее Энид. — Не знаю, что ему сказать. — То есть, ты отдаешь предпочтение мне? — Уэнсдей старается звучать скептично, задавая этот, на самом деле, важный вопрос, но внутри не все с ног на голову переворачивается, стоит прочитать слова Энид между строк. — Да. Теперь эта практика поцелуев наедине происходит каждый день. Энид может в любой момент шагнуть на половину комнаты Уэнсдей и без слов ее поцеловать. Даже если Уэнсдей занята. Уэнсдей комкает лист с напечатанным неделю назад отрывком про Вайпер и Эвелин и сжигает его. Он, в конце концов, больше ей не нужен. У нее сейчас все отлично. Она перед Энид раскрывается, перестает быть слишком уж закрытой, зажатой, нелюдимой — только перед Энид. Только Энид может запускать пальцы в ее волосы, расплетать косички и заплетать их обратно, целовать в губы, в щеки, нос и лоб. Энид даже уши ее целует — и дышит потом мерно возле чувствительной кожи так долго и горячо, что Уэнсдей вся горит, что дрожит и старательно ее от себя не отодвигает. На шуточки по поводу того, что у нее очень чувствительные уши, Уэнсдей комментариев не дает, старается не рефлексировать, если Энид лезет руками ей под пиджак. Энид в собою же созданной суматохе может даже позабыть, что у Уэнсдей аллергия, и так нежно прижать ее к своему розовому пледу на кровати, что и сама Уэнсдей, целуясь с ней, вспомнит о своей аллергии на цвет лишь тогда, когда вся покроется волдырями и начнет чесаться. Она Энид называет дурой, запивая таблетку и замазывая волдыри. Энид стыдливо извиняется в ответ и предлагает продолжить уже на кровати Уэнсдей. И Уэнсдей просто не может ей отказать. Вещь порой вылезает из своего домика, но, вдруг замечая, как тесно Энид и Уэнсдей друг в друга вжаты и то, что между ними происходит, прячется обратно. Уэнсдей порой одолевает желание перед ним извиниться — а то это действительно как-то неприлично. Уэнсдей дергается порой и покрывается мурашками, стоит Энид жадно залезть под ее кофту и обжечь спину теплом рук. — У тебя руки горячие, — претензионно констатирует Уэнсдей более чем очевидный факт — ей просто становится жарко. — Это у тебя холодная спина, — контратакует Энид и вслух обзывает ее лягушкой. Уголки губ Уэнсдей слегка приподнимаются, выдавая какую-то кривую, неуверенную улыбку. Руки Энид не убирает. Она изучает Уэнсдей, трогает там, где не дозволено никому, там, где сама никогда не касалась. Она вообще мало трогала тело Уэнсдей под одеждой, а видела, возможно, по памяти Уэнсдей, чуть больше. Уэнсдей ведь никогда не надевает что-нибудь открытое — шорты или кроп-топы вызывают у нее по меньшей мере отвращение. Она быстрее в гроб ляжет, нежели наденет на себя что-то подобное. Наверняка Энид впервые увидела ее руки выше запястий на балу — то платье Уэнсдей понравилось только на витрине, и она никогда не думала, что одна несчастная рука сможет его оттуда украсть. И более того, что Уэнсдей действительно его наденет и действительно пойдет на бал. Но сейчас это все уже неважно — сейчас Энид трогает ее там, где захочет, там, где ей интереснее всего (и где, разумеется, позволяет ей Уэнсдей). Только Уэнсдей сама не замечает, как плавно она попадается в свою же ловушку — ведь Энид смелеет с каждым касанием, Энид становится все увереннее с каждым днем, и Уэнсдей становится все тяжелее сказать ей «нет». Та близость, которую Уэнсдей старалась избегать всю свою жизнь настигает ее таким нежданным образом — и Уэнсдей не может от нее отказаться, иначе потеряет. Потеряет все, к чему они пришли. Уэнсдей кажется, что если она запретит Энид себя касаться, то все исчезнет само собой, и Энид больше никогда к ней не подойдет. Пусть трогает, получается, если ей это так нужно. Уэнсдей жарко, но она готова потерпеть. Со временем и она привыкает. Уже не дает заднюю, уже не