Все дороги ведут к Тебе

Now would you break before you twist the knife?

Yeah, would you take my hand and take a life?

I'm too damn young to give up on the light

I'm used to the darkness, I'm used to the darkness

I'm just a man, I'm only flesh and bone

I can't bring it back on everything I've done

And now there's no-one else left to love

I'm used to the darkness, I'm used to the darkness

Des Rocs – Used to the Darkness

Мягкое прикосновение рук. Запах ладана. Им, кажется, был пропитан каждый сантиметр. Тот самый запах, что ассоциировался только с церковью, окутывает собой, принося покой. Деревянный пол небольшого домика, что стоит около церкви уже долгие годы. В нём почти не бывало гостей, и всё же им всегда были рады. Как двери церкви, двери дома Пола всегда были открыты для любого, кому была необходима помощь. И они всегда были открыты для Райли Флинна. Когда тот пришёл к нему посреди ночи, Пол удивился. Не самое подходящее время для исповеди – нормальные люди предпочитали спать в такое время, но в них обоих не было ничего нормального. Одинаковые сколы, одинаковое чувство вины за потерянные годы, которых, на самом деле, не вернуть, как бы пастор себя не обманывал. Пол аккуратно придерживает чужую шею, вправляя позвонки. Приходится чуть надавить, до противного хруста, что отражается от стен комнаты слишком громко. – Тише, дыши, – большие пальцы ласково оглаживают щеки и в глазах Пола происходящее священно. Даже если это – Райли Флинн, залитый собственной кровью на полу его кухни. Даже если сам Пол знает какова на вкус эта самая кровь, – знаю, это неприятно. Но ты был избран, Райли. А значит теперь всё будет хорошо. Тебе дан второй шанс. Собственные слова напоминают слова помешанного, но Пол и этого не замечает. Как не заметил, как открылась дверь в его дом, никогда не запертая, когда он, на кухне, молил его ангела о новом подношении для его паствы. Заметил лишь тот ужас, что промелькнул на чужом лице при виде чего-то настолько прекрасного и необъяснимого. Тишина, разбавляемая лишь судорожным дыханием, почти блаженна. Первое, что ощущает Райли Флинн, вернувшись в мир живых – боль. Физическую, настоящую, та, что булькает в горле кровью, мешая сделать вдох, сковывает тело холодными судорогами. Влажный щелчок и хрип, кажется, его собственный. Сложно издать звук громче разорванными в клочья связками. Первое, что он слышит – мягкий, баюкающий голос пастора, такой же густой и душный, как шлейф ладана и мирры. Райли захлебывается им наравне с болью, наравне с теплым воздухом, лишь с надеждой на то, что скоро это закончится. Глаза широко распахнуты и напротив – две полные луны, что прячутся на дне чужих глаз, как на дне того тёмного колодца, что недалеко от церкви. Он любил заглядывать туда ребёнком, разглядывая отблески солнца, пока мать не испугала его тем, что он может туда свалиться. А сейчас он всё же падает в темноту, видимо, слишком сильно перегнувшись через край, всё ниже и ниже, но пара лун всё отдаляется, помигивает, словно издеваясь. Вода внизу шепчет голосом пастора Джона, но слова не разобрать. Новая вспышка боли, и Райли, кажется, скулит. – Всё будет хорошо. У Бога план на тебя, Райли, – ещё один хруст, до противного звона в ушах, совершенно точно не блаженного, – и смерть в него более не входит. Это не нормально, но в ныне извращенной картине мира Джона – единственно верно. Произошедшее в его доме рано. Об ангеле не должны были узнать до воскресной мессы, но если так произошло – значит на то воля Господа. Значит так было правильно, и он не имеет права сказать что-то против. Надо будет позвонить Беверли, чтобы та принесла крови. Пол знает, что жажда при возвращении невыносима. Знает и то, как обжигает после солнце. Но ведь это небольшая плата за второй шанс. За шанс всё исправить. Ночь прячет грехи, скрывает их в тенях, и то, как хрипит Райли Флинн, переживая свою смерть, в той же степени грешно, в которой Джон бежит от собственных мыслей. Кажется, тот, наконец, достиг самого дна колодца, и там, в ледяной воде, он всё ещё чувствует нежные прикосновения чьих-то рук. А после приходит темнота. Возвращаться обратно сложно, но сейчас дышать куда легче, и Райли удивляется, как не ценил свободное дыхание раньше. Чем четче сознание, тем больше оно вспоминает – и то, как среди ночи он пришёл к пастору, и его испуганное, но больше восхищенное лицо. И существо, что, кажется, выбралось из ночного кошмара. И руки пастора Пола на его свёрнутой шее. Пальцы тянутся к ней. Липко. Шесть часов проходят, как одно мгновение. Чужой вдох становится очередным чудом, за которым Джон готов следовать, как за путеводным огнём. Райли дергается, распахивая глаза, тут же пытаясь сесть, вмазывается ладонью в лужу крови под ним и подскакивает, хватаясь пальцами за столешницу, чтобы не упасть. Дезориентированный и потерянный, но живой. Пола он замечает не сразу, но тут же рвется в противоположную сторону, стоит заметить. Он не знает, что такое их новый пастор. Взгляд мечется, ищет пути отступления, и Райли почти готов рвануть в зашторенное окно, вышибив стекло плечом. Чужая же паника – неприятное, но ожидаемое следствие произошедшего. Пастор мягко улыбается, совсем не злясь. Да и не за что – Райли всегда был его любимцем, и если так тому проще пережить своё воскрешение, то Джон не в праве его осуждать. Он сам сидит на диване, держа на коленях Библию. Вновь и вновь пробегаясь взглядом по давно заученным строкам. В поисках той их частички, что позволила бы оправдать не себя, но хотя бы всё происходящее. – Спокойнее, – голос звучит также мягко, когда он переводит взгляд на Райли, и вместо светлых отсветов – знакомые тёмные омуты, – я бы не советовал тебе сейчас выходить на улицу. Да и дверь его небольшого дома впервые заперта, потому что Райли потерять было страшно. Кажется, настолько же, насколько Сару и Милдред. Его маленький служка вырос в смышленого мужчину, и почему-то сердце всё ещё хранило все воспоминания, связанные с ним, столь далёкие, что впору было потерять их в жаре бреда и деменции, что настигли его к концу жизни. Райли жмётся к стене, почти сбивая плечом рамку, смотрит испуганным зверем. К святому отцу страшно приближаться. Живот скручивает болью, и Райли сгибается пополам, дышит сквозь стиснутые зубы, стараясь быстрее прийти в себя. А после дергает занавеску в надежде, что успеет открыть окно или выбить его плечом. Жест отчаяния, потому что дверь далеко, и, Райли почти уверен, заперта на ключ. Он не успевает дотянуться до створки. Солнце слепит глаза. А следом приходит боль, снова – на щеке и предплечье вспухают ожоги, словно следы тавра, шипят и дымятся запахом подпаленной плоти. Мужчина отшатывается назад, падая на спину, прочь от лучей солнца, откатывается к дивану, врезаясь в тот спиной. Снова ощупывает шею. Под пальцами – рубцы, но не больше. Пастор откладывает книгу в сторону, второй рукой указывая на кресло, что стояло напротив него. – Присаживайся, у нас достаточно времени, чтобы обсудить….всё, – потому что произошедшее – чудо. И даже если он согрешил, солгав каждому в этом городе, Райли Флинну он был готов исповедаться в этом, точно зная, что он выслушает, – я постараюсь ответить на все твои вопросы. Обещаю, после этого тебе сразу станет лучше. Потому что Джону стало. Потому что второй шанс кажется той самой соломинкой, что ему так не хватало. Поводом наверстать упущенное. В глазах – смятение, и Райли Флинн, как и должно, выливает его на пастора ушатом холодной воды: – Что вы со мной сделали? Что вы? Обвинение звучит слишком громко для такого маленького дома. Пальцы липкие от крови, и Райли невозможно сильно хочется их облизать. Начинает мутить. Он медленно подходит ближе, чуть спотыкаясь, падает на кресло напротив. В нем всегда не хватало воли бороться до последнего, и в голове мелькает мысль о том, что Эрин бы точно выбежала на улицу, даже если бы солнце жгло кожу. Взгляд у Райли – настороженный, волчий, он почти готов скалиться, готов не верить каждому слову, что скажет Пол. Но всё равно спрашивает, потому что не узнать хоть что-то, даже если ложь, невыносимо. – Что происходит здесь, отец Пол? Стены дома не напоминают ни церковь, ни центр, в котором у них проходили встречи. Но именно здесь, почему-то, им предстоит раскрыть друг другу души. Сегодня была важна правда. И Джон ищет в чужом лице её грани, ищет не страх, а нечто большее. То, что могло бы подтвердить, что он поступает верно. Каждый звук кажется ударом молота, каждый запах жжет пазухи носа, как после тяжелого похмелья, и от этого ещё тревожней, словно он увидел всё в пьяном бреду, словно вновь сорвался. И сейчас в чужих словах хочется найти спасение от того мрака, что окружает Райли, даже если те окажутся самой сладкой ложью. Он её распознает, но ему, потерянному, раненому, хватит и пару мгновений забытья. На чужом лице ожоги, и Пол удерживает себя от того, чтобы потянуться к нему, коснуться, проверяя, насколько это больно. И тем неприятнее мысль о том, что, возможно, он вручил в чужие руки самый простой способ закончить те страдания, что причиняла Райли жизнь. – Ты знаешь что я, Райли. Ну же, ты всегда был смышлёным, – улыбка выходит чуть кривой, словно чужой взгляд взрезает ту ложь, что налипла на пастора тонкой коркой. И под чужим взглядом Джон теряется на секунду. Он откидывается на спинку дивана, раздумывая лишь секунду о следующих словах, – Джон Прюитт в своём путешествии не заболел. С ним всё хорошо, даже лучше некуда, я бы сказал. Смешок, что он издаёт чуть нервный. Он знает Райли почти всю его жизнь, тот рос у него на глазах, на его же глазах, кажется, влюбился в Эрин Грин. И Джон видел в нём себя. Того же парня, что один раз оступился, упустил из рук самое дорогое, а после не смог оглянуться назад. Теперь у них была эта возможность. – Когда-то один мальчик принёс мне мышку. Ей было совсем плохо, хвост сломан, лапы перебиты, – мужчина мягко жмурится, вспоминая те далёкие времена, – он спросил меня, воскресит ли её Господь так же, как он воскресил Иисуса. Они оба знают эту историю. Они оба её помнят, потому что это маленькое чудо позволило Райли Флинну сохранить свою веру. И Джон надеялся, что то чудо, что произошло с ним сегодня, поможет вновь её обрести. – Я попросил мальчика оставить мышку в церкви на выходные. Пришлось провести три дня, чтобы найти точно такую же мышку, – ещё один смешок – воспоминания о былом. Те, что он мог бы потерять в бреду деменции, но не потерял, – он и правда поверил, что Господь помог этой мышке. Его лицо было озарено улыбкой. Жаль, что теперь чужую улыбку можно было увидеть столь редко. Следы солнца пульсируют, чешутся изнутри, словно уже начали заживать, и пальцы то и дело тянутся коснуться поврежденной кожи, чтобы убедиться в реальности происходящего. Убеждаться не хочется, и Райли знает это чувство – надежда, что всё происходящее сон, кошмар, что закончится с рассветом. Может, этот кошмар тоже способен окончить рассвет. Кресло куда удобнее его стула в центре, но и оно не помогает расслабиться – Райли будто утопает в мягкой ткани, и потому не опирается о спинку – упирает локти в колени. Смотрит взглядом человека, что устал от проповедей. И просто устал. Пазл с тихими щелчками складывается в его голове, но получившаяся картинка не приносит ни удовлетворения, ни чувства освобождения. Только новую тяжесть на плечах и неверие, что горчит во рту привкусом ладана. Им вообще кажется, пропиталось всё, что связано с пастором. – Господь дал тебе второй шанс, Райли, – он поддаётся вперёд, – “и вот, Бог воскресил Иисуса, и мы все этому свидетели.” Плоть и кровь Христова позволила тебе отречься от смерти, теперь всё то, что ты чувствовал ранее, вся боль и вина, что была на тебе, останется в прошлом. – Вы не можете знать эту историю, – с нажимом, пытаясь удержаться на краю пропасти, в которую его толкает чужая исповедь, – Вы не... Такого не бывает. Бог не творит чудеса. И кем бы не было то... существо, оно не имеет никакого отношения к любому из богов, и это должны говорить вы, а не я. Вера не может держаться на настоящих чудесах, даже поддельных. Потому что какого чёрта этот бог решил спасти меня? Меня, пьяного идиота, уже во второй раз, а не девушку-подростка? Не ребенка Эрин? Голос срывается. Райли ведь молился. Как только он попал в тюрьму, то молился так истово, как только умел, искал и искал и искал, в разных религиях, но ни одна из них не смогла искупить ту вину, что клеймила его подобно ожогу тавра. Ни одна из них не обращала время вспять. В косом солнечном луче из окна танцуют пылинки. – _Вина_ за содеянное никогда не остается в прошлом, как бы ты не хотел, Пол... Монсеньор Джон. Тот, кто, черт возьми, убедил Вас в обратном, тоже отдал Вам ожившую мышку в коробке! Райли бьет кулаком по ладони, поджимает губы, но следующие слова застревают в глотке, потому что желудок режет, так, что его скручивает пополам, и мужчина почти надеется, что то, во что его превратили, не прижилось и вот-вот сожжет его изнутри. В словах Райли – обвинение. То, что