отворачивается и больше не пытается скрыть, что она покраснела. И знает, что Энид это все видит, знает, что для Энид ее раскрепощенность — зеленый свет. И знает, что теперь Энид не остановится. Все развивается слишком быстро. Уэнсдей сама не может понять, хочет она секса или не хочет, готова к такому с Энид или нет. Ей снятся подобные вещи лишь периодически, но они настолько неясны и размыты, настолько непонятны, что Уэнсдей, когда просыпается, не чувствует ничего. Быть может, это только потому что она совершенно не понимает, как именно должен выглядеть секс и что люди обычно чувствуют, когда занимаются такими вещами. То, что она видела, никогда не было детальным — только отрывочно и издалека, потому что Уэнсдей было просто мерзко. То, что ей снилось, было лишь плодом воображения, и придуманный секс с Энид был приятен лишь потому, что он был с Энид. Можно считать, Уэнсдей сама вбила себе в голову, что если она будет заниматься сексом с Энид, то ей обязательно будет хорошо. Градус снов постепенно возрастал — Уэнсдей пробивало дрожью во сне, а просыпаться она начала уже вся красная и, что самое ужасное, мокрая. Энид она об этом не говорит — стыдновато как-то. Уэнсдей слегка колеблется, когда Энид, в очередной раз усаживаясь на ее бедрах и нависая над ней, руками лезет под футболку. Ей обязательно нужно потрогать, погладить ледяной живот, обойти талию, вырисовывая кончиками пальцев изгибы, пересчитать ребра аккурат до лифчика — и Уэнсдей, словно по будильнику, неестественно жалобно вздыхает и вся покрывается красными пятнами. Касания Энид обжигают, кожа под ними будто плавится — все это слишком хорошо и слишком странно, чтобы выбить Уэнсдей из колеи. Энид слышит ее вздох — не в первый и не в последний раз — но все так же широко улыбается и наклоняется к ее уху, ловит дрожь Уэнсдей и тяжелое, сбившееся дыхание. — Уэнс, — шепчет она, отчего Уэнсдей вдруг становится невыносимо жарко, и все тело скручивается от какого-то не понятного ей же нетерпения. — Уэнс, ты когда-нибудь дрочила? Уэнсдей очень старается держать себя в руках, но абсурдность этого вопроса и идиотизм, на который способна только Энид, сводит ее с ума. — Нет, — она отвечает честно, и на крошечное мгновение ей становится даже стыдно за то, что это — правда. Но ей никогда не хотелось, ее никогда это не интересовало. Самоудовлетворение казалось ей смешным и противным, как и секс. — Хочешь, научу? — смеется Энид и вновь принимается гладить живот пересчитывать ее ребра, позвонки… Но только сейчас, в первый раз ее пальцы игриво залезают под лифчик — одними фалангами, словно в призыве. — Разве это является твоей основной целью? — Уэнсдей говорит это, лишь бы дать себе самой время на подумать. Правда ли она хочет? Может, стоит отказаться, пока не поздно? А если Энид обидится, разочаруется? Она ведь больше не станет пытаться. И что тогда делать? Ведь Уэнсдей сама ей это не предложит никогда, как бы далеко они ни зашли. — Я просто хочу тебя, — открыто заявляет Энид с животным интересом — Уэнсдей видит в ее глазах блеск, людям не присущий. Сейчас она действительно походит на волка, и Уэнсдей — добыча, которую она никогда не выпустит из своих лап. И ее пальцы, будто в подтверждение, лезут выше под белье — нащупывают перед собой очертания груди и вновь останавливаются. Времени все меньше. — Трахнуть хочу. И Уэнсдей чувствует. Она чувствует все — как тело ее реагирует на любое движение, любое касание. Уэнсдей действительно возбуждена. Ее тело всегда было настолько чувствительным? Почему ей так хорошо, почему все вокруг кричит ей о том, что она сейчас должна согласиться? Ее тело убеждает ее в необходимости заняться сексом прямо сейчас, Энид перед ней слишком очаровательна и настойчива, а голова, как назло, категорически