слышать не просто не хочется. Это слышать больно. Потому что в руках Джона – шанс спасти их всех, шанс помочь. И от этого шанса Райли отказывается, отбрасывает от себя так же, как отбросил когда-то веру, столь лелеемую в нём ласковыми руками монсеньора. – Пути Господни… – ему не хватает сил закончить фразу. Столь нужную, столь похожую на якорь, за который он цеплялся всё это время. Потому что в словах Райли есть смысл. Потому что ни он, ни Джон не достойны второго шанса. Но он цепляется за него, за осколки той веры, что в нём осталась, и они режут руки. Впиваются в кожу и не заживают. Джон смотрит на Райли, ищет в нём то, что хочет увидеть. Надежду. Желание жить. Всё то, что подарил ему ангел, и не находит. Это кажется почти шагом в пропасть, потому что его единственно верное решение оказалось неправильным. Он не видит этого в должной мере, но чувствует в том, как вместо радости от происходящего на него всё больше накатывает ужас. Тот, что он испытал в пещере, неверно истолковав, как восхищение. – Этот дар позволит нам всем избавиться от грехов, понимаешь, – Джон звучит полубезумно и в собственных словах почти не осталось уверенности, лишь жалкие попытки ухватиться за то, что хоть как-то позволяло держаться на плаву. Позволяло идти дальше, в надежде всё исправить, – больше никаких смертей…Болезней. Больно царапает мысль, что в погоне за желанием спасти свою семью, Джон отобрал ту у Эрин Грин. А может, и у Райли. Взгляд скользит по чужому лицу, по острым чертам. Джон так и не позвонил Беверли. Не смог. Или не захотел. Потому что лучше её самой знал, что она скажет. Потому что из всех людей Бог не мог выбрать Райли Флинна, верующего в него меньше, чем кто-либо, и посещающего церковь лишь для того, чтобы родители не расстроились. – Я знаю чего ты хочешь, Райли, – Джон поднимается с дивана, подходит к мужчине, останавливаясь совсем близко. Приходится чуть закатать рукава рубашки, чтобы было удобнее. Он не был уверен, подойдёт ли его кровь, но дёргать Беверли сейчас – всё равно что сознаться в собственной беспомощности, – “ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день.” Эта жажда уляжется, обещаю. Позже станет легче. Джон подносит ладонь к чужому лицу, останавливаясь. Смотрит ласково. Даже если внутри что-то с тихим треском ломается. Чужие речи не доходят до разума, Райли слышит голос будто из далека, как сквозь слой ваты или толщу воды, и может, оно и к лучшему – обрывки фраз, слова о путях Господа, об избавлении налипают копотью на небо, словно он наглотался дыма костра. Костёр и правда разгорается, но внутри, и может, он просто кашляет дымом, тлея. Если это Благословление Господа, то тут он может его понять. Даже поверить в весь этот бред, может. Недостойных и вправду должно жечь, по-библейски, с обращением в соляной столп или... Или с вздувающимися на теле ожогами. Только вот Райли уверен, что отец Джон тоже не продержится под солнцем и секунды, даже если будет в воротничке. Чужое присутствие ощущается ближе теперь – он ощущает его даже с зажмуренными глазами. В движении воздуха, в запахе мирры, ставшем ярче. В медленном сердцебиении, которое он теперь слышит в ушах. Сердцебиении, что ему не принадлежит. "Станет легче." Внутренности вновь скручивает болью, словно кто-то вновь и вновь прокручивает в животе мужчины нож. Руки обвивают живот, давят на бока, в надежде уменьшить собственные страдания. Он приоткрывает глаза. Смотрит в упор на синие жилки чужого запястья, не понимая, что он него хотят. А после биение крови в них он видит собственными глазами. И отшатывается назад, врезаясь спиной в мягкую спинку кресла. Он скорее умрет. – Я не буду. Потому что жажда под кожей не благоговейная, не священная, она животная. Она заставляет, соблазняет, и Райли почти видит, как раздирает запястье зубами, даже если кровь не та, она всё равно заполнит желудок. От собственных мыслей тошно. Как и от понимания того, какой кровью должны питаться такие твари, как они. – Вы меня не заставите, монсеньор, – тихий шепот, перебиваемый дрожью и вдохами, словно он вот-вот захлебнется пеной, как бешеное животное, – я не стану частью этого. Последними крохами внутренних сил упираясь в край бездны. Сплетение узора вен слабо светится изнутри. Райли не отрывает от него взгляда, но с такой силой скет ногами о пол, что тяжелое кресло проскальзывает по паркету с громким, надрывным скрипом. Ничто из этого не спасение. – Не упрямься, Райли, – голос всё равно звучит мягко. Так говорят с детьми, что отказываются доедать свой обед, упрямятся, чтобы показаться взрослее. Джон следует за ним, как следуют люди за своим пастырем, верно и неотвратимо. Перед ним – испуганный зверь, что скорее свернет себе шею, чем позволит к себе прикоснуться. И это не то, чего Джон хотел для своей паствы. Это не то, чего Джон хотел бы для Сары и Милдред. Но это то, что дал ему ангел. И он не может отказаться от этого дара. Не после всего. Приходится отойти к “кухне” – маленькому островку у крайней стены гостинной. На этой самой кухне он _умер_, и, наверное, символично то, что здесь воскрес и Райли. Пальцы открывают ящик, вытаскивают из него нож. Так будет проще. Так Джон сделает всё сам, и хотя бы эта часть вины не упадёт на чужие плечи. Чужое присутствие ослабевает, и Райли выдыхает, дрожащими ладонями закрывает лицо, стирая холодный пот. Его морозит, как при простуде, и он хотел бы, чтобы это была она – лихорадка бы многое объяснила. Но как бы не было воспалено сознание – общая картина всё равно складывается с ужасающей четкостью. Они пропустили то, как всё начало катиться в бездну, неотвратимо и быстро. Будто весь остров постепенно опрокидывается в солёную морскую воду, как Атлантида, под весом того ужаса, что вот-вот произойдёт. Джон возвращается к креслу. Взгляд – почти что нежность. Как тогда, когда Райли принёс ему мышку. – Мисс Грин расстроится, если ты исчезнешь, – кончик ножа упирается в мякоть ладони, пропарывает её, и это _больно_, но это то, что Господь учил их превозмогать. А Джон всегда следовал его заповедям, даже если _уже_ нарушил некоторые, оправдываясь тем, что всё это – часть великого плана, – и я тоже… Право, Райли, это не так страшно, как тебе кажется. И не так единственно верно, как кажется Джону. Райли следит за чужими действиями, даже если зрение чуть мутится, смотрит, как на чужом запястье распускается алое пятно. Живот подводит сильнее, и Флинн тяжело сглатывает, и от этого только хуже. К чужому запястью хочется припасть, и он неосознанно подается