отказывается думать. Уэнсдей понимает одно: хочет она или не хочет — а все равно скажет «да». В ее случае выбор — это иллюзия. — Сначала… — выплевывает из себя Уэнсдей, густо покраснев и отвернувшись в подушку. — Сначала спили ногти. — Зачем? – искренне недоумевает Энид, убирая с тела Уэнсдей руки и пристально разглядывая свой маникюр. — Они же короткие. — Они цветные, дура! — Уэнсдей повышает тон, выйдя из себя в конец. Для Энид это аналог крика, и она пугается на секунду. Секунда — и ее испуганная гримаса сменяется выражением искренних счастья и радости, и Энид начинает прыгать прямо на бедрах Уэнсдей и хлопать в ладоши. — Энид! Еще десять минут Энид возится со своими ногтями, и Уэнсдей успевает слегка прийти в себя. Ну, она уже согласилась, назад не повернешь. Она не уверена уже ни в чем — ни в себе, ни в Энид, но просит Вещь подождать немного и не высовываться, а сама закрывает его домик, чтобы не услышал ничего лишнего. Вряд ли это все продлится уж слишком долго. — Волнуетесь, мисс Аддамс? — усмехается Уимс за спиной. — Чувствуете, будто не можете ей отказать? — Отстань. Я знаю, что делаю, — огрызается Уэнсдей шепотом, чтобы Энид, старательно оттирающая лак с последнего пальца, не задавала вопросов. Даже удивительно — Энид готова пожертвовать маникюром, чтобы просто, как она говорит, «трахнуть» Уэнсдей. — Не вздумай подглядывать. — А не то что? — Я найду способ убить тебя еще раз, — Уэнсдей оборачивается ровно в тот момент, когда Уимс исчезает, а Энид выпрыгивает из-за стола и подбегает к ней. — Видишь? Я убрала лак! — она показывает Уэнсдей свои пальцы без лака. Аккуратные, чистые и уже не так режущие глаза обилием ярких цветов. — Теперь можно? — словно умоляюще спрашивает она и начинает трясти Уэнсдей за плечи. — Да-да, хватит уже, — отворачивается Уэнсдей. Теперь уже точно пути назад нет. Время, выигранное ей на передышку, закончилось. Они действительно займутся сексом. Все повторяется. Энид снова прижимает ее к кровати за плечи, уверенная, бойкая, жаждущая. В ней нет стеснения, к которому Уэнсдей привыкла — Энид задорно стягивает с Уэнсдей футболку, смотрит на открывшуюся картину во все глаза. У Уэнсдей по бледной коже бегают мурашки, лицо снова краснеет, и она ищет способа закрыться руками, чтобы она не смотрела. — Блин, ты такая красивая, — то ли ноет, то ли простанывает Энид над ней, уже без боязни, без выжидательных перерывов лезет под лифчик, ощутимо накрывает грудь руками, сжимая бездумно, слишком резко. От нахлынувших вмиг ощущений Уэнсдей шокированно открывает рот, но сдерживает звук, который должен из него выйти. Он застывает где-то в горле, и вместо громкого, эмоционального стона выходит гортанный сухой рык. И Энид это замечает. — Нравится? Уэнсдей не отвечает, Энид продолжает трогать ее, задрав лифчик наверх, — вновь сжимать грудь, вдавливать соски, играть с ними на пробу. Она наблюдает за тем, как Уэнсдей наизнанку выворачивает, когда она зажимает соски меж пальцев, как Уэнсдей старается себя сдержать и не показывать, насколько ей хорошо, когда она так делает. Но по Уэнсдей, похоже, все видно — все тело напряжено, в районе груди кожа горит и колется, и ей очень хочется еще. Энид не остановится. Не посмеет. Не пока Уэнсдей так хорошо. Стоны, глухие и тихие, ведь Уэнсдей их кошмарно стесняется, вылетают из ее рта, становится очень жарко, а ниже, между ног, становится влажно. Это ощущение Уэнсдей не спутает ни с чем. Ей действительно приятно. Энид на секунду убирает руки, чтобы зачесать выбившиеся пряди волос за ухо, и Уэнсдей покупается, вздрагивает и призывающе тянется к ней, лишь бы продолжала. Руки Уэнсдей предательски дрожат, подушечки пальцев в огне, а Энид, наглая и бесцеремонная Энид, лишь завидев эту слабость, это желание в глазах Уэнсдей, нарочно