вперёд, дергается, как собака на привязи. Слова об Эрин ранят, но, наверное, не так сильно, как должны. Возможно, она была бы достаточно сильной, чтобы это пережить. Это эгоистично, но для большего, у него, кажется, уже совсем нет сил. Пастор подсовывает свою ладонь к чужому лицу, словно пытаясь накормить зашуганного щенка, что не раз и не два был обманут этим миром. И, возможно, Джон вновь обманывает его, даже если сегодня Райли Флинн узнал правду. В нос бьет запах крови, железистый и чуть кисловатый, и Райли хочет отвернуть лицо. И не может. Одно маленькое движение вперёд, и губы пачкает горячим. Желанным теплом, которого сейчас так не хватает. Ладони вцепляются в предплечье, притягивая ближе, так, чтобы можно было впиться в разрез, и Райли жадно глотает, чувствуя, как внутри что-то успокаивается. Как расслабляются плечи и проясняется зрение. Как выравнивается собственный пульс. Кровь кажется горькой, вяжет во рту, но благодаря ей он вновь может дышать. Мужчина не отшатывается после, словно его принудили совершить тяжкий грех, но медленно опускает чужую руку от лица, что сейчас перепачкано кровью, и выглядит невозможно разбитым. Он поднимает взгляд поблёскивающих неестественным светом глаз, и смотрит на Джона почти в упор, не отпуская чужой руки. Словно теперь боится, что тот его покинет, сбежит, оставив наедине с тем хаосом, что поселился в голове и тем чудовищем, что поселился под кожей. – И этот "дар" вы хотите преподнести всем? Нужно сказать что-то получше, сделать что-то, но он беспомощен, как человек, что видит тонущий корабль с берега. Ему не докричаться ни до кого – ему просто не поверят. И выбирая между пьяницей и убийцей и пастором, что умеет исцелять верой, жители острова выберут далеко не Райли. Даже если он сгорит заживо прямо перед ними. Это, должно быть, только укрепит их веру в справедливое возмездие. Ранка на подушечке ладони медленно затягивается, но _кровь_ остается. Остается и хватка Райли, словно он утопающий, а Джон – его круг. Только именно он и тянет своего бывшего служку ко дну. Их всех. Чужое тело почти горит, и в этом пожаре сгорает собственная уверенность в том, что это верно. – Посмотрите на меня, пастор. И подумайте, зачем нам это. Зачем Вам это, черт подери, а? Голос чуть дрожит, срывается, зябнет под собственной усталостью, но Райли старается барахтаться. Думает, что сказала бы Эрин на его месте. Что сказала бы мама. Они обе смогли бы найти слова получше, чем те огрызки мыслей, что выдает Флинн, но и правда старается сейчас. И ради них – тоже. И ради остальных, даже если большинству тошно или неловко на него даже смотреть. – Я… Я просто хотел всё вернуть, – голос сбивается и это не то же, что говорить проповедь. Это исповедь, настоящая и глубокая. Та, которая не звучала даже в исповедальне, – вернуть всё назад. К тому моменту, когда я совершил ошибку… Ты бы ведь тоже хотел этого, Райли? У тебя есть шанс начать новую жизнь, с новым смыслом. Джон смотрит на него побитой собакой. Со страхом. Тем, что удавалось долго скрывать. И чужое прикосновение, чужие слова, обжигают не хуже солнца. – В воскресную мессу мы все пройдём через это, – голос чуть проседает, и он знает, что умирать больно. Что дети не заслуживают такого, что _никто_ из них не заслуживает, – я… Это уже необратимо, Райли. Потому что вместо вина в графине, стоящем в церкви, кровь. Потому что она же стекает по пальцам Джона, пачкая ткань кресла и чужие джинсы. И это уже не исправить. Они оба сломаны, расколоты до самого основания теми сожалениями и той виной, что выпали на их душу. И сейчас Райли должен злиться. Обвинять. Кричать. Может, требовать ответов. Но он понимает. Наверно, так себя чувствуют священники, когда слушают признания своих прихожан в грехах. Или нет. Потому что чужие шрамы Райли чувствует своей шкурой. На него наваливается усталость, приходит на место голода, свинцовая и тяжелая, и, кажется, только благодаря ей он сохраняет трезвый ум и спокойствие. Так могут быть спокойны мертвецы или те, кто уверен, что ему нечего терять. Райли не знает к кому себя отнести – от того и от другого понемногу. – Я бы хотел, – сглатывает тяжелый привкус крови, – больше всего не свете хотел бы. Но я не могу. И ты, Джон, не можешь. Не таким путём. Потому что чужой план ужасает. Райли не говорит этого, но это точно отражается в его глазах, в сузившихся зрачках и тому, как пальцы на чужой ладони сжимаются сильнее. Вдох, и в нос бьет обилие запахов, непривычно сильных, таких, что начинает болеть голова. Выдох. Подобрать слова невыносимо сложно. Те липнут к небу плёнкой, которую всё никак не подцепить языком. Но Райли знает, что должен что-то сказать, потому что тёмные глаза его пастора взывают к ответу, к правде, что его освободит, и которой у него, Райли, нет. Он тоже не знает, что делать. Знает только, что должен попытаться предотвратить. – У меня нет другого решения, – потому что Джону надо верить хоть во что-то, иначе он просто рассыплется на части, – я…не знаю, что делать. Он смотрит на Райли, как смотрят люди на иконы в поисках ответа. Той самой истины, что требует душа. И Джон готов служить Райли Флинну, как служил Богу и ангелу, если тот выведет его из той тьмы, в которую пастор сам себя завёл. Райли отпускает чужую ладонь, и его собственная – липкая. Кровь хочется слизать, но он только сжимает пальцы. Жажда утихает, но, он уверен, только на время. – Нужно... Нужно повременить с этим. Мы что-нибудь придумаем, вместе, – мнет губы, хмурясь, – прошлое не вернуть и... настоящее может быть куда лучше. Слова кажутся дешевыми, поддельными, словно Райли разговаривает с террористом, что обвесил себя тротилом, и это всё не то. Потому что в такие слова нужно верить самому, а не сыпать их бессмысленной мишурой. – Я могу показать. Отсрочьте все это, и к субботе сделайте то, что посчитаете нужным. Пожалуйста, Джон. Может, если Райли не смог спасти себя, он, на крайний случай, сможет спасти кого-то другого. Показать жизнь, в которой ещё есть смысл, даже если кажется, что она разрушена. Свой, вот, он всё ещё ищет. Может, вместе найти будет проще. Чужие слова – новым смыслом. Тем, за который можно зацепиться, за которым можно спрятаться. И если придётся повременить с даром, то Джон повременит, потому что он не простит себя, если Милдред и Сара вновь пострадают от его решения. Если он снова выберет неправильный путь. Он кивает, соглашаясь с чужим предложением, Может, так будет лучше. Может, вместе получится выйти из той тьмы, в которой они оказались.