дольше поправляет волосы, нарочно дольше на нее смотрит. Наконец-то наклоняется обратно — но только чтобы снять с Уэнсдей лифчик. И потом обратно усаживается на месте и ждет. — Энид, я убью тебя, если не продолжишь, — Уэнсдей хватает ее за руки. — Я обещаю. — Сейчас-сейчас, — улыбается Энид. — Дай мне полюбоваться. — Потом полюбуешься! — Ну ладно-ладно, — Энид опускается к ее губам за поцелуем. Уэнсдей отвечает жалобно, почти молебно, почти убого. Но она уже не в силах сохранять в себе эту гордость. Сейчас все, казавшееся важным и значимым, уже не принципиально. Энид отрывается от ее губ и кусает за нос. Смеется. Губами она спускается ниже, наслаждаясь растрепанной, горячей и, в конце концов, голой Уэнсдей, будто по кусочку проглатывая любимый десерт. От шеи до ключиц — мелкой дорожкой. Уэнсдей выдыхает тяжело, прерывисто — ей кажется, что еще чуть-чуть, и она сойдет с ума. Губы Энид касаются твердых сосков — и Уэнсдей действительно выдает самое постыдное, что в жизни могла — действительно стонет, действительно себя не сдерживает. Чуть ли не хнычет. В момент от себя самой становится донельзя противно — но Уэнсдей забывает об этом в ту же секунду, прямо перед еще одним таким же звуком. Энид целует ее соски попеременно, высвобождая из мертвой хватки Уэнсдей руки, щипает, сжимает второй сосок, если он свободен. Тоже по очереди. Уэнсдей чуть ли не плачет — ее всю пронизывает это странное удовольствие, и это постыдно, это унизительно. Но она не может просто взять и остановить Энид. Она никогда не «дрочила» — и она не сможет избавиться от этого гнетущего желания, пока ее не избавит Энид. Энид старательно выбивает из Уэнсдей Аддамс остатки здравомыслия. И Уэнсдей уже не отнекивается, стоит Энид начать неспешно стягивать с нее юбку — катастрофа неизбежна. Уэнсдей рефлекторно сдвигает ноги и закрывает лицо, чтобы Энид попросту не видела ее такой. Просто ей стыдно за себя. Она не знает, должно ли ей быть настолько хорошо. Не знает, нормальна ли такая чувствительность. И Энид ей, разумеется, не говорит. Энид не объясняет, нормально ли то, что в районе груди все еще жжет так сильно, будто на них пролили кислоту; Энид не комментирует излишнюю, возможно, влажность, когда, насилу раздвигая ноги Уэнсдей, все-таки умудряется снять с нее трусы. Физически Энид сильнее ее в разы — она ведь, в конце концов, оборотень. И от одного осознания, что в конкретно их ситуации Энид более чем доминирует, Уэнсдей в равной степени неприятно, что приходится ей уступать, и волнительно по этой же причине. Уэнсдей уже, честно говоря, запуталась в своих чувствах, в своих ощущениях сейчас — она жарко выдыхает, когда Энид оглаживает пальцами ее бедра со внутренней стороны и проходится по животу поцелуями. И делает она это с таким довольным видом, будто средневековый завоеватель наслаждается результатом осады. Да и вряд ли происходящее сейчас можно вообще сравнить с осадой — Уэнсдей не так уж и долго ей сопротивлялась. Уэнсдей сквозь свои же руки наблюдает за ней, за ее плохо скрываемым желанием не церемониться, ускориться, забыв о приличиях, — Энид борется со своими демонами в голове, Энид старается быть помягче. Все-таки сама понимает, что для Уэнсдей это все впервые. Но на секунду она все же сдается, не выдерживает и перестает себя контролировать — в момент, когда дыхание Энид останавливается где-то, по мерками Уэнсдей, у лобка и ловит ответную дрожь, нетерпение, в бедра впиваются ее острые когти с характерным им звуком. Резкий щелчок, до боли знакомый. И Уэнсдей действительно больно, но и это по-своему хорошо. Уэнсдей успевает зажать себе рот, просто чтобы не застонать — ведь иначе это будет уже слишком странно выглядеть. Никогда Уэнсдей не наберется духу, чтобы сказать, что ей не столько больно, сколько