***

Райли никогда не ходил на вечерние мессы раньше – родителям хватало и утренних для своего успокоения, а сам он не рвался в дом Господа, как когда-то. Когда вера в мышку была сильнее сомнений. А теперь пришлось изворачиваться перед родителями, врать почти, от чего во рту оседал привкус горечи – он обещал себе, что это последний раз. Сложно утаить правду о том, чем стал их сын, и почему в комнате так плотно зашторены окна. Он бы хотел рассказать, только вот видеть ужас или того хуже – отвращение в чужих глазах будет слишком больно. Райли слышал биение трех сердец прошлой ночью через весь дом. Он так и не смог уснуть. Возможно, стоило снова пойти к дому пастора, но он не смог себя заставить – боялся, что в этот раз дверь закроют, пускай и знал, что это не так. Сердцебиение Джона было единственным, что не звучало, как призыв к действию. И теперь он был готов идти в церковь не только по просьбе матери. Свечи окружены цветным гало, но Райли точно знает, что звёзды выглядят в разы красивее – как распускающиеся в черноте неба цветы. И сейчас он смотрит только на монсеньора Джона. Не слушает, на самом деле, как и всегда, пропускает мимо ушей всё, что не считает важным, хотя интонации кажутся тревожными. Пастору будто самому тяжело передвигать эти монолиты текстов древних писаний, вплетать в них опасный и сладкий яд. Вечерняя месса проходит немного смазано. Словно видение, задержавшееся перед глазами на пару мгновений. Сложно вести за собой людей, когда ты сам постепенно теряешь веру в то, что раньше было для тебя всем. Джон смотрит перед собой и видит овец, в чьё стадо проник волк. Видит кровь на своих руках, и от этого больно. Запах ладана забивает лёгкие, и он же будто бы отравляет теперь. Он не имеет права здесь находиться. Вдох. Слова – гнилью, что опаляет собственную глотку. Джону кажется, что ещё немного и он сбежит, позорно оставляя свою паству. Но он продолжает, говорит. Ведёт взглядом, выискивая в толпе прихожан Райли. Словно свой новый ориентир в темноте. Их взгляды встречаются и не размыкаются до самого конца мессы, словно между их глазами натянулась нить. Райли чувствует в себе обязанность хоть так поддержать Джона, просто зная, что иначе тот вернется к единственно известному ему пути, с которого его столкнул Райли. Отвести взгляд – и всё исчезает, размывается, оставляя Джона одного. Он стоит рядом с алтарём, нервно перебирая пальцами. За дверьми – графин с кровью, Джон точно знает, что на следующий день стоит добавить немного той в вино. Но он обещал Райли повременить. И он ищет того глазами в дверях церкви, надеясь, что тот остался. Надеясь, что хотя бы Райли, в отличие от Бога, его не оставил. Глотку пережимает не только от страха, что этот выбор неправильный, но и от жажды. Райли кивает родителям, показывает, что чуть задержится в церкви – те не протестуют, будто одобряют даже. Видимо, надеются, что святой отец вытянет его из тьмы. Не зная, что тот любящими руками утягивает в бездну всю паству. Люди уходят, и Райли идёт против редеющего потока, прямо к алтарю. Еще не зная, что будет говорить – ему никогда не приходилось кого-то спасать, помогать найти в жизни новый смысл. Как он мог, если был не в силах помочь себе самому? Эрин окликает его от дверей, и он машет ей рукой. Та улыбается – коротко и грустно. Ей он тоже, кажется, не в силах помочь. – Как Вы? Мнет губы, пытаясь подобрать слова, смотрит на отблески свечей в чужих тёмных глазах – те пляшут, словно падающие в темноту звёзды. – Вы... выглядели сегодня тревожно. Но может, заметил только я, – пожимает плечами, – зрение будто острее теперь. И слух. Они остаются одни – два потерянных во тьме не человека. И в чужих глазах Джон видит _надежду_, своё возможное спасение. И тянется за ним, как утопающий тянется к спасательному кругу. – Всё это… дар ангела, – улыбка выходит чуть кривоватая, потому что теперь он не был уверен в том, что подобный дар оценили бы остальные. Он ведёт взглядом по чужому лицу, перетекает за него – на огни свечей, столь яркие, что, кажется, ещё немного и они его ослепят, – красиво, правда? А что касается меня… Ему приходится взять небольшой перерыв на пару секунд, потому что говорить правду, оказывается, тяжело. Тяжелее, чем ложь, в которую ты веришь. – Меня терзают сомнения, – рука опускается ниже по собственной груди, ложится на живот, что сводит болезненной судорогой. Кажется, стоило выпить крови перед мессой, но Джон так и не смог прикоснуться к графину или попросить Беверли – это казалось сродни нарушению клятвы. Брачную он так и не дал, а обещание, данное Райли, казалось почти таким же важным, – касательно… причастия. То вино, что я разливал по бокалам… Он мнётся, оборачивается на дверь, что ведёт в кладовку. – В нём была кровь ангела. Она позволила Лизе подняться с коляски, а Милдред вновь вернуться к нам, – и ему больно от мысли, что весь эффект сойдёт на “нет”, – она же отняла у Эрин Грин ребёнка. И дала тебе второй шанс… Я… Свечи вокруг будто поют – свет расходится плавными волнами, как круги на воде. И правда красиво. Раньше он вообще мало смотрел по сторонам – жизнь била ключом, всё было масштабно, быстро, и ему некогда было смотреть на мелочи, потому что каждый день был как последний. А теперь он разглядывает мелкие морщинки в уголках чужих глаз, пока слушает. Не перебивает. Показывает, что все сомнения, все _собственные_ мысли Джона важны для него – те по кирпичикам могут выстроить дорогу из этого медленно вскипающего котла. И если благими намерениями всегда выложена дорога в ад, может, назад можно выбраться, если их отринуть? Движение рук тоже не остаётся незамеченным, вкладывается в голову