приятно. Даже если Энид расцарапала ей бедра. — Прости! — почти вскрикивает Энид, моментально приходя в себя. — Прости, я не специально! — она загоняет когти обратно и принимается вытирать кровь, как назло сочащуюся из неглубоких ран. Уэнсдей горячо выдыхает и отвечает спешно: — Держи себя в руках. И продолжи уже наконец, — ей уже невтерпеж. Она просто хочет почувствовать больше и надеется, что сможет избавиться от гнетущего вожделения. Энид послушная до одури, почти ручная — с ожиданием в секунду она касается Уэнсдей там, где надо. Одним пальцем, не больше. Аккуратно, легко надавливает на чувствительный клитор — и внутри Уэнсдей что-то переключается, как будто лампочка перегорает, и здравый рассудок покидает извилины мозга. Уэнсдей будет этого стыдиться, да. Обязательно будет. Но сейчас ей уж точно не до внутреннего конфликта — Уэнсдей выгибается податливо ей навстречу, ноги разводит шире, стараясь утопить любые выходящие из нее звуки в ладонях. Она дрожит и непривычно потеет так, будто у нее жар. Очень жарко. Тело плавится. Голова раскалывается на части. И хочется еще. Энид продолжает трогать, надавливать, гладить — успевает перепробовать все варианты, кажется, искренне наслаждаясь тем, как явно Уэнсдей на нее реагирует. Уэнсдей поддается ей, раздвигает ноги шире — хнычет в руку, зажмуриваясь, едва плачет. Ей действительно очень хорошо. Пора бы уже признать, что ничерта Уэнсдей не фригидная — секс вызывает в ней эмоции, разжигает огонь внутри. Зажигалка, брошенная в канистру с бензином. Взрыв. Сумасшествие. Уэнсдей не успевает придумать ассоциации получше перед тем, как сжимается и непроизвольно сильно вздрагивает. Переизбыток чувств — все слишком яркое, эти ощущения растекаются по всему телу — от живота до кончиков пальцев. Будто ядерной бомбой, чей взрыв сметает все вокруг на десятки километров, волна неведомого Уэнсдей наслаждения накрывает все нервные окончания в голове. Мозг от этого переизбытка на секунду выключается вообще — короткое замыкание. Напряжение — и следом расслабление. Уэнсдей опустошенно выдыхает и возвращается в реальность. В ту реальность, в которой Энид смотрит на нее сверху вниз чуть обеспокоенно, испугавшись, похоже, искренне сломленного вида Уэнсдей. И в то же время довольствуясь — этот результат — авторство Энид, ее росчерк, ее победа. Восхитительный триумф. Оргазм Уэнсдей Аддамс от ее рук. — Я… — мямлит Энид, чтобы нарушить тишину, хоть что-нибудь сказать. — Я и подумать не могла, что ты… такая чувствительная. — Это ненормально? — следом спрашивает Уэнсдей и обнаруживает, что ее сбившийся голос сейчас походит более на прерывистый вымученный хрип. — Это необычно. На тебя не похоже, — Энид констатирует эту маленькую истину, так, словно это — приговор. Уэнсдей становится еще более неловко за себя. Вероятно, для нее обладать таким уязвимым и чувствительным телом — просто унизительно, убого. — Сомневаюсь, что это положительно меня характеризует. — Более чем положительно, — хищно улыбается Энид, обнажая клыки. — Потому что об этом знаю только я. Они повторяют это еще раз — Энид перестает быть нежной совсем. Движения вмиг становятся рваными, грубыми, Уэнсдей стонет почти что в голос и выгибается под ней. Энид толкает в ней два пальца, кусает ее откровенно больно и откровенно до крови — облизывает губы и хрипло смеется. Уэнсдей перестает так старательно себя сдерживать — ломается, унижается и все-таки принимает и любовь Энид, и свою любовь. Она сжимается непроизвольно, тяжело дышит и запрокидывает голову назад — но, стоит ей так сделать, озверевше настойчивая Энид за волосы притягивает ее к себе и вновь целует. Она наслаждается Уэнсдей и всем тем, что смогла в ней вызвать: судорожно разведенные ноги, взгляд, полный мольбы и напрочь вычеркнувший анализ, краску, смущение на лице, исказившее его до неузнаваемости почти болезненное удовольствие. Уэнсдей погружается в ощущения всей своей сутью, полностью забывая обо всем, что не касается их с Энид конкретно сейчас. Энид груба и требовательна, ее пальцы растягивают Уэнсдей внутри, давят, сгибаются, упираясь в чувствительную стенку, и Уэнсдей уже без особого стыда дергается бедрами ей навстречу, а с ее губ слетают жалобные глухие выдохи. Энид кусается, оставляет следы своих острых клыков по всему ее телу, то прокусывая кожу до крови, то случайно царапая. И это сводит с ума. Уэнсдей кончает, возможно, даже раньше, чем планировала, загадывала Энид. С каждым новым разом Уэнсдей становится все слабее и уязвимее и, следовательно, раньше проигрывает в несуществующей гонке. Она пробует дотронуться до Энид в ответ — но руки совершенно ее не слушаются, мозг отключается и даже не может примерно воспроизвести все то, что до этого вытворяла с ней Энид. Движения выходят косыми, неумелыми, и Уэнсдей стыдится себя, понимая, что так она едва ли сможет заставить Энид испытать что-то около того, что испытала сама. Энид гладит ее по спине, улыбается приободряюще — Уэнсдей не может себя контролировать, почти плачет от обиды и злости и обессиленно сваливается на Энид всем телом, горячим и вспотевшим телом. Разрешает себя обнимать и окончательно ей сдается. Отворачивается и утыкается носом ей в сгиб шеи, будучи не в силах вытерпеть тот факт, что не справилась, и Энид додрачивает себе сама. Уэнсдей научится. Обязательно научится. Они устраивают передышку на целых двадцать минут. К Уэнсдей постепенно возвращается разум. Ей хочется что-то сказать — хотя бы даже извиниться, но слова не лезут, застревая где-то в горле, не могут выбраться наружу. Уэнсдей прижимается к ее горячей коже голая, жадно и по-собственнически обнимая. Наверняка они повторят это еще раз. И еще. Но Уэнсдей уже не важно, Уэнсдей уже, можно сказать, не против — лишь пусть Энид будет рядом с ней, будет ее любить так же, как Уэнсдей любит ее. Слишком сентиментальные мысли бороздят сознание, и Уэнсдей ловит себя на совершенно неуместных сейчас фантазиях. Для начала ей нужно хорошенько подумать. Она ровняет дыхание, возвращается в свою холодную, собранную действительность, тратит все оставшиеся силы на то, чтобы просто перестать думать о сексе и смотреть в перспективу будущего. Что будет теперь? Энид так и останется с Бруно? Если нет, то как она объяснит ему причину, по которой они расстанутся? И что в итоге станет между Уэнсдей и Энид? Останутся подругами? Встречаться начнут? Уэнсдей слегка страшится неизвестности, но, утихомирившись и собравшись наконец, она вылезает из объятий Энид и обратно одевается, стараясь не оглядываться. — И что теперь? — растерянно выдыхает Уэнсдей, стоя к Энид спиной и стараясь на нее не смотреть. — Что дальше? — Я не знаю, — озадаченно бросает ей Энид. — Честно, Уэнс, не знаю, что ему сказать. Но и быть с ним тоже уже не хочу. С тобой хочу быть. — Тогда расстанься, — заключает Уэнсдей. Она сама знает: да, тяжело, да, придется придумать причину. Но иначе никак — Энид придется сделать выбор. Расстаться, значит. И Энид сама понимает — в ее глазах Уэнсдей, стоит не выдержать и обернуться, видит глубокую задумчивость, анализ возможных исходов. Это неожиданно красиво. Уэнсдей уже даже лень подумать лишний раз — она наклоняется и дарит Энид неуклюже поцелуй в мокрый висок. Уэнсдей действительно хочет быть с ней и не хочет от этого лечиться; Энид, как гангрена, расползается по всему телу, застревает в голове и в сердце, заставляя его биться быстрее, громче, ощутимее, — и Уэнсдей рада быть больной, Уэнсдей хочет принимать ее и ее существование, как препараты от ей же вызванной болезни. Как лекарство от здоровья.