вместе с остальными кусочками пазла – Райли неосознанно повторяет, ведет к животу, и только после понимает значение. Голод. Он и сам его чувствует, но пока что не так явно и назойливо – он едва ощутимо скребётся где-то под ребрами, тянет, не давая забыть, кем стал Райли. Может, в этом он сможет помочь пастору. Как только чуть наберется смелости. Шаг вперёд, ближе, сокращая расстояние, и он подхватывает чужие слова, продолжая, не дает этой мысли угаснуть и потонуть в ещё больших сомнениях. – Вы хотели как лучше, – говорить горько, но Райли говорит, – хотели дать каждому чудо, это не преступление. Даже если чудес на самом деле не бывает. Даже если желание спасти кого-то означает желание спасти себя самого. Джон сжимает ткань рубашки, чувствуя, как резь в животе усиливается. Он слышит, как громко звучит чужое сердце. Хватается за этот стук, чтобы хоть как-то успокоиться, услышать в нём новую молитву. В этот церкви нет никого, кто мог бы его понять так, как теперь понимал Райли. – Но дальше будет только хуже, – в речи одни плоские клише, и Райли спотыкается о собственные слова, никогда не умевший говорить так складно и певуче, как монсеньор Прюитт, даже когда, будучи служкой, изо всех сил пытался копировать его мягкую речь, – подождите с кровью и причастием. Если передумаете – просто снова начнете добавлять в вино... Ангел же не торопит Вас? Флинну кажется, что он оступился на этом минном поле, потому что благоговейный страх перед той тварью вполне может заставить Джона передумать. – Я бы тоже хотел обратить время вспять, но все должно идти, как идёт, иначе это нечестно. Слова заканчиваются, иссекают, оставляя давящую пустоту вместо мыслей, и на замену им приходят действия: Райли склоняет голову на бок и вытягивает из кармана перочинный ножик – он помогал отцу с сетями пару дней назад и всё забывал выложить. Голод едва ли помогает стойкости или здравому смыслу. И если он, Райли, может помочь – он поможет. – Только не пугайтесь, так проще, чем тянуться. Вы поедите и мы поговорим. Он никогда не думал, что сможет с такой легкостью приставить нож к собственной шее, и это тревожный звоночек, о котором он тут же забывает. Острый кончик чуть давит, и кожа под ним расходится, растягиваясь и оголяя белесый нижний слой тканей. Затем чуть сильнее, пока не чувствует, как горячие капли скатываются к футболке. Опять испачкал. Джон вслушивается в слова Райли, как прихожане слушают его самого каждый день, и, кажется, у Райли куда лучше получается подбирать нужные слова, даже если сам он в них не уверен. Кажется, роль пастора теперь была Джону не по размеру. Словно он вырос из собственной шкуры, как вырастают дети из старой одежды. – Не торопит, ты прав, – потому что едва ли его ангел был настолько разумным, чтобы понимать, что его ручная овечка выбилась из стада. Но страх, подсознательный, вшитый под кожу, всё равно был. Но он исчезает, как исчезают и все остальные мысли, стоит только увидеть то, что делает Райли перочинным ножом. В нос ударяет запах крови, и Джон жадно вдыхает ртом, словно пытаясь уловить этот запах ещё сильнее, перекрыть им ноты мирры и ладана, которые теперь, скорее, вызывали в нём скорбь. Запах крови Райли Флинна вызывал в нём другие чувства. Те, что следовало бы подавить. Но он шагает навстречу, становясь почти вплотную. И чужая кровь для него поёт. Её запах проникает в мысли, и Джону приходится сглотнуть, потому что слюна становится вязкой. Так, наверное, ощущают себя хищные звери, видя перед собой желанную добычу. И Джону не хочется, чтобы Райли ощущал себя мясом. Он аккуратно касается пальцами чужого подбородка, чуть отводит голову в сторону, чтобы было удобнее. – Я…. – нужные строфы из писания не находятся, потому что происходящее все меньше кажется богоугодным, – Спасибо. Выходит чуть более хрипло, чем он планировал. Он припадает к чужой шее, как страждущий припадает к горлышку бутылки, чтобы наконец испить воды. И кровь Райли Флинна становится для монсеньёра сродни неё. Он жадно глотает, ведёт размашисто языком по коже, собирая алые бусины, и кровь заливает его подбородок, почти пачкает воротник. И это грязно, но от этого перестаёт так сильно сводить живот. Пастор склоняется над ним, нависает тёмной тенью, загораживая свет свечей, и взгляд от того – чернильно черный, удерживает так, что не вырваться, даже если бы Райли захотел, и по коже бегут мурашки. Это не так, как было с "ангелом" – тот разгрыз его шею до кровавых ошметков, подобно дикому животному, каким и являлся, и едва ли был так трепетно аккуратен, как монсеньор Прюитт, но Райли всё равно ощущает себя странно, словно во сне – не верится, что все это происходит с ними на самом деле. Стоило заранее подумать, как будет выглядеть и ощущаться такой способ кормления, но теперь он может только рассеянно гладить чужую спину, пока кровь, глоток за глотком, покидает его тело. Голова чуть кружится, но, кажется, большая кровопотеря для него теперь не смертельна, как и многое другое. По горлу скатывается влага, заполняя его. И Джон чувствует себя гораздо лучше, чем было до. Одна его рука продолжает держать подбородок, а вторая ложится на чужое плечо, невольно притягивая сильнее, словно мужчина может уйти. Оставить Прюитта наедине с собственными демонами. В тишине церкви и запахе ладана происходящее должно стать либо таинством, либо богохульством, но Райли Флинн не собирается спрашивать у Бога о правильности своих действий. Теперь он решит сам. – Я думал о том, чтобы снова к Вам прийти, – говорит, потому что стоять в тишине, терпя иссушение, становится невыносимо, – спросить совета или... не знаю. Находиться дома теперь сложно, но родители будут волноваться, если я не буду появляться. Голос совсем тих, мягок, словно Райли вот-вот заснёт. – Я мог бы иногда оставаться у Вас? – Спрашивает в пустоту, зная, что Джон сейчас не ответит, – пока не привыкну. Я принесу с собой настолки, может, если Вам тоже не спится ночами. Или... у моего брата есть приставка. Вы, наверное, пропустили момент, когда они появились. Он несет глупости, но мысли о том, что он сможет спокойно провести ночь, не покрываясь холодным потом от проснувшегося голода, кажется слишком заманчивой. Может, они и не станут друзьями, но свежим глотком воздуха друг для друга. Ноги начинают подкашиваться, заставляя Райли повиснуть на чужих плечах, и он судорожно стучит ладонью по чужой спине. – Всё, всё, – не дергается, чтобы не напугать, но точно начинает по-животному паниковать, совсем не уверенный, что сможет докричаться, – я сейчас упаду, пастор. Кровь дурманит, подобно благовониям, но слова Райли доходят до пастора кристально ясно, и, наверное, так и правда будет лучше. Им стоит держаться вместе. Джон аккуратно придерживает мужчину за спину, чувствуя, как он опирается на него, и отстраниться от чужой шеи невероятно сложно, но надо. И он не удерживается от того, чтобы оставить смазанный короткий поцелуй поверх разреза, словно благодаря за то, что Райли разрешил. Пальцы подрагивают, но последнее, чего хочется Флинну – ещё раз ткнуть Джона в то, какими чудовищами они стали. Райли уверен, он и так прекрасно помнит, каждую секунду, иначе бы не бежал от осознания правды так сильно. Райли знает, каково это – убегать, зная, что твой кошмар последует за тобой по пятам. – Конечно, Райли, я всегда буду рад видеть тебя на моём пороге, – даже в тот день он был рад, потому что Райли пришёл к нему, хотя веры в нём было едва ли на грамм, – в любое время и в любую ночь. Уверен, что мы найдём, чем себя занять. Они могли бы просто говорить, пока усталость не возьмёт своё, могли бы и правда поиграть в “настолки”, хотя Джон едва ли знал, как делать это правильно – вся жизнь и развлечения прошли мимо него. Может, теперь он сможет наверстать то, что потерял. Джон продолжает придерживать Райли, пока рана на шее не затянется до конца. И в этом есть что-то интимное, но эта мысль не задерживается в его голове надолго. Дыхание выравнивается, и пастор отстраняется. В тишине церкви впервые комфортно с того дня, когда Джон вернулся на остров.

***

К дому пастора Райли пробирается, как вор. Старается не попадаться на глаза соседям и знакомым. Будто его визит само по себе преступление, порочащее репутацию Джона. Как и коробка с простенькой настольной игрой, почти детской – фишки, кубик, карточки с заданиями и поле, по которому надо ходить. Дешевая пародия на монополию, которые можно было купить на заправках. Кажется, так она и появилась дома – после семейной поездки на континент, когда-то давно, Райли тогда был совсем колючим подростком. Те времена прошли, истаяли и потеряли ценность, как и воспоминания – так затирается старая фотопленка. А потрепанная в уголках коробка осталась, и держать её в руках снова – странно. Может, об этом он тоже расскажет монсеньору, если снова не струсит перед правдой. В нагрудном кармане – плеер с маленьким динамиком, найденный там же, где и настолка. Можно было бы включить музыку на телефоне, но так, кажется, было бы атмосфернее. Райли стучит, достаточно долго и громко, чтобы его заметили. Последний раз, когда он зашел сюда без разрешения, закончился кровавой баней и условной смертью. Он всё же толкает дверь – та не заперта – крепче зажимает плоскую коробку под рукой, переступая порог. Внутри тепло, и неяркий свет создает в воздухе мягкую пульсацию. Где-то далеко кричит ночная птица, но мужчина безошибочно точно поворачивает голову в её сторону. Ожидание томительно, особенно теперь, когда цель его неясна. Джон слышит стук, сидя на диванчике, и в руках более нет привычного писания, словно прикоснуться к нему сейчас – всё равно, что попытаться вновь обмануть себя. Воротник остался на тумбочке в спальне, и находиться без него странно, но едва ли Прюит мог бы носить его и дома. Особенно, когда ждал гостя, который вёл его всё дальше по извилистой тропе подальше от веры. Взгляд с интересом ведёт по коробке, и пастор коротко неловко улыбается. Раньше подобным он не занимался – из развлечений он предпочитал книги, а самой главной из них была Библия. И сейчас, в шаге от того, чтобы попробовать что-то новое, он чувствует себя ребёнком. Коробка остаётся на столике возле кресел, и Райли чуть неловко трёт шею. И тут же одергивает пальцы, когда те касаются тонкого, почти зажившего шрама, помеченного поцелуем, как благословением. – Я не знал, едите ли вы фастфуд, но взял чипсы. – Ни разу не пробовал, – Джон нервно трёт шею, но отказываться от чужого предложения не собирался. Раз уж они собирались искать новый смысл в том шансе, что дал им Господь… Мысль обрывается, стоит монсеньёру вспомнить, что ничего богоугодного в произошедшем не было. Пальцы нервно обводят ворот домашней футболки, и мужчина приподнимается, чтобы взять в руки коробку с игрой, он вертит её, рассматривая простенькую упаковку, – хотя видел, что детям, вроде, нравится. Это тоже детская игра, верно? Смех выходит тихим, словно подобные игры им уже давно не по возрасту, но едва ли Джон имел что-то против. – Тебе придётся учить меня, я ни разу не играл. Своих детей… Он замолкает, потому что сказать “Своих детей у меня не было” было бы лицемерно. Но он упустил все возможности сыграть с Сарой в подобную игру. Видеть пастора в чем-то домашнем непривычно, словно часть того дара убеждения, той ауры человека, что может указать нужный путь, рассеивается, как туман под солнцем. Монсеньор Прюитт выглядит уставшим, посеревшим, словно прожитые года вновь давят на помолодевшие плечи. Взгляд неосознанно ведет к тому месту, где пару дней назад было темно-багряное пятно крови, а теперь лишь чистый паркет. Интересно, убиралась здесь Кинн или сам пастор? Пальцы трут шею, цепляются за мелкую вереницу шрамов от зубов – те вот-вот истают, заживая. Райли усаживается прямо на пол, скидывая полупустой рюкзак с плеч. – Я покажу как. Самому бы вспомнить только, инструкции там давно нет, – мужчина "по-турецки" подгибает под себя ноги, упираясь локтями в колени. В голосе звучит смущение, – мы с братом играли с родителями, так что можно считать, что она для всей семьи. Слышать чужой смех, почему-то, приятно, и Райли всё больше убеждается, что человек перед ним живой, дышащий, представляющий собой куда большее, чем проповеди и вера. В доме всё ещё витает церковный запах, но поверх него – что-то неуловимо домашнее, как выпечка или кофе, который отец любил варить по утрам, как был моложе. Мысли вновь и вновь возвращаются в прошлое, словно по накатанным рельсам, замкнутым в круг, и Райли устал от них отмахиваться. Мысли никогда не обращаются вперёд, потому как смотреть в пустоту – страшно. Флинн тянется, чтобы снять крышку с коробки, и их пальцы неловко сталкиваются. От чуть напитавшегося влагой картона пахнет солью, но фишки, кубики и картонная "карта" кажутся навредимыми. – Мы с братом всегда боролись за красную фишку, из-за... Долго будет объяснять про мультфильмы и черепашек, но для нас это была трагедия, – Райли рассматривает мультяшного зайца на крышке коробки, – я всегда уступал в итоге. Не знаю, почему. Можете выбрать любую. Райли делится с ним своим прошлым, и Джон слушает, жадно, улавливая каждую деталь, словно боясь не услышать. Потому что это не исповедь, это куда более лично. Чужие пальцы тёплые. И это делает ночь чуть менее холодной. – Думаю, это нормально в семьях, где больше одного ребёнка. Старшие и младшие часто конкурируют между собой. Мне, к сожалению, подобное почти не знакомо, – пастор опускается на пол напротив Райли, и сидеть на полу странно, потому что обычно он не дурачился, но теперь, наверное, можно было позволить себе и такое. Мужчина достаёт из коробки пару фишек, красную и синюю, первую он ставит рядом с Райли, а вторую – рядом с собой, – Моя сестра умерла, когда мне было восемь, я почти и не запомнил её. Кроме того, что она была значительно ниже меня ростом. Полиомиелит забрал её. Возможно, получили он тогда благословение ангела, этого бы не случилось. Возможно, Элис бы прожила долгую жизнь, наполненную радостями. Мужчина раскладывает поле на полу между ними, чтобы хоть чем-то себя занять. И после вытаскивает карточки и кубики. В его широких ладонях последние выглядят особенно забавно – совсем небольшие. И Джон чувствует, что ночь под крышей этого дома впервые пройдёт спокойно, без страха или паники, без желания сделать всё как можно скорее, чтобы все получили благословение. Может, то и вовсе не требовалось им более. – Мне жаль, – коротко, потому что нужных слов не находится. Райли поднимает ладонь, чтобы похлопать пастора по плечу, но та замирает, словно касание растревожит старые раны, и мужчина сжимает пальцы, опуская её, и прокашивается, уводя взгляд, – уверен, ты был хорошим... хорошим братом. Райли выдыхает, вертит в пальцах фишку, застревая в своих мыслях перед тем, как осознать. Красная. Улыбка наползает на лицо, и он прячет её, сжимая губы. Приятно знать, что тебя слушают и слышат, даже если ты говоришь скучные глупости – Райли растерял то красноречие, которым щеголял на континенте. Фишка согревает пальцы. Другой рукой он вытаскивает из кармана плеер, о котором чуть не забыл – мысли утекли совсем не туда. Он старается держаться в настоящем, цепляется за фигуру монсеньора, как за якорь, как за блеск маяка в шторм. Он не мог найти в вере прощения и спасения, но искал в других людях причины оставаться на плаву. – Я не помню, какие здесь песни – что-то из попсы или бунтарского панка. Нашёл на дне шкафа, – щелкает затёртыми кнопками, и из маленького динамика едва слышно льется музыка, ненавязчивым белым шумом разбивая тишину, – это... Хозиер, кажется? Я, похоже, одалживал его Эрин когда-то. Становится уютнее, и Райли, наконец, расслабляет сведенные будто судорогой плечи, ерошит короткий ёжик волос, прикидывая, как сыграть без знания всех тонкостей правил. Комнату заполняют звуки песни, и Джон вслушивается в строки, почти неслышные, и мягкая улыбка сама появляется на лице. – Да, я явно ощущаю влияние мисс Грин, – мелодия звучит спокойно, менее заунывно, чем хор и Прюитт находит в том особенное удовольствие, – стоит отдать должное, вкус в музыке у неё хороший. Райли тоже прислушивается, беззвучно шевелит губами, вспоминая строки песни. – Мне тоже нравится. Она бы точно посмеялась с того, что я откопал эту древность. Разговор сворачивает к правилам игры: Райли, чуть спотыкаясь, рассказывает то, что помнит о фишках, кубиках и карточках, и в конечном итоге у них и правда получается начать. Флинн не стремится выиграть, скорее просто наслаждается спокойствием, тихими разговорами и тихой же музыкой. Песни сменяют одна другую, так же медленно плывут и мысли. Их пальцы сталкиваются над полем, и руки у Джона совсем тёплые и чуть шершавые. Райли всё чаще ловит себя на том, что разглядывает пастора, непривычно мягкого и тихого, домашнего, такого, каким он никогда не был на службах. И, кажется, Райли Флинн откровенно продувает этот раунд – его фишка отстает на пять клеток. И, почему-то, ему все равно тепло, как